Идеальная доза безумия

Медсестра стучит пальцем по шприцу, профессиональным, отточенным до автоматизма движением загоняет мне в вену иглу, нажимает на поршень. Фентанил – это волшебство, запаянное в небольшую ампулу. Он приносит благословенное облегчение. Он затуманивает рассудок. Он заставляет отцвести огненный цветок, выжженный на моем плече. Он способствует наступлению сна. Он вызывает эйфорию. Он вызывает привыкание. Мой психолог говорит, что подобные последствия передозировки опиатными анальгетиками – нормальны. И я, как врач, должен это понимать. Она говорит, что мне нужно больше отдыхать. И я, как врач, прописал бы при подобном случае то же самое. Она говорит, что как только я пройду все восстановительные процедуры – она подтвердит мою лицензию. Она держит в ярко-наманикюренных пальчиках папку, на которой стоит мое имя. В ней – все диагнозы. В ней - поименное перечисление чудовищ, поселившихся в моем рассудке. Она говорит, что война для меня закончилась. Афганистан нужно оставить в Афганистане. Наслаждаться мирной жизнью. Больше общаться с людьми. Мне кажется, стоит проверить легитимность ее диплома. Или отправить в зону боевых действий. Как крепко ты будешь спать после всего, что увидишь? Сможешь ли ты спать? Пуля, попавшая в плечо, была самым болезненным опытом в моей жизни. Боль ощущается как взрыв, как яркая вспышка света. Говорят, что физические страдания – ничто перед моральными. Не верьте. В этих людей, очевидно, никогда не стреляли. Особенно из винтовки L85. Начальная скорость пули – ноль целых шесть десятых миль в секунду. Прицельная дальность – ноль целых три десятых мили. Калибр – ноль целых два десятых дюйма. Я это знаю, потому что сплющенный кусочек металла лежит в жестяной коробке. В ящике стола. «На удачу», - сказали мне при выписке из госпиталя. Я предпочел бы кроличью лапку. Я вернулся из Афганистана две недели назад. Я не спал уже две недели. Мой психолог говорит, что бессонница это просто симптом. Мой психолог советует мне прислушаться к своему телу. Мой психолог отправляет меня на сеансы групповой терапии. Здравствуйте, меня зовут Джон Ватсон и я не могу спать, потому что мне снится невыносимая бесконечность неба Афганистана. Мне снятся глаза талиба, из-за которого моя левая рука функционирует хуже правой. Мне снится, что меня убивают. Снова и снова. Меня зовут Джон Ватсон и мой психолог ни хрена не понимает в посттравматических стрессовых расстройствах. В туалете над раковиной висит зеркало. Я смотрю на грязные разводы. Как будто мое лицо покрыто абсурдным узором меток, которые какой-то безумный хирург нарисовал перед началом операции. «Сделать надрез здесь». Сквозь неплотно прикрытую дверь я слышу негромкий гул голосов. Они дошли до рассказов о забавных происшествиях во время службы. «Смех поможет вам снять пережитый стресс». Что смешного может быть на войне? Я провожу пальцем по стеклу. Слышны редкие хлопки. Они дошли до «поаплодируем Тони и его замечательному рассказу». На меня веет холодом, и чья-то тень проскальзывает в помещение. Я пытаюсь разглядеть ее в грязной поверхности зеркала. Еще один сбежавший от цикличности бесполезных вопросов и лживых ответов? В круг света, отбрасываемой тусклой лампочкой, выходит мужчина. Он с самым брезгливым выражением рассматривает окружающую действительность туалета, забавно приподнимая брови, словно бы удивляясь, что я так долго выдержал нахождение здесь. Дорогой костюм. Волосы зачесаны назад, руки сцеплены в замок. Я встречаюсь с ним глазами. Он подходит совсем близко, заставляя мои рефлексы захлебнуться криком, вынуждая меня повернуться к нему лицом, сделать хоть что-нибудь. Но я не могу. Я наблюдаю за его приближением сквозь паутину трещинок на стекле и считаю секунды. Он не отводит глаз. Он не моргает, не прерывает зрительного контакта ни на секунду. Он почти обнимает меня и опускает в нагрудный карман рубашки белый прямоугольник. Я не дышу уже пятнадцать секунд. Я загипнотизирован его плавными движениями. Я пытаюсь вспомнить, видел ли я его раньше. Он наклоняется совсем близко и шепчет, заставляя поморщиться от навязанной мне близости, но оказывающимся неспособным эту близость прервать. Он шепчет: - Позвони мне. Разворачивается и уходит танцующей походкой. Не оглядываясь. Я выдыхаю. Только закрыв за собой дверь в квартиру, проверив все замки, усевшись в кресло, дождавшись момента, когда сердце перестанет выстукивать аритмичную мелодию где-то в горле, я проверяю карман. Я верчу в руках визитку с написанным от руки номером телефона. «Джим Мориарти». Просто имя, ничего больше. И ряд цифр, выведенный аккуратным каллиграфическим почерком. Я откладываю ее в сторону. Я стираю с пальца чернильный след, непонятно как там оказавшийся, и раздумываю над открывающимися вариантами. Возможно, стоит что-то поменять в моей жизни? Один из советов всезнающего психолога – найти соседа по квартире. «Установить социальные связи», - как она это называет. Возможно, стоит попробовать? Шерлока Холмса я встретил через три недели после возвращения из Афганистана. Я не спал три недели. И я слишком устал, чтобы сопротивляться бурлящему потоку его неуемной энергии. Меня закрутило в водовороте, прожевало и выплюнуло на порог квартиры на Бейкер-стрит. И мне ничего не оставалось, как сделать шаг навстречу. Шерлок нависает надо мной, сидящим в кресле, и возбужденно рассказывает про убийц прошлого. Про Эндрю и Эбби Борденов. Он приводит пять теорий, согласно которым их действительно убила Лиззи. И две – что в действительности она невиновна. Он перечисляет погодные явления, температуру воздуха, вес топора и биографию каждого из судей. Иногда он с таким восхищением говорит о загадочных преступлениях, что мне становится любопытно – способен ли его заинтересовать человек, не планирующий совершать двойное или даже тройное убийство особо изощренным способом? - А ты знаешь, - говорит он мне низким рокочущим голосом, - что в Великобритании за последние сто пятьдесят лет нераскрытыми остались тысяча сто сорок три убийства? Эксперимент по адаптации в обществе проваливается. Я бы еще поспорил, кому из нас двоих в большей степени нужна помощь по установлению межличностных взаимоотношений. Шерлок лучше всех понимает, что именно гложет меня по ночам, что мешает мне спать, что заставляет мой разум исчезать в черной дыре хаоса. - Ты – адреналиновый наркоман, - сообщает он мне как-то за завтраком. Я сплю как младенец. Каждую ночь я умираю и рождаюсь вновь. Я чувствую себя живым. Но я знаю, что подобное не может продолжаться вечно. И уверяюсь в этом еще больше, когда Шерлок восхищенно рассказывает о Мориарти. О Джеймсе Мориарти. Он одержим. Он очарован. Он говорит, что нашел человека, равного ему в интеллекте. А я держу в руках потрепанный кусок плотной бумаги, который сохранил по неизвестным соображениям, и думаю: - Каковы шансы, что в Лондоне живут два человека по имени Джеймс Мориарти?