В твоей коже

Я всегда знал, что тайное однажды станет явным. И от этого мой страх пожирал меня днями и ночами. В самых тёмных уголках своего сознания я прятал желания и фантазии, чтобы никто о них никогда не узнал, не догадался и не заподозрил неладное. Религиозная примерная семья, самая благополучная на всей улице, но я-то понимал, что самое чёрное сердце билось именно в ней. Я никогда по-настоящему не хотел и не любил Ника. Наша порочная связь возникла от невозможности обладать тем, что мне хотелось, и от того, что я не мог быть собой. Не мог рассказать никому, не мог довериться, я настолько сильно всё прятал в себе, что реальность до сих пор пугала меня. Я не знаю, кто я? Я не помню и половины своих поступков или делаю вид, что не помню, потому что мне страшно осознавать многие вещи. Или же мне страшно, что окружающие поймут, кто я? Я проваливался в небо сотни раз, надеясь, что каждый из них станет последним, и наконец-то нечто неведомое просто убьёт меня. Прервёт это тягостное, наполненное страхами существование. «Ты мерзкое отродье, лучше бы ты сдох!» — этот голос я никогда не забуду. Я пытался закопать его глубже, но он звучал из каждого куска памяти. Тот, кто должен был любить меня больше всех на свете, яростно меня ненавидел, и моя внутренняя тьма откликалась в ответ. Вся боль, отчаяние и ненависть, самая сырая, гнилая и ужасная. Я бился в отчаянии, в агонии, в исступлении, но боль не отпускала меня. Я молился каждый раз, чтобы небо просто поглотило меня, разорвало на части, и прекратило мои мучения. Но наступало неизбежное утро, и я снова делал вид, что я прилежный сын в почтенной и уважаемой семье. Что всё хорошо. Я шёл в школу, и там, на задворках, поросших крапивой и акациями, я наслаждался тем, что мы делали с Ником. До ужаса, до глубины души боясь быть обнаруженным. Только я и моя скрытая часть знали, что Ник был просто атрибутом, я играл его чувствами и привязанностью. Но это не могло длиться вечно. И вот, однажды, Ник сказал, что не хочет больше прятаться, что он устал делать вид, что мы просто друзья. Что он хочет правды, открытости, он хочет, чтобы мы больше не лгали всем. Я потерял дар речи на несколько секунд. А потом стал умолять его потерпеть еще немного, в панике придумывая план. Но я уже тогда знал, знал и отрицал это, как только мог. Ему было не жить… Мой разум старательно пытался стереть это из памяти, как и всё то, что я так отчаянно хотел забыть. Но в ту ночь я сам пришёл к Заку. Я дал ему много денег, я хотел, чтобы Ник навсегда исчез, замолчал, пропал из моей жизни. Меня трясло, как в лихорадке, мной управляло нечто совсем иное, это был не я. Сейчас я очень чётко вижу все детали, а еще недавно я совершенно забыл обо всём, привычно думая, что Зак сделал всё сам. Мне было очень легко так думать. — Ох, Алрой, я всегда знал, что ты гнусный тип, но ты превзошёл все мои ожидания, — он сунул деньги в карман, и припёр меня к стене. Спичка, которую он жевал, едва ли не втыкалась мне в щёку. Зак выплюнул её на пол. — Ты понимаешь, что ты просишь меня, убить твоего дружка? Понимаешь, что это убийство? — Никто не должен знать об этом, слышишь? Никто, даже если всё пойдет не так, поклянись, что никому не расскажешь! Он ухмыльнулся. — В отличии от тебя, мистер, чистенькая душонка, мне не надо притворяться, что я хороший. Я никому не скажу, да никто бы всё равно и не поверил бы. Наш тихоня Алрой, и задира, которого едва терпят. Я предлагаю избить его, чтобы он провалялся в больнице, чтобы это сошло просто за драку, я напугаю его, скажу, что знаю про вас, и он больше никогда не приблизится к тебе. Своя шкура всегда дороже. Всё-таки за убийство даже по неосторожности можно не кисло так огрести. — Нет! — чуть ли не во весь голос вскрикнул я, и тут же, опомнившись, заговорил тише, — Я прошу тебя, умоляю, он должен умереть. Я достану еще больше денег! Тебе всё равно не нужна эта школа, тебе плевать на всё, на эти постылые рожи, на любое клеймо, которое могут тебе прилепить. Ты купишь себе бас-гитару, наркотики, всё, что ты хочешь. Но ты единственный, кто может сделать это! Я прошу тебя! — Запачкать за тебя руки? — Что? — Я говорю, взять на себя твою ношу, так? Ты бы сам мог прикончить его, завести в лес, под видом того, что хочешь заняться кое-чем, а потом сбросить тело в овраг. Всё спишут на кого угодно, только не на такого набожного слюнтяя. — Нет, я не могу! Не могу! Зак засмеялся так, что у меня вспотели ладони. — Да ты жалок в своих попытках до последнего играть в хорошего, жалок и смешон. Ты думаешь, я не знаю, какой ты на самом деле? Брось, я вижу тебя насквозь. Но ты можешь не волноваться, я сделаю всё, что в моих силах, но как ты будешь жить с этим? Как? — Как обычно, я… я постараюсь не думать об этом. Всё будет как прежде. — Как прежде, это как? Будешь терпеть от меня издевательства и кричать от ужаса по ночам, или тоже избавишься от меня, как и от своего дружка? Он прислонился и облизал мою щеку. Я почувствовал, насколько опасным было моё положение. Сейчас его власть надо мной была безгранична, никто не знал, что Зак был конченным психом, а не просто хулиганом и повесой. Он был цепным псом, которому стоило только бросить кость, и он превращался в монстра. Но я верил, что любого зверя можно приручить. И в этом была моя сила и моя уязвимость. — Назови свою цену, и я достану еще, — я едва мог говорить, сдавленный собственным страхом. Зак внезапно выпустил меня из своих цепких объятий. — Этого достаточно, проваливай! И не забудь помолиться на ночь! Я всегда знал, что тайное однажды станет явным. Но тогда я всё стёр из своей памяти. Годы мучений научили меня этому трюку — закапывать свои воспоминания и страшные вещи. Забывать о них так, словно их никогда не было. И рисовать поверх новые воспоминания. Но когда эти глубины настигали меня, я осознавал всё и бился в истерике, не веря, что я сам мог такое сотворить… Но это был я… Ни Зак, ни несчастный случай, я привёл психа к Нику, я заплатил за его смерть тогда, и я… убил его позже сам… — Олух, проснись! Нас обокрали! Я открыл глаза, солнце уже во всю пекло, но тень от больших валунов спасала. Я понял, что полностью голый, и, когда увидел разъярённого Зака в одной только бандане, в бешенстве пинающим песок и камни, не смог сдержать смех. — Какого хрена ты смеёшься? Ты совсем больной? Эта разукрашенная дамочка украла у нас всё! Одежду, оружие, еду! Всё! Мать твою, вообще всё! Чёртовы хиппи! — Нет, ну главное-то, осталось явно еще при тебе. — Что? Ты о чем? — он в недоумении осмотрел себя, — Да, ты шутник у нас сегодня, да? Я сейчас, во-первых, настучу этим главным тебе по лицу, а, во-вторых, первым тебя кину в толпу безликих, когда наступит ночь! — Это, конечно, даст тебе какую-то фору, но не надолго, куда ты убежишь в таком виде далеко? Вот сволочь девка эта! Сказки свои мне рассказывала, что мёртвыми управляет! Видел я, как она свисточек достала, а главное, как ловко-то, отвести нас подальше и ограбить. Почему в своей деревне не сделала этого? Всё забрала, просто всё! Хоть бы воды оставила. Я тебе клянусь, если встречу её, а эту разукрашенную рожу сложно забыть, я сам лично шкуру с неё спущу! — Да, ослика определенно жалко, — вздохнул я. — Что? — Говорю, ослик у меня хороший был. — Я одного понять не могу, чего ты веселишься? Мы же обречены! — Ну, ты же Зак, мастер выживания, я думаю, ты что-нибудь придумаешь, к тому же, мне кажется, она вела нас в верном направлении, пустыня закончилась, давай пойдём к любому заброшенному дому и попробуем найти одежду? — Отличная идея, вот прямо так и двинем -голыми вдоль шоссе, — он снова в исступлении пнул песок. — У тебя есть другие предложения? — Да, есть, например, послать только тебя! А я пока посижу тут, поразмышляю о вечном, — он почесал голову и обнаружил бандану. Снял её и принялся примерять в качестве набедренной повязки, но из-под неё все равно всё торчало. От этого зрелища меня сразил новый приступ смеха, хотя Зак был в ярости, и это было крайне опасно. — Если я захочу есть, ты станешь моим ужином, так что можешь продолжать смеяться, возможно, тебе недолго осталось. Мы побрели вдоль пустынного шоссе, в сторону каких-то заброшенных домов на колёсах. В одном из подобных когда-то жил и сам Зак. Мне было неловко, и я прикрывался рукой. Зак же ничего не стесняясь, шагал впереди, громко ругаясь. Благо за почти полчаса нашего похода нам никто не встретился, и мы смогли незаметно проникнуть в один из таких фургонов. Я бы раньше очень испугался того зрелища, что предстало перед нами, но это было наименее страшное, что мы могли обнаружить. Старая мёртвая женщина сидела за столом перед тарелкой покрытой плесенью овсянки. Вокруг роились мухи. Не было похоже, что её кто-то убил. Наверное, к ней пришла безысходная смерть от старости — лучшее, что может быть в этом мире. — Ну и вонь! — Зак брезгливо открывал шкафчики, в надежде обнаружить что-то полезное. Через минуту он швырнул в меня пачкой солёных крекеров с давно истёкшим сроком годности и какими-то тряпками. — Да ты издеваешься? — возмутился я, когда увидел, что он мне дал, — Я не надену это. Найди мне нормальную одежду! — Тебе было смешно? Вот теперь моя очередь посмеяться. Тут есть некое подобие нормальной одежды, штаны садовника-алкоголика и пара маек. Но ты, принцесса, пойдёшь в том, что я тебе дал. — Да, пфф, ну и пожалуйста, — Я натянул эти тряпки и открыл пачку с крекерами. Зак разразился хохотом. Это было какое-то чёрное вышедшее из моды похоронное платье. Вероятно в нём она хоронила своего мужа, но всяко лучше, чем голый зад. Я принялся спокойно уплетать крекеры, которые немного отдавали плесенью, но, тем не менее, были вполне съедобны. Но, когда Зак облачился в огромные штаны с подтяжками и рваную белую майку, я чуть не подавился от смеха. Покойный муж этой женщины был, по всей видимости, намного толще Зака. Так что Зак со своей недовольной физиономией в огромных штанах, болтающихся у него чуть ли не под самым горлом, напоминал грустного клоуна. — Я надеюсь, что мы найдём всё же что-то получше, из оружия у старушки ни черта нет, только бейсбольная бита с чьим-то автографом и кухонный нож. Надо проверить, может в баке есть бензин, и если эта развалюха заведётся, то это бы немного облегчило нам задачу. — Надо похоронить её, — внезапно задумчиво произнёс я. — Ага, еще отпеть в церкви и крест поставить, — Зак пошёл в переднюю часть трейлера и принялся копаться там, проверяя не заведётся ли он. А я смотрел на этот усохший труп, облепленный мухами. Одна, на краю пустыни, старая женщина против сотен и тысяч монстров, готовых высосать ее до дна. Как ей удалось выжить здесь? Как она смогла? Чтобы потом вот так тихо умереть над своим завтраком, полна воспоминаний и горечи. Тайное однажды станет явным… Я глубоко вдохнул и выволок её иссохший труп на улицу. Положил его неподалеку и накрыл скатертью со стола. Не знаю, что придало мне сил, но я решил, что уж лучше так, чем Зак просто вышвырнет её тело посреди дороги. Жизнь конечна, и однажды, мы так же будем лежать, поедаемые опарышами и жуками. — Ты долго там будешь оплакивать старушку? — Зак высунулся из окна, — Хотя платье у тебя подходящее, конечно. Здесь есть немного бензина, открой все окна, проветри эту вонь и можем ехать, надеюсь, этого хватит до Города Мёртвых. Я подошел к фургону. — Как думаешь, что там? — Где? В городе мёртвых? — После смерти? Зак сунул в рот трубку, которую он, по всей видимости, нашел здесь же. — Понятия не имею, пустота… или нас будут вечно грызть сотни демонов. В любом случае, если помрёшь в бабском прикиде, я оставлю твой труп варварам, чтобы они надругались над ним, — он громко хмыкнул, будто это была самая приятная мысль из всех за сегодняшний день. — Скучно же тебе будет без меня, некого будет унижать, да? — я пошёл к входной двери. — Да, ладно, не скули, я даже привык к тебе, нас много что связывает, малыш. Я открыл окна, и мухи полетели прочь, вместе с запахом смерти, вместе с воспоминаниями. «Много что связывает… если бы это было что-то хоть сколько-то хорошее…».