Чем заканчиваются все дороги? - II

      …и шагнула на свет, и даже отчего-то почти не удивилась, увидев в дальнем углу, за столом у окна, Иорвета в компании двух незнакомых эльфов. Вместе с волнением, накатившим на нее, как локомотив, которое ей усилием воли кое-как удалось в себе усмирить, она к своему великому изумлению почувствовала какую-то странную легкость. Такое чувство бывает, если очень долго спорить с самим собой, нагромождая вопросы, кажущиеся неразрешимыми, ворочаться без сна – а потом обнаружить, что, по сути, спорить-то было и не о чем.       Все трое эльфов держались наособицу, с безразличным, непроницаемо-гордым выражением на лицах. Все трое хранили молчание, всем своим видом, казалось, подчеркивая отстраненность не только от публики, сидевшей в корчме, но и друг от друга тоже. Все трое были хорошо и дорого, по специфической эльфской моде, одеты; перед всеми тремя стояли кубки, над которыми клубился пар; по всей видимости, с травяным отваром, который считался у людей самой что ни на есть национальной эльфской кухней и который – Алиса знала это точно – был настолько отвратителен на вкус, что пить эту травяную бурду по доброй воле можно было разве что только на спор… Ни один из троицы к своему кубку даже не притрагивался. Они сидели в небрежно-изящных позах, посверкивая кольцами в мочках ушей и перстнями на пальцах, изредка обводя публику скучающими взглядами. Иными словами, вся троица являла собой эталон богатых, зажиточных, надменных и пропитанных снобизмом и пафосом Aen Seidhe, проживших не один десяток лет в сытом, богатом городе, не знавших ни погромов, ни голодных зим в лесу.       «А все-таки есть в этой наглости некий шик!.. В этом ему не откажешь», – успела подумать Алиса, пока остальные музыканты давали Лэссеру на них настроиться.       Конечно, Алиса понимала, что, вот так взяв и заявившись к ней в корчму, Иорвет вообще-то мало чем рисковал. Он, очевидно, даже не сомневался в мощности иллюзии, которую видели вместо его изуродованного лица абсолютно все, кроме самой Алисы. И уж точно эльф был уверен, что в корчме нынче вечером вряд ли сыщется достаточно могущественный чародей-параноик, подозревающий всех в мировом заговоре и прощупывающий каждого на предмет наложенной личины. Знал Иорвет, без сомнения, и то, что представители Старших рас на Алисиных, выступлениях здесь, в Понт Ванисе – явление более чем обычное, не вызывающее подозрений.       Так же, как знал он и то единственное, что переводило отсутствие всякого для него риска в разряд «почти что». И вот как раз это-то и заставляло Алису бурлить, как закипающий самовар, повторяя про себя: «Нет, ну надо же, каков наглец!» Но – чего греха таить – это же и совершенно ее обезоруживало… Так, что почему-то хотелось смеяться.       Потому что это «единственное» было – сама Алиса. Уверенность эльфа в том, что она ничего не сказала ни Лэссеру, ни единой живой душе вообще; что она, глядя сейчас со сцены прямо ему в лицо, не выдаст - эта уверенность, судя по всему, не знала ни секунды сомнений. И, хотя Алиса и не была больше той испуганной мямлей, которую эльф знал 5 с лишним лет назад, он, конечно же, по-прежнему читал ее, как открытую книгу; и было бы глупо зачем-то притворяться самой перед собой, будто это не так.       Так же, как было глупо убеждать себя, что за прошедшие годы все изменилось. Что у Иорвета больше нет над ней власти… Врать больше нет смысла, думала Алиса, вновь и вновь повторяя себе: «Возьми себя в руки, в конце-то концов», - но взгляд ее вновь и вновь останавливался на столике у окна, так, словно его тянули за невидимую нитку…       Да, обманывать себя больше смысла не было. Ей достаточно было лишь вспомнить ту недавнюю ночь, когда Иорвет влез к ней в окно, словно вор или убийца, как внутри ее души начинал кружиться горячий, разноцветный вихрь... И не вспоминался уже ни тот нелепый разговор, полный угроз, ядовитых нападок и прочей чепухи; ни то, зачем именно приходил к ней бывший бандит и предводитель скоя'таэлей, а теперь вот, извольте – «серый кардинал» и шпион… Сейчас, сегодня, все это казалось невообразимо далеким, не имеющим к ней, Алисе, никакого отношения. Теперь четко помнилось лишь одно: как эльф обнимал ее, держа в своих руках, как прижимал к себе и шептал, зарываясь словно невзначай лицом в ее волосы, что-то путанное, успокаивающее… Как бы ни отпихивала она от себя это чувство, как бы ни старалась зарыться обратно в свою повседневность, в свои обязательства и теперешнюю жизнь, в свою гордость, наконец – всё, конечно же, было бесполезно. Всё не просто воскресло в ее душе; это «всё» и не думало умирать. Оно просто лежало, приваленное на все эти годы всяким барахлом суеты и тревог, лежало и спокойно ждало своего часа… Тут же, словно иголкой, укололо: «Боги, боги мои, а ведь Лэссер был тысячу раз прав тогда, в ту ночь! Господи, какая же я дрянь… Зачем я во все это лезу», - лихорадочно думала Алиса, расхаживая по сцене взад-вперед, обмениваясь отрывистыми фразами с чародеем по поводу света в зале и порядка песен.       И прямо-таки кожей чувствовала, как Иорвет смотрит на нее из полумрака зала… И вдруг куда-то провалились и стыд, и страх, и все прочее, лишнее и ненужное. С ней словно что-то произошло; будто нашлось, наконец, в этом мире колдовство, на нее, Алису, подействовавшее. Колдовство прямое и неодолимое, как удар… Ей вдруг стало казаться, что стоит ей чуточку подпрыгнуть, и ноги оторвутся от земли, и она будет носиться под потолком корчмы так же, как и музыка, которую уже извлекал господин Кайметтер из своей божественной скрипки…       Она закрыла глаза и запела. А когда открыла, увидела все то же лицо за столом у окна, освещаемое теперь огоньком трубки. Лицо, рассеченное шрамом, остававшееся всё таким же бесстрастным; но в глубине единственного глаза разгорался теперь такой знакомый Алисе шальной огонек – насмешливый, чуточку безумный, словно подначивающий на какую-то дикую, хулиганскую выходку.       Алиса на минуту развернулась спиной к залу, негромко переговариваясь с Лэссером и остальными, уверенная, что по лицу ее невозможно прочитать ровным счетом ничего; что держится и выглядит она ну совершенно так же, как и всегда… Затем они сыграли пять или шесть песен подряд, не прерываясь.        Иногда во время концертов Алисе нравилось представлять, какие лица были бы у музыкантов, скажем, из группы The Dead South, услышь они свою музыку в исполнении человеческой женщины и нескольких существ, людьми определенно не являющихся; музыку, положенную на совсем другие слова другого языка, исполненную на диковинных инструментах, обработанную самой настоящей, безо всяких фокусов, магией... Мешанина мелодий в Алисином репертуаре была дикая; от Джонни Кэша до Дэвида Боуи; были романсы, были какие-то малоизвестные мелодии из Алисиной земной жизни, сочетавшие и блюз, и фолк-рок, и все сразу; были сворованные целиком мрачно-скоморошеские сказочки «Короля и Шута». Досталось даже группе Muse, из песни «Uno» которых Алиса с Айлем сделали чувственное танго с немудрящим, весьма откровенным текстом… Алиса порой тешила себя мыслью, что нигде, ни на одной сцене ее родного мира ей бы такое с рук не сошло. Откровенный плагиат, воровство даже без заявления на «кавер», да еще и сразу у стольких авторов – это, знаете ли, слишком даже для небольшого захолустного города, в котором она родилась, выросла и жила. А здесь, в этом мире, ее называют чуть ли не «великой», и уважительно шепчутся за спиной, и – платят, платят, платят… Она явно была не из тех здешних трубадуров, у которых деньги в кармане, что вода в решете; не успеешь их даже почувствовать – как их уже нет. А ведь были еще и концерты классической музыки Aen Seidhe. И выступления при дворе короля Танкреда Тиссена… И все же, каждый раз выходя на сцену, в глубине ее души что-то царапалось; кто-то гаденький тихонько, но до ужаса противно шептал внутри нее: «Обманщица!.. Воровка!.. Бездарь!» - и прочие, куда более обидные вещи.       Но сейчас, в этот вечер, противный голосок молчал. Алису словно подхватило могучей, страстной волной и понесло неведомо куда. В какой-то момент ей даже всерьез показалось, будто это и в самом деле ее песни; будто именно в ее душе они родились, в ее голове сложились и вызрели, и выпевал их теперь не ее голос – пело все ее существо, от кончиков волос до кончиков пальцев… Она смотрела куда-то в бесконечность поверх голов публики, но, стоило ей на минутку забыться, вынырнуть из этой медовой, наполненной гармонией бесконечности – как она тут же встречала взгляд Иорвета, прожигавший ее из полумрака насквозь, заставлявший сладкие мурашки бегать по ее спине вдоль позвоночника.       В перерыве, жадно глотая за кулисами чуть теплую, противную – но иначе было нельзя, опасно для голоса, - воду, она поймала удивленный взгляд Айля. Повела в ответ бровью, дескать: «Что?» Айль в ответ неопределенно пожал плечами. Зато Ниэллан не сводил с нее странного, вопросительного взора. Алиса даже не сомневалась, что он отлично знает, кто именно сидит сейчас в зале за дальним столом у окна… И то, как Ниэл на нее смотрел, ей совершенно определенно не нравилось.       Вошел Лэссер, мокрый и всклокоченный, как всегда во время выступления. Магическая обработка звука отнимала у него много сил. По лицу и шее мага стекали капли воды; видно, только что ходил умываться. Алиса вынырнула из своего зачарованного мира обратно в реальность, и в сердце ее тотчас же вновь неприятно толкнулась какая-то новая, странная, теплая жалость и… стыд.       Лэссер немного рассеянно обнял ее за плечи, легонько поцеловал в висок.       - Ты сегодня в ударе! - сказал он, слегка улыбаясь.       - Э… Да, - промямлила Алиса, тут же ощущая себя распоследней дрянью. – Новая программа никак не шла; вот, зато старая переродилась…       Почему-то ей показалось, что Ниэллан в ее словах уловил какой-то свой смысл. Он усмехнулся на одну сторону, отпил из своего кубка что-то, что пахло как подогретое вино со специями. Алиса выразительно на него покосилась, но промолчала.       Этот обмен взглядами не укрылся от Айля. Молодой эльф непонимающе нахмурился, но тут Ниэллан бесцеремонно схватил его в охапку и, не смущаясь снующих мимо них подавальщиц, сочно поцеловал в губы.       - Эй? Ты чего это?.. – рассмеялся Айль, шутливо пытаясь вырваться и явно в ту же секунду забывая то неясное и темное, что витало между Алисой и его любовником.       - Через час мы закончим выступление, - негромко сказал Ниэллан на Старшей речи, выдыхая слова прямо в Айлевы мягкие губы, - и только попробуй мне сказать, что у тебя были какие-то планы…       Алиса, закашлявшись, отвернулась. Лэссер улыбнулся понимающе и немного снисходительно.       В отличие от чародея, Алиса почему-то никак не могла к этому привыкнуть. Она жила бок о бок с эльфами уже который год; она прочла об их культуре и обычаях кучу книг; она любила обоих своих друзей и по-своему ими гордилась – но, стоило ей увидеть воочию их объятия, поцелуи и подчас откровенные, игривые ласки, она все равно неизменно смущалась, даже краснела; тотчас же страшно стыдилась такой своей реакции и от этого даже бесилась, но, черт возьми, это было сильнее нее. Она корила себя, повторяя вновь и вновь, что эльфы правы, что нет у любви ни пола, ни возраста…       «Ни видовых различий», - ехидно добавлял кто-то в ее голове.       И тут же, как ожог души, горячий и сладкий, воспоминание: « - Нет тут ни d'hoine, ни seidhe…»       Она на секунду замерла. И вдруг увидела, словно наяву, лицо Иорвета. Его чуточку шальной, горящий взгляд…       И все вокруг снова исчезло. Потеряло реальность, сделалось не более, чем декорациями и статистами. В голове ее всплыло откуда-то давно позабытое выражение: «В омут головой…»       Усилием воли вернув своему лицу деловитое, собранное выражение, она хлопнула в ладоши, привлекая внимание куривших в сторонке скрипача и барабанщика.       - Так, - сказала она, и голос ее прозвучал, как ей казалось, безукоризненно буднично. – Теперь играем всякие розовые сопли. Растормошить мы их растормошили, надо теперь, чтобы тетки пустили слезу, а мужики им коленки под столом гладить начали… Вы пока еще перекурите, Лэс, ты тоже отдышись еще. Мы с Айлем пойдем, зарядим пару романсов, слезу из них выжмем. Потом, для экзотики, парочку эльфских баллад, самых простеньких. Давайте сразу решать, каких. Ну, а потом нытье всякое, и эту, от которой у Ниэла оскомина, тоже. Всем всё ясно?       В ответ раздалось неопределенное, но согласное бормотание.       На секунду ощутив к самой себе отвращение, Алиса обняла Лэссера и быстро, обыденно поцеловала в уголок губ, как делала сотню раз до этого. Он, возвращая поцелуй, провел рукой по ее волосам.       - Ну, я пошла, - сказала она зачем-то.       И шагнула, как ей после казалось, в другую реальность.

****       - Ну ты даешь сегодня, - сказал Лэссер, глядя на нее с каким-то новым, ошарашенным выражением.       Алиса, взъерошенная, опустошенная и счастливая, сидела на лавке за «их» столиком, расположенным ближе к кухне, и ощущала себя так, будто полчаса назад не на сцене пела, а занималась любовью. Она глотала подогретое вино из кубка, заедая его пряной свининой с овощами, совершенно не ощущая вкуса ни того, ни другого. Напротив них с Лэссером сидели какие-то слегка ошалелые Айль и Ниэллан; по другую руку Алисы, рядом - господин Кайметтер, допивавший уже вторую кружку пива. Обычно немногословный ни в чем, кроме того, что касалось непосредственно музыки, краснолюд теперь был сам на себя не похож.       - Да уж, что есть, то есть! Мазель Алиса, вы, язви вас в душу, сами себя превзошли! До чего ж это у вас лихо вышло с эльфярой этим надутым, ох, простите, парни… - он осекся, несколько смущенно покосился на лютнистов. – Ну и морда же у него была, когда он на сцену поднимался! Хоть стой, хоть падай… Да и это, мазель Алиса… Сколько ж, значится, там в его мешочке-то было?.. – краснолюд хрипловато рассмеялся и сочно хлопнул себя руками по бедрам.       Алиса как-то несколько рассеянно улыбнулась.       - Достаточно, господин Кайметтер… Достаточно, - ответил вместо нее Айль. И вдруг фыркнул в свой кубок.       - Нет, ну я до сих пор поверить не могу, что ты на это решилась!       - А я до сих пор поверить не могу, что вы не сбились, - вдруг сказал Лэссер менторским тоном.       - Да ладно тебе, Лэс, - прогудел в свой кубок Ниэллан. – Отлично же вышло. На кураже…       - Вам бы всё «на кураже», - сказал чародей. – И потом; что было бы, если бы он выиграл? Вы хоть помните, что именно он попросил?.. И вообще; не кажется ли вам, что это довольно странное, гм, для аристократа Aen Seidhe пари?..       Айль покосился с него и вдруг сказал с непередаваемыми нотками эльфского пафоса с голосе:       - Позволь уж нам с Ниэлланом судить, что странно, а что не странно для аристократа Aen Seidhe!       Ниэллан положил руку ему на плечо.       - Брось, Айль… - Я всего лишь выразил свое удивление, - миролюбиво сказал Лэссер, выставляя руку ладонью вперед. – Так же, как, думаю, могут его выразить еще и многие другие…       - Да уж, все это действительно странно, - сказала Алиса, ни на кого не глядя. Тон Лэссера разбивал ее эйфорию, как ничто другое, наводя на нее смутное беспокойство и заставляя…       …мысленно ругать Иорвета, на чем свет стоит.       …для начала она спела «Я словно бабочка к огню…», отлично зная, как действует на людей ее голос, сильный, богатый оттенками, делающий любой душещипательный романс «тяжелой артиллерией». В зале сразу смолкли разговоры, гул и смех.        Она не смогла бы сосчитать, сколько раз пела здесь эту песню, выдавая все эти нежные, страстные и печальные интонации уже почти машинально, не чувствуя почти ничего – разве что удовлетворение от особо удачного пассажа или досадуя, что где-то «не дожала»; подобно тому, как опытный актер, в сотый раз умирая на сцене, успевает, повернувшись на секунду спиной к залу, ругнуться сквозь зубы на осветителей, неправильно давших свет… Но теперь, сегодня, все было по-другому.       Она пела. Это был ее концерт, ее личный триумф. Она проживала каждую ноту всеми клеточками своего тела. И все это было – лишь для одного человека в зале.       Который человеком вовсе не был.       Который сидел все в той же небрежной позе, откинувшись на высокую спинку стула и сложив руки на груди, в своей излюбленной манере. И который смотрел на нее, Алису, не отрываясь и уже, казалось, даже не пытаясь этого скрыть.       Его спутники тоже перестали выглядеть, словно статуи. Перед ними уже стояли тарелки с какой-то снедью и, кажется, бутылка вина. Один из них слушал, склонив голову на бок, с какой-то недоверчиво-удивленной улыбкой, и изредка бросал косой, вопросительный взгляд на своих… товарищей? Сослуживцев? Сообщников?       А к Алисе откуда-то пришло чувство, что все, что бы она сейчас ни сказала и ни сделала, будет единственно правильным, истинным и верным. Все решения приходили словно откуда-то извне, а не рождались внутри ее головы в результате мучительного, лихорадочного внутреннего диалога, как оно бывало обычно... Время от времени возникало нечто похожее на испуганный вопрос: боже, что я творю? Но остановиться она уже не могла.       Отложив в сторону Ниэлланову «гитару», она кивнула Айлю, давая знак сделать то же самое. Едва слышно, уголком губ шепнула название эльфской песни, которая пелась исключительно «а капелла». Айль удивленно вскинул брови; песню эту они исполняли крайне редко, и лишь на специфических концертах Старшей музыки…       Песня была та самая, которой Иорвет учил ее, Алису, сидя с ней вместе на диване в полутьме ее земной квартиры, вечером самого счастливого дня ее жизни, возвращавшегося к ней в снах.       Когда они закончили, и Алиса открыла глаза, она не видела лиц сидящих в зале. Она видела Иорвета, смотревшего прямо на нее. Поймав ее взгляд, он слегка, но преувеличенно элегантно ей поклонился, улыбнувшись, как ей почему-то показалось, с нарочитым сарказмом.       Алиса подошла к краю сцены и, слегка улыбаясь всем – и одновременно никому заученной улыбкой, сказала:       - Друзья! Я смотрю, сегодня к нам решили заглянуть на огонек и представители Старших рас, и старые знакомые, - здесь она улыбнулась теплее, кивая завсегдатаям. – Поэтому предлагаю вот что: дальнейший наш сегодняшний репертуар будете выбирать вы. Обещаю не капризничать и сыграть все, что вы ни попросите!       - Всё-всё?.. – раздался из зала наглый, развязный голос.       Алиса кивнула с видом королевы. «В конце концов, это может быть забавным! - быстро подумала она, покосившись в сторону стола с развязным голосом. – В самом деле, пела же великая Дитрих эту кошмарную «Лили Марлен»!       На сцену выходила вся остальная труппа. Лэссер встал с краю, на своем месте. В глазах его читался вопрос, который менее корректный и образованный человек сформулировал бы приблизительно так: «Какого хрена?..»       Раздались нестройные возгласы дам, очень быстро оформившиеся в солидарную просьбу об еще одном романсе. После «Под лаской плюшевого пледа…» они сыграли перепевку «General Lee» - песню Джонни Кэша, обретшую благодаря Алисе вторую жизнь в Понт Ванисе и бывшую в последнее время невероятно популярной… На Иорвета Алиса больше не смотрела – не было нужды. Она просто чувствовала его присутствие, его пристальное внимание, как если бы они с двух сторон постоянно, осторожно и бережно, натягивали какую-то волшебную ниточку.        А потом Алиса, сдерживая свое обещание и даже одарив развязный стол весьма милой улыбкой, так залихвацки исполнила гимн Вольной Кондотьерской Компании, что ей тут же пришлось отбиваться от приглашения сесть за этот самый стол и немедленно выпить.       Стал назревать скандал. Совершенно выбивающиеся из всей остальной публики, изрядно пьяные, третий день сорившие в ее корчме деньги личности, вся повадка которых выдавала в них бывших кондотьеров – не то солдат, не то бандитов, «шкодливых котов» покойного короля Эстерада, досаждавших после славной битвы под Бренной Ковиру страшно - они довольно-таки спокойно приняли Алисин вежливо-шутливый отказ от выпивки, но тут же начали нехорошо коситься на сидевших за столом у окна эльфов. Те, в свою очередь, игнорировали их так, как умеют игнорировать лишь истинные Aen Seidhe. Алиса, поморщившись, незаметно сделала знак Дуду, помещавшемуся за своей конторкой. Тот кивнул, куда-то вышел и вернулся менее, чем через минуту, в сопровождении троих дюжих молодцов – к слову сказать, тоже бывших кондотьеров… Понимание было достигнуто прямо-таки с фантастической быстротой. Самого пьяного, уже было расходившегося насчет «остроухих выродков», увлекли прочь свои же товарищи. Алиса, пристально наблюдавшая за разворачивающимся действом из-под полуопущенных ресниц, напомнила себе велеть Дуду усилить охрану. «И как эти «сапоги» вообще сюда попали? – с досадой подумала она. – У меня же тут ни девок, ни карт, ни других развлечений для них…»       Настрой был сбит. Весь волшебный флёр, витавший над Алисиной головой, вмиг рассеялся. Публика наблюдала за выдворением смутьянов со смешанным интересом и, что самое скверное, явно прислушивалась к выкрикам того самого пьяного в сторону эльфов… «Понт Ванис, конечно, город лояльный и открытый, - думала Алиса с нараставшей противной тревогой, - но и Бренну, и название «Врихедд» все прекрасно помнят... Ах, дьявольщина, как некстати! Чтоб черт побрал этого пьяного идиота… Только этого мне не хватало. Только не сейчас!»       Она быстро оглянулась. Увидела Ниэллана, его сжатые губы и желваки на скулах. Увидела выражение лица Айля. Поймала взгляд Лэса. Хмурого краснолюда… Повернулась обратно и улыбнулась залу заученной, ласковой и величественной одновременно, улыбкой. Нужно было как-то выруливать.       - Друзья, приношу свои извинения, - начала она таким сердечным тоном, каким только могла. – Все вы знаете, что…       - Ни слова больше! – Алиса осеклась, с удивлением глядя, как прямо к ней, по проходу между столиками, идет Гвидо Шаулетен, молодой повеса, ослепительный вертопрах и единственный наследник недавно преставившегося купца, нажившего состояние на торговле с Нильфгаардом. Гвидо никогда не бывал южнее Понт Ваниса и вел роскошный, праздный образ жизни, меценатствуя и предаваясь всем возможным порокам в столь выверенных пропорциях, что был вхож как в королевский двор, так и во все бордели от Понт Ваниса до Аэдд Гинваэля. В Алисиной корчме он был завсегдатаем.       - Ни слова больше, милсдарыня Алиса, - продолжал он, ослепительно улыбаясь и протягивая ей руку. Алиса машинально протянула свою в ответ, и едва смогла сдержать ошарашенный возглас, когда Гвидо коснулся губами тыльной стороны этой руки, склонившись над ней в изящном поклоне. – Все мы здесь – поклонники таланта, который, как известно, не имеет ни границ, ни рас, ни наций. Все мы искренне восхищаемся как Вашим голосом, так и виртуозным музицированием Ваших уважаемых друзей, - он отвесил такой же безупречный поклон в сторону остолбеневших музыкантов. Даже Лэссер, казалось, был в замешательстве. – Поэтому я предлагаю – и все присутствующие, думаю, со мной согласятся, - просто забыть этот досадный пустяк, столь неизящно нарушивший, не побоюсь этого слова, магию сегодняшнего вечера… В самом деле, ну что взять с грубой солдатни, - улыбнулся он широкой, обезоруживающей, но все равно какой-то очень светской улыбкой. – Спойте же нам, милсдарыня Алиса, какую-нибудь балладу, в которой не будет ни солдатской похвальбы, ни вульгарности ксенофобии, только лишь красота! Спойте, и примите от меня мой скромный дар вашему таланту, - с этими словами он снял с пальца перстень с внушительным камнем, вкладывая его в Алисину ладонь.       Оторопевшая Алиса, наконец, «отмерла». Она улыбнулась так, как не улыбалась даже королю. Склонилась в ответном поклоне по всем правилам этикета высшего света, начала в ответ какую-то великосветскую же, изящную белиберду... Но Гвидо, как оказалось, решил свой бенефис продолжить.       Повернувшись, он принялся раскланиваться с эльфами, сидевшими за столом у окна, ухитряясь каждому поклону придать какой-то особый оттенок и смысл. Алиса заметила, как у Иорвета дернулась бровь; но все трое aen seidhe ответили на поклон с безукоризненной вежливостью.       - Милсдари, - все тем же светским тоном завел Гвидо. – Я надеюсь, что стены этой корчмы никогда не омрачатся даже тенью недопонимания! Все мы искренне любим это место за атмосферу взаимного уважения и принятия любого, кто переступил ее порог с целью отдать дань искусству… Если бы мне пришлось начертать девиз над дверями сего прекрасного места – я бы, не колеблясь, вывел собственною рукой слова: «Старой вражде нет места в новом мире!»       «Знал бы ты, за кого впираешься, дуралей!» - беззлобно подумала Алиса. Ей вдруг стало смешно. Гвидо был очарователен, хоть и напоминал ей сейчас глупого петушка, важно расхаживающего прямо перед мордой лиса...       Она была уверена, что эльфы ограничатся лишь сдержанными поклонами, но внезапно один из спутников Иорвета встал, еще раз сдержанно поклонился и вежливо, совершенно без акцента, проговорил:       - Заверяю вас, милсдарь, что мы пришли сюда, не имея в сердце никакой вражды ни к здешним местам, ни к их жителям. И сегодня, под сенью этой гостеприимной кровли, мы точно так же, как и вы, желаем лишь насладиться искусством!       Лица эльфов были непроницаемы, словно маски. Жесты их были точны и выверены. Но Алиса вдруг отчетливо увидела искру, так и мелькавшую в глазах Иорвета, слегка дрогнувший уголок его красиво очерченных губ… И внезапно поняла, что эльф едва сдерживает себя, чтобы не захохотать.       Иорвет чувствовал такую усталость, какой, казалось, не бывало и во времена, когда он носился по Флотзамским лесам, словно дух мщения, голодный и беспощадный. Его страшно раздражал этот город; раздражали бесконечные переговоры, встречи с вельможами и оборванцами, причем первые подчас были куда невыносимее и упрямее вторых. Его раздражала эта одежда, тесная и неудобная; раздражала необходимость держаться на людях, изображая из себя напыщенного идиота, расхаживать, словно аршин проглотив и разговаривать, как при дворе давно умерших королей.... Раздражала эта прическа; раздражала личина; потому что нельзя было привычно повязать голову платком и от души наорать на всех, кто бы ни подвернулся под руку. Раздражало то, как невыносимо медленно двигалось дело. Dana Meabdh, его выводил из себя каждый новый день, проведенный в этом проклятом городе, продуваемом ледяными ветрами! И вот теперь, впервые за много дней, он, наплевав на все, сидел в теплой корчме и слушал эту женщину… Которая, вообще-то, тоже его страшно раздражала.       Тем, что нельзя было просто взять ее за руку и увести отсюда прочь. Тем, что она, похоже, вцепилась в эту свою корчму так крепко, словно та была центром мироздания. Тем, что она, кажется, всерьез считала, что его, Иорвета, может занимать судьба этого ее мага-d’hoine и ее с ним взаимоотношений, и морочила себе всем этим голову так, как умеют только d’hoine…       Он сам до конца не мог понять, зачем же сюда сегодня пришел. Он ведь уже приходил к ней – вновь и вновь повторяя себе самому, что этого делать не стоит. И сам не ожидал, что так сорвется. Все ведь задумывалось совсем, совсем по-другому… И в этом «по-другому» точно не было места ни взаимным упрекам и угрозам, ни объятиям.       Это было странно. Это было неправильно. Это вылезало острыми углами, никак не желая подчиняться воле самого Иорвета, и поэтому тоже страшно раздражало. Надо было срочно взять паузу, выдохнуть, успокоиться, наконец… Нужно было хоть какое-то убежище. Передышка. Но он по-прежнему сидел здесь, в этой проклятой личине, уже, казалось, въевшейся под кожу; и дело было даже не в талисмане, висевшем на его шее и заставлявшем окружающих видеть гладкое, чистое и прекрасное лицо aen seidhe вместо безобразного шрама и отсутствующего глаза…       Ему вдруг страстно, просто до зуда в кончиках пальцев захотелось что-нибудь предпринять. Хоть на минуту послать все к дьяволу в задницу, скинуть проклятую личину и весь этот груз, что лежал на его плечах… Но он сидел, держа осанку и лицо, и слушал, как маленькая d'hoine поет эти свои странные песни, и не мог, не мог, черт возьми, перестать на нее смотреть.       Какую-то вонючую солдатню вытолкали взашей, и прямо к сцене выскочил велеречливый дурачок на тонких ножках, похожий на кузнечика, одетого в расшитый золотом камзол. Кузнечик что-то говорил и говорил, а Иорвет смотрел только на то, как Алиса кланяется в ответ и кивает; и вдруг ему показалось, что все происходящее – какой-то глупый, придуманный кем-то нарочно для смеха фарс, фальшивый настолько, что это, пожалуй, даже забавно.       И тут услышал, что «кузнечик» обращается прямо к нему и его спутникам. Машинально отвешивая изящный поклон, увидел, как встает со своего места сидевший рядом Киллеан, как, явно подыгрывая этому спектаклю, рассыпается в ответных цветистых фразах…       И внезапно, совершенно безо всякой причины, Иорвету показалось, что внутри разжались какие-то тиски. Стало легко и весело, как не бывало уже давно. Ему вдруг пришла в голову идея, которой, вообще-то, поддаваться не стоило.       Но черт побери; он так устал, что, казалось, скоро сойдет с ума! Он должен был сделать, наконец, хоть что-то, что он действительно хотел, а не только то, что было нужно. Знакомое, щекочущее чувство взметнулось внутри, побежало по венам; как всякий раз накануне какой-нибудь отчаянной вылазки или выходки.       …Гвидо, как это ни странно, удалось то, к чему Алиса еще минуту назад не знала, как и подступиться – развеять эту тень мрачного напряжения, витавшую в воздухе и, казалось, осязаемую. Публика стала переговариваться оживленней, настроение улучшалось. А Лэссер, умница, громко шепнул Алисе только одно слово: «Вверх!»       И она сразу поняла. И бросила название, как невидимый мячик, Айлю, и вот уже барабан стучал первые такты ритма; и песня и в самом деле оказалась верной; и глаза в зале уже вновь были устремлены только на нее, Алису, и возвращалось, наконец, это восхитительное чувство, что все идет именно так, как надо; что сегодня все будет лучше, чем когда-либо, что происходит что-то особенное и волшебное…       Их попросили сыграть еще, подкрепляя просьбы, словно бы невзначай, золотыми монетами. Алиса быстро взглянула на Лэссера и увидела, что чародей уже на пределе. Бледный, с выступившей на лбу испариной, он «держал» звук из последних сил… Алиса, задержав на нем взгляд, сказала в зал:       - Друзья! Мы сыграем напоследок еще несколько песен, но, если вы не возражаете, сделаем это в «домашнем» формате. Звук будет самым обычным, но, уверяю вас, наши души по-прежнему будут в него вложены. Поэтому не стесняйтесь, подходите ближе! Давайте представим, что мы с вами – на перекрестке дорог, вольных дорог трубадуров…       Лэссер быстро посмотрел на нее, едва заметно кивнул. И тут же ушел за кулису. Туда же удалились и низушек-барабанщик, и скрипач.       Кто-то подал Алисе высокий табурет и она, расцветая благодарной улыбкой, немедленно на него облокотилась – поясница уже начинала гудеть. И тут Гвидо Шаулетен второй раз за вечер продемонстрировал, что и самый бесполезный, пустой человек может совершенно неожиданно пригодиться.       - Господа эльфы, - весело и беспечно обратился он к Иорвету и его спутникам. – Не хотите ли и вы выразить, так сказать, какое-нибудь пожелание? Вообразите себе, наша очаровательная милсдарыня Алиса неплохо разбирается в вашей классической музыке…       «Господи, ну кто тебя просил?» - внутренне возопила Алиса. И тут же обмерла.       Потому что прямо к ней шел Иорвет. Перед ним почтительно расступались – видимо, сами до конца не отдавая себе отчета, почему. И, глядя на то, как он идет, Алиса подумала, что вот сейчас всё и откроется, что ни у одного оседлого aen seidhe просто не может быть такой походки и такого взгляда; что у этого дорого одетого, холеного, скрытого личиной, буквально на лбу написано, кто он на самом деле такой. Но почему-то никто, кроме Алисы, этого по-прежнему не замечал.       Иорвет подошел прямо к возвышению сцены. Остановился, скрестив руки на груди, уставившись Алисе прямо в глаза нечитаемым взглядом.       - Наслышан, - холодно сказал он, слегка поворачивая голову к Гвидо. - Вот мое скромное вознаграждение истинного таланта, - он достал откуда-то увесистый кожаный кошель, небрежно бросил его на край сцены. Кошель глухо звякнул.       Стало очень тихо. Иорвет, выдержав идеальную паузу, продолжал:       – Но я предлагаю почтенной милсдарыне не просто заказ, а пари.       Алиса слегка подняла брови. Никогда, никогда в жизни ей не стоило таких нечеловеческих усилий, что называется, «держать лицо». Ей хотелось зашипеть: «Ты совсем рехнулся?» Ей хотелось провалиться сквозь сцену в подвал. Ей хотелось протянуть руку и, наконец, дотронуться.       Она облизнула губы.       - И в чем же заключается пари? – спросила она, не узнавая собственного голоса. Иорвет слегка наклонил голову, не меняя этого своего холодного выражения лица эльфского хлыща-аристократа.       - Знаешь ли ты, beanna, - он быстро проговорил название эльфьей песни-скороговорки, невероятно сложной как для дикции, так и в мелодике.       Алиса кивнула, как во сне:       - Да, знаю.       - Спой три куплета, и если ни разу не собьешься – я поднимусь с тобой на эту сцену и развлеку вместе с тобой почтеннейшую публику, подыграв тебе на флейте, - равнодушно сказал он.       Тут Алисе, наконец, изменила выдержка. С вытянувшимся лицом глядя на Иорвета, она открыла и закрыла рот.       По толпе зрителей прокатился шепоток. Где-то в задних рядах публики раздался не очень-то вежливый смешок. Кто-то, судя по звуку, поперхнулся пивом. Гвидо, стоя у Иорвета за спиной, неслышно зааплодировал. Иорвет не повел и бровью.       - А если собьюсь? – наконец, спросила Алиса.       На лице Иорвета не дрогнул ни один мускул, но глаз на мгновение сверкнул знакомым темным огнем – и вновь погас, затянулся металлической гладью прожитых веков.       - Что ж, если собьешься – будешь должна мне небольшую прогулку, - небрежно сказал он.       - И это всё? – Алиса вдруг ощутила какое-то странное, незнакомое, щекочущее изнутри чувство.       Иорвет слегка заломил бровь:       - Ну, ты можешь поставить на кон свою корчму, если захочешь.       - Не захочу...       - А ты, милсдарь, на флейте-то играть умеешь? – неожиданно встрял Айль.       Иорвет слегка повернулся и посмотрел на него в упор. Айль вдруг стушевался, пробормотал себе под нос что-то неразборчивое на Старшей речи... Алиса отлично его в этот момент понимала. Она знала, что чувствует попавший под этот Иорветов взгляд. Вспомнила ощущение сумочки, выворачиваемой в поисках ключей…       «Сукин сын! - подумала Алиса. – Но каков, а?»       И, как в тумане, протянула ему руку.       - Я принимаю твое пари, милсдарь эльф.       И ощутила теплое, электризующее рукопожатие. И почувствовала, как из ладони Иорвета в ее ладонь перекочевал крошечный клочок бумаги… Ее словно молнией прошило.       Она быстро покосилась на Ниэллана. Тот что-то произнес, беззвучно, одними губами. Алиса не сомневалась, что это было: «Ты совсем ебанулась?» Она грозно сдвинула брови, сверкнула глазами и сказала одно только слово:       - Играй!       ...и, допев второй куплет, словно во сне, увидела, как Иорвет одним неуловимым, изящным движением вскочил на сцену. Публика заинтересованно загомонила.       «Я не слышу тебя и не вижу!» - подумала Алиса и закрыла глаза, сосредотачиваясь только на одном – на ритме, задаваемом Ниэлланам.       И тогда Иорвет заиграл.       Он вступил именно тогда, когда было нужно. Он играл поистине виртуозно, в какой-то особой манере; не вырываясь вперед ее голоса – но при этом словно рассказывая без слов какую-то свою историю, заводя публику и срывая совершенно искренние аплодисменты… Он был поистине великолепен. Когда песня закончилась, он раскланивался вместе с Алисой, как заправский трубадур, и явно веселился. «Он с ума сошел», - второй раз за вечер обреченно подумала Алиса, улыбаясь в зал широкой улыбкой и наклоняя голову в шутливо-учтивом поклоне в его сторону.       А теперь сидела, словно в каком-то радужном тумане, за столом с друзьями и человеком, с которым прожила три года, и думала только об одном: как бы улизнуть и, наконец, заглянуть в этот крошечный клочок бумаги, который жег ее огнем. Щеки ее пылали, и она благодарила всех на свете богов, что в корчме душно, что красное вино всегда заставляло ее краснеть, и что и Лэссер, и Айль слишком утомлены сегодня, чтобы всерьез вцепиться в тему странного поведения незнакомого, пришлого эльфа.       Ото всего этого столь явно веяло чем-то опасным и явно лишним, что Алисе хотелось взвыть. И одновременно вскочить и бежать, что было силы.       Потому что она откуда-то уже знала, что именно написано в этой самой бумажке.