the savage monster inside of you

– Господин Пак, – альфа, лет двадцати шести, встает с кресла и подходит к боссу, чтобы пожать тому руку. Чимин, аккуратно положив кейс с бумагами на журнальный столик недалеко от кожаного итальянского дивана, вздергивает уголок губ и направляется к мужчине, крепко обхватывая смуглую жилистую руку и пожимая. Когда все формальности, наконец, соблюдены, а двери кабинета закрыты наглухо, альфы крепко обнимаются, похлопывая друг друга по плечу. – Как ты? – тихо басит Чимин, кивком головы на указывая левую руку, точнее, протез. Такие случаи в клане далеко не редкость, всего пару недель назад во время операции пареньку при взрыве оторвало обе ноги, так что пришлось прикончить на месте уже самому, чтобы долго не мучался от болевого шока. Каждый в принципе может попасть в подобные обстоятельства, и подобного рода потери сильно бьют по клану. Бойцы уже не возвращаются в строй, а самые верные сводят концы с концами, осознавая свою беспомощность. Благо, Джэхену повезло, если так вообще можно сказать. Попал в руки семьи Чхве и пережил две недели пыток, вернувшись живым, а главное, ни отдав ни капли информации о синдикате. Истинный пример для подражания. – Как новенький, – хрипло смеется мужчина, обнажая ряд ровных зубов и ямочку на левой щеке, совсем не сочетающуюся с возрастом информатора. – Давай поговорим об этом позже, в более свободной обстановке. Сейчас у нас дело поважнее, верно? – Так соскучился по работе? – хмыкает Пак и ловко извлекает из кейса документы по поставкам, передавая папку другу. – Как видишь, было бы смешно, если бы не было так грустно. Мы теряем контроль над восточной частью, невозможно уследить за всеми поставками, и товар вечно испаряется в воздухе. Миллионы на ветер. – Ну-ну, полегче, Пак. Всего лишь затишье перед бурей. Через две недели встреча с партнерами, там получишь свеженьких. – Да, но, черт возьми, ты же знаешь, что там две трети – огромные безмозглые дробилки костей. Мне нужен мозг, Джэхен. Кто-то, кто пойдет не напролом, а проползет змеей в самый центр. – Жди, Чимин, просто жди. Время сделает свое дело.

***

Юнги смотрится в зеркало, приближая нему своё лицо. На щеке расцвёл синяк, а под глазом появилась какая-то царапина. И это лишь малая часть того, что с ним могут сделать уже не в кругу «своих», а в кругу опасных преступников. Ему придётся стать своих среди чужих. От мысли об этом рождается столько противоречивых эмоций и мыслей, что давят на черепную коробку с каждым днём всё больше. Он отходит от зеркала, тем самым открывая обзор на свой торс. Плечи в красных отметинах, на грудной клетке справа ссадина. От взгляда на себя незначительные увечья начинают болеть усиленно. Дальше он не желает смотреть, и так всё ясно. «Тебе разве не страшно?» - спросил его помощник Намджуна в какой-то из дней, когда Юнги зашёл в его кабинет снова подписать бумажки о неразглашении. «Ведь у тебя всё ещё есть семья. Если ты где-то промахнёшься, конец придёт не только нашей операции. Они могут найти его.» Омега трёт виски, сильно жмурясь и отгоняя непрошенные мысли. Он не может промахнуться. Просто не должен. В голове снова всплывают картинки того дня. В туристическом автобусе стоит гул голосов, сливающихся в одну мерзкую кучу, давя на барабанные перепонки. Одноклассники поют какую-то неизвестную ему песню, тем самым слегка раздражая. Но ничего не поделаешь – его вкусы не сходятся со вкусами окружающих его сверстников. Юнги фырчит, закатывая глаза и вынимает из кармана толстовки клубок проводов, принимаясь его распутывать. Когда они приезжают к школе, Юнги выбегает из автобуса первее всех, ожидая увидеть родителей, пришедших его встречать, возможно, даже с младшим братиком. Он обегает всю остановку, вставая на носочки, выглядывая родных. Но в толпе пап и отцов одноклассников он не нашёл своих, отчего улыбка сползла с его лица. — Эй, Юнги, ты один домой? – окликает его кто-то, но омега не обращает внимания, махнув рукой в воздухе, прощаясь. Он срывается с места и бежит домой. Его рюкзак стучит ему по спине, перемещаясь то с одного плеча на другой. Отросшая чёлка прилетает в глаза, тут же отгоняемая ветром. Но Мин не обращает внимания ни на что. Он только хочет, чтобы его родители не были на работе именно сегодня. Ведь он так скучал. Омега достаёт ключ, осторожно открывает дверь и неслышно входит в помещение. В дальней комнате, гостиной, включён свет и Юнги на радостях забывает разуться и, как есть, бежит в комнату. Но та оказывается пуста. Обеденный стеклянный стол завешен красивой голубой скатертью, которую папа любит стелить по особым дням, а на самой поверхности стоят любимые «Графские развалины». Этот торт у папы всегда получался безумно вкусным. Парень облизывается, оборачиваясь на спальню родителей. «Уже спят?» - проносится в голове и Юнги осторожно поворачивает ручку, заглядывая внутрь. Но он видит совершенно другую картину, отличную от привычной. По полу рассыпаны осколки вазы, перья от подушки рассеяны по всей комнате, а в стене красуются много маленьких дыр. В воздухе стоит какой-то странный и немного неприятный запах, который омеге сразу же совершенно не нравится. В комнате очевидно кто-то был, помимо его родителей. Мин сглатывает, вновь оглядывая помещение, и ступает вперёд, неосторожно наступая на осколок, отчего раздаётся громкий хруст, нарушающий звенящую тишину. Волна страха и беспокойства окатывает Юнги с головой, но он тут же старается отогнать непрошеные мысли и эмоции. Дверь в кладовую оказывается не заперта и омега ступает вперёд, кладя ладонь на стену, слепо водя по ней, но понимает, что выключатель всё ещё находится слишком высоко для него. Омега проглатывает все проклятия, выуживая телефон из своего кармана, и включает фонарик. Он отпирает дверь шире, заглядывая внутрь, но тут же с громким криком отлетает от дверного проёма, хватаясь за голову и морщась от увиденного. На него смотрят папа с отцом, чьи лица измазаны алой кровью. Их тела покоятся на полках для коробок в каких-то неестественных позах, а головы свешены вниз. У обоих открыты стеклянные глаза, которые будто смотрят на Юнги. Мин выронил телефон, который упал на ковёр с глухим стуком, всё ещё озаряющий комнату тусклым свечением. Он округлёнными глазами оглядывает зияющие дыры во лбах папы и отца. Из них ещё текла кровь, которая каплями оседала на полу. Омега смотрит на красный пол, чувствуя, как картинка перед глазами плывёт от слёз, что льются сильным потоком по бледным щекам и стекают за ворот толстовки. Из прихожей слышится резкий щелчок двери, а после звонкий голос брата. — Папа, Отец, я вернулся! Юнги уже дома? – кричит маленький омега, по звукам хлопающих стоп по паркету, уже направляясь в сторону комнат. Мин чувствует дрожь, она по всему телу проходится и на губах скапливается. Слёзы льются с новой силой, застилая глаза непроглядной пеленой. Он выбегает из спальни, тут же плотно закрывая собой дверь, тем самым пугая маленького омегу. — Ой, Юнги! Ты такой лезкий, как и всегта, – бормочет младший, широко улыбаясь, очевидно, практически ничего не видя из-за своих щёчек. Он спускается на бег и прыгает на присевшего на корточки брата, – Я так скучал по тебе, Юнги-я! – омега крепко обнимает старшего за шею, а после хочет отпрянуть, но Юнги не даёт, обнимая крепче. Он моргает, чувствуя новый непрекращающийся поток слёз, которые он просто не представляет, как сдержать. Они впитываются в кофточку омеги, образуя большое пятно, и Мин жмурится, раскрывая рот в беззвучном крике. Юнги перемещает руку со спины брата выше, с силой прикусывая ребро ладони. — Блатик, ты чего? – настороженно спрашивает младший омега. — Я, – Мин чувствует, как голос предательски дрожит, – я т-так с-соскучился по в-вам, Джихун-и, – Юнги понимает, что не сможет успокоиться, поэтому издаёт первый всхлип, обмякая и чувствуя, как Хун выбирается из плена чужих рук, пристально смотря на лицо брата. — Потему ты плачешь, Юн-ни? – омега надувает губки и кладёт маленькие ладошки на мокрое солёное лицо Мина. — Я очень по вам скучал. Юнги открывает глаза, снова смотря на своё отражение в зеркале. Именно поэтому он не может промахнуться. Он пошёл по стопам родителей, чтобы закончить то, что они начали, не успев довести дело до конца. Оказалось, они также работали следователями, так неосторожно попав под прицел своего врага, который их нашёл. А твердили, что работают в больнице экономистами, оба. Даже забавно. Мин цепляет висящую на крючке домашнюю рубашку пальцами, натягивая её на себя. В последний раз он оглядывает свой вид и покидает ванную, и, шаркая тапочками, идёт на кухню. До ушей доносится шум воды, создаваемый от сильного напора, направленного в стальную раковину. Шум воды мешается со звоном тарелок. Мин чувствует приятный запах, от которого во рту скапливается вязкая слюна. Он быстро достигает кухни, горящими глазами смотря на барную стойку, уставленную тарелками со вкусным ужином. — Хун-и, уже вернулся из школы? – ласково спрашивает Юнги, быстро настигая брата со спины и обнимает того за шею, опираясь подбородком о его макушку. С тех самых пор старший сильно вырос, так же превосходя младшего в росте. Пусть омега и не дотягивает до альфы, но по сравнению со своим братом он точно выглядит более или менее мужественно, что не может не радовать. Вырос до полицейского. — Ага, мы, как обычно, сидели допоздна на самоподготовке. Я так устал, – отвечает Джихун, вздыхая. — Давай я помогу, – Мин хрипит брату на ухо, протягивая длинные руки к раковине, но младший слегка хлопает Юнги по руке, пробуждая неприятные ощущения. Травмы дают о себе знать. — Я сам, – дуется омега, но слышит, как Мин сзади напрягается, и выключает воду, разворачиваясь в кольце рук к брату, – Что с тобой? Что с твоим лицом? – он тут же тянется к щеке старшего, оглаживая гематому. — Я в норме, – Юнги улыбается, виновато поджимая губы, и трёт одной рукой шишку на затылке. Хун цепкими пальчиками хватает брата за запястье, притягивая к себе, и принимается мокрыми руками расстегивать пуговицы на манжетах. А Юнги уже не сопротивляется, давая младшему полную свободу действий. Всё равно ведь выведает. На бледной коже, покрытой синими переплетениями выпирающих венок расцвел яркий след, напоминающий форму ладони. Глаза Джихуна округляются, он осторожно отпускает руку Мина и тянется к пуговицам на торсе старшего. Юнги аккуратно кладёт ладони на запястья брата с целью остановить, но тот лишь укоризненно на него смотрит, и омега сдаётся, переместив руки обратно на столешницу. Раздвинув пальчиками края ткани, Мин закрывает ладошкой рот, который самозабвенно раскрылся в удивлённое «о». На груди, торсе, плечах красуются красные отметины и ранки. — Ты доканаешь со своей борьбой, Юнги. На тебе же живого места нет, – еле слышно шепчет Джихун, чувствуя, как в уголках глаз скапливаются слёзы. Он смаргивает, невесомо оглаживая края царапины на ребре. — Эй-эй ты чего? – Мин нагибается и берёт лицо брата в свои ладони. — Мне больно на тебя смотреть. — Так не смотри, Хун-ни, ну, – успокаивающе гладит омега щечки младшего, а у самого внутренности стягиваются в узел от чувства вины. — Я не могу. Младший обхватывает ладонь Юнги, оттягивая от себя. И Мин уже думает, что тот на него обиделся, но Джихун касается губами шершавой ладони старшего, выбивая воздух из лёгких Юнги. Обычно он его ругал, брал с него обещание, что тот завяжет с занятиями по борьбе. Да что угодно, только не это. Хун, который сейчас стоит перед ним и целует уже его ранку с запёкшейся кровью на груди, очевидно, желающий поцеловать каждое его увечье, не то, что удивляет, заставляет просто не дышать. Наверное, это сон, который не должен кончаться.

***

Тренировочный зал набит под завязку потными телами альф и бет, которые не покладая рук занимаются самоподготовкой уже второй час. Чимин вальяжным шагом входит в просторное помещение, даже не поморщив нос от смеси всех этих запахов – годы работы, и даже вечный привкус крови на кончике языка станет нормой. Пак, конечно же, в курсе убийства главы клана Ким, и это ему совсем не на руку сейчас играет. Капо бы отчитал Чонгука за такую спешку, отвесив бы подзатыльник знатный, но того, что сделано, не изменить. Остается лишь напрячь все силы и отдать себя укреплению отряда. Грядет что-то масштабное, у Чимина чуйка на такого рода дерьмо. – Сколько человек всего в отряде? – довольно громко спрашивает босс, чей голос изредка заглушается звуками битья груши, тренажеров и указаний старшего состава. Разбор полетов нагрянул неожиданно, и сподручный немного замялся, ведь никаких реестров на руках сейчас нет, а Чимин со своей озабоченностью качеством работы уже все мозги проел. – Около полутора сотен человек. – А действующий состав? – Около сотни. Некоторые в больнице, другие мобилизованы в Китай и Таиланд. – Отлично, пусть остаются там, нам везде нужны свои глаза и уши, – делает вывод Пак и, закончив обход зала по периметру, останавливается у выхода. – Готовьтесь принимать новобранцев. Если повезёт, десяток альф наберу. Через неделю званый ужин в Пусане, это последняя возможность для нас. – Да, я понимаю. А что насчет информатора? – Пока не знаю, посмотрим по ходу событий. Ты не понимаешь, насколько это рискованный шаг и какая огромная ответственность. Возможно, я так и не решусь. Не хочу передавать информацию клана кому-либо еще. – Господин Пак...Нет, Чимин, – старший кладет ладонь на плечо своего некогда боевого товарища, делая глубокий вдох и кусая обветренные губы. – В наших рядах редко кто до тридцати доживает. Ты еще молод, но развязка близко, мы оба это знаем. Тебе просто необходим если не напарник, то хотя бы преемник. Пусть это будет не гора мышц, это и не важно. Просто найди кого-то, кто будет помогать нам здесь, в штабе. – Хорошо, Минсу. Я понял, – начал Чимин как обычно, официально и чопорно. Вот только искренний взгляд старшего заставляет отвернуться с таким же полным горечи вздохом. – Это не так просто, боже.

***

Чонгук расхаживает по комнате. Шаг — разворот — шаг. От стен отражается только шум его собственного дыхания, тяжелого, как перед грозой. В доме тихо — отец распорядился, чтобы никто не смел приближаться к его покоям. Наказание. Смешно. Он не ребенок, которого ставят в угол. Он тот, кто вершит правосудие, и плевать, что старик думает иначе. Он останавливается у окна. В стекле отражается его лицо — бледное, с темными кругами под глазами. Глаза красные не от травки, нет. От него. От этой необъяснимой внутренней ярости, которую все тяжелее обуздать. Это нечто внутри него сегодня беспокойно. Оно скребется под ребрами, пульсирует в висках, требует. Требует чего? Чонгук сжимает кулаки, впиваясь короткими ногтями в ладони до белых полумесяцев. Боль отрезвляет. Ненадолго. На столике у кровати лежит белая рубашка — та самая, которую он приказал принести из комнаты, где держат Тэхёна. Чонгук сам не знает, зачем это сделал. Это глупость. Омежьи ошмётки. Но он помнит запах — сладкий, молочно-карамельный, — от которого в прошлый раз внутри все перевернулось. От которого Зверь на мгновение замолчал. Он берет ткань в руки. Она тонкая, почти невесомая. Подносит к лицу. Вдыхает. Запах слабее, чем тогда, — его глушат препаратами, которые по его же приказу вкалывают омеге каждые двенадцать часов. Но он есть. Он пробивается сквозь химию, сквозь дорогой кондиционер для белья, сквозь запах самого Чонгука. Внутри что-то дергается. Не Зверь — что-то другое. Чонгук не может дать определение этому чувству. Зверь тоже чувствует. Затихает. Не спит — скорее, принюхивается. И от этого почему-то страшнее. Раздаётся стук в дверь. Чонгук резко кладет рубашку обратно. — Войди. Хосок проскальзывает в комнату бесшумно. Он выглядит собранным, но под глазами залегли тени — ночь была долгой. — Как наш гость? — Чонгук не поворачивается, продолжает смотреть в окно. Голос ровный, но Хосок слышит в нем что-то новое. — Тих. Не ест почти. Но... — Но? — Он не плачет. Не истерит. Просто сидит и смотрит в стену. Охрана говорит, он за весь день ни слова не произнес. Чон поворачивается. Во взгляде — недоверие. Он помнит Тэхёна — дерзкого, острого на язык, готового скорее разбить себе голову о стену, чем подчиниться. Этот мальчишка орал на него, угрожал, смеялся ему в лицо с разбитой губой. А теперь — тишина. — Врач был? — Да. Говорит, это шок. Плюс препараты подавляют течку, но дают побочку — апатию, слабость. Чонгук молчит. Апатия — не то слово, которое вяжется с Ким Тэхёном. Если он затих — значит, что-то задумал. Или... — Продолжай наблюдение. Каждые два часа — отчет. Хосок кивает и, помедлив, добавляет: — Еще кое-что. Пришло сообщение из Пусана. Капореджиме Пак Чимин просит аудиенции. Говорит, есть предложение о сотрудничестве. И... намекнул, что нашел кое-что интересное. То, что может быть полезно именно тебе. Чонгук вскидывает бровь. Чимин — фигура известная. Синдикат держится особняком, но их интересы часто пересекаются. Если Пак сам выходит на связь — значит, дело серьезное. — Через две недели. Я буду. Хосок выходит. Чонгук снова остается один. Он смотрит на рубашку, потом переводит взгляд на телефон. Палец зависает над контактом «Резиденция. Охрана». Он хочет услышать голос Тэхёна. Просто чтобы убедиться, что тот не сломался. Что он все еще рычит и скалится. Чон быстро отметает эти бредовые мысли, пока зверь внутри разочарованно ворочается.

***

Юнги смотрит на свое отражение в тонированном стекле автомобиля. Костюм сидит идеально — темно-серый, в тонкую полоску, не вызывающий, но и не дешевый. Человек на его месте не должен привлекать внимание. Он должен быть тенью. Он должен быть никем. Напротив него — Намджун. Он молчит большую часть поездки, но Юнги чувствует его напряжение. Это чувство ему знакомо — так молчат перед прыжком в пропасть. — Помни, — наконец произносит альфа, не поворачивая головы, — ты не на задании. Ты на просмотре. Чимин не дурак, он чует фальшь за версту. Поэтому никакой игры. Будь собой. Точнее, той версией себя, которая выбрала этот путь. Юнги усмехается. Быть собой. Как будто он сам еще помнит, кто он такой. Мин Юнги — полицейский, брат, сирота. Или Мин Юнги — новобранец синдиката, решивший, что служить кланам выгоднее, чем государству. Грань истончилась так, что он сам ее не всегда видит. — Я справлюсь. — Я знаю. Поэтому ты здесь. Машина тормозит у входа в закрытый клуб-ресторан. Вывески нет. Только номер дома на глухой стене и крупный альфа у двери, сканирующий каждого входящего взглядом. Внутри все дышит дорогой роскошью — приглушенный свет, кожаная мебель, живая музыка где-то в глубине зала. Но атмосфера не расслабляет. Это место для хищников, и Юнги чувствует себя здесь чужим, совсем не вписывающимся в эту обстановку. Их проводят в отдельный зал. Там уже собралось около дюжины человек — практически все альфы, за исключением парочки бет и омег, все с одинаковым выражением лица: амбиции, приправленные дозой здорового страха. Конкуренты. Стая, где каждый сам за себя. Чимин появляется через десять минут. Он входит неспешно, поправляя запонки, и Юнги сразу понимает — этот человек привык, чтобы его ждали. Он не извиняется за опоздание. Он просто начинает говорить. — Рад видеть всех. Кто-то из вас, возможно, станет частью семьи. А кто-то уедет обратно. Это не провал. Это просто значит, что вы не подходите. Он обводит взглядом собравшихся. На Юнги задерживается на долю секунды дольше и идет дальше. Или это только кажется. — Мне не нужны горы мышц. Мне не нужны те, кто умеет только стрелять и бегать. Мне нужен тот, кто умеет думать. Поэтому ваше испытание будет... нестандартным. Альфы переглядываются. Кто-то нервно хмыкает. Чимин делает знак рукой, и двери в соседнее помещение распахиваются. — Это — симуляция кабинета высокопоставленного чиновника. Ваша цель: найти компромат. У вас есть двадцать минут. Начинайте. Комната выглядит до отвращения правдоподобно. Дорогой письменный стол, кожаное кресло, стеллажи с папками, сейф в углу. Даже фотография семьи на столе — женщина, двое детей. Юнги одергивает себя от мысли, что где-то этот человек, возможно, реален. Альфы бросаются к столу, как стая голодных псов. Выдвигают ящики, вытряхивают папки, пытаются взломать сейф. Шум, ругань, хруст бумаги. Юнги остается на месте. Он смотрит. Что-то не так. Он не сразу понимает, что именно. Комната выглядит идеально. Слишком идеально. Паркет натерт до блеска. Но под ним — едва заметные царапины на паркете, расходящиеся веером. Сейф тяжёлый, его двигали. Зачем? Чтобы добраться до того, что под ковром? Нет, тогда бы ковёр положили после. А царапины — до. Значит, сейф двигали, чтобы освободить место для ковра. Ковёр скрывает что-то, о чём знает только тот, кто его постелил. И этот человек — не чиновник, а тот, кто готовил комнату для испытания. Он продолжает осмотр. Подлокотник кресла сильнее затёрт слева. На кнопке сейфа, если присмотреться, тоже царапины — и все под левый наклон большого пальца. Чиновник — левша. Но это деталь для отвода глаз. Главное не в этом. Юнги обводит глазами охрану Чимина. Из четверых двое держат оружие справа, третий держит руки за спиной, но четвертый... четвертый вертит зажигалку в левой руке. И под манжетом у него — свежая царапина, как от края металлического листа. Вокруг уже шумят остальные участники: вытряхивают ящики, вскрывают папки, пытаются взломать замок сейфа. Они ведутся на очевидное. Юнги почти не сомневается, что всё, что они найдут — не так важно для задания. Его задача, вероятно, найти не компромат, а логику того, кто его спрятал. Время выходит. Чимин возвращается. Он выслушивает каждого. Альфы демонстрируют папки с «компроматом» — подложными счетами, фотографиями, записями разговоров. Чимин даже не смотрит на них. Он разрывает бумаги одну за другой, и с каждым движением лица новобранцев вытягиваются. — Это всё не то, — говорит он спокойно. — Семь человек не заметили подвоха. Кто следующий? Очередь Юнги. — Ну? — Чимин изгибает бровь. — Ты ничего не нашел? — В этой комнате нет реального компромата, — говорит Юнги ровно. — Но я нашел того, кто его сфабриковал. Он делает шаг вперед. — Ковёр у восточной стены новый — им закрыли что-то на полу, причём после того, как передвинули сейф. Это видно по свежим царапинам на паркете. Сам сейф взломали не очень аккуратно, на кнопке остались царапины, сделанные левой рукой, явно в спешке. Чиновник левша — подлокотник кресла тоже стёрт слева. Но это деталь для маскировки. А вот ваш человек, — Юнги кивает на четвёртого охранника, — тоже левша. И у него под манжетой свежая царапина. Он двигал сейф, чтобы подбросить фальшивку, и был достаточно неосторожен, чтобы поцарапаться о край. В зале повисает тишина. Альфы смотрят на него по-разному — кто с недоверием, кто с плохо скрытой злостью. Охранник, о котором идет речь, замирает, а потом переводит взгляд на Чимина, но тот молчит. А потом улыбается. Не тепло, не холодно — оценивающе. — Ты не выполнил задание, — наконец произносит он. — Ты не принёс ничего, что могло бы считаться за компромат. — Я принёс кое-что получше. Понимание того, как вы работаете. Мгновение — и Чимин холодно усмехается. Но во взгляде едва различимый интерес, которого не было раньше. — Ты задержишься. Нам нужно поговорить. Это не просьба. Это приговор. Или пропуск в новый мир. Юнги еще не решил. Но когда он ловит на себе взгляд Чимина — цепкий, изучающий, — то понимает: он справился. Теперь главное — не потерять себя в этой игре.

***

Тэхён сидит на кровати, поджав колени к груди. В комнате идеальный порядок. Ни одной лишней вещи. Только шелковое постельное белье, столик с нетронутой едой и большое окно, из которого виден внутренний двор. Врач ушел полчаса назад. Укол — стандартная процедура. После него тело становится ватным, а голова — пустой и легкой, как воздушный шарик. Тэхён ненавидит это чувство. Но еще больше он ненавидит запах собственного тела, который становится почти незаметным. Словно он перестает существовать. «Отец мертв.» Эта мысль не укладывается в голове. Она приходит волнами — то отступает, то накрывает с головой. Он еще не плакал. Слез нет. Есть только холодная, звенящая пустота внутри. Он вспоминает тот вечер в особняке Чонов. Как стоял на балконе, как пил вино, как Чонгук смотрел на него. Как говорил про чудовище внутри. Тэхён тогда усмехнулся, но теперь понимает: он сам сидел в одной комнате с монстром и пытался с ним торговаться. Какой же он был дурак. Что-то меняется. Тэхён не сразу понимает, что именно. Запах. Едва уловимый, пробивающийся сквозь химию, — бергамот и апельсин. Запах Чонгука. Он здесь. Он пропитал подушку, шторы, воздух. Значит, это личная комната альфы. Значит, он держит его в своей постели, как трофей. Как же это чертовски унизительно. От этих мыслей хочется разнести всю комнату в щепки и посмеяться придурку в лицо. Но разве это что-то изменит? Тэхён медленно поднимается с кровати. Тело слушается плохо, но он заставляет себя двигаться. Подходит к окну. Внизу — тренировочный плац. Альфы отрабатывают приемы, сменяются караулы. Он смотрит на их передвижения, считает смены, запоминает. Нет, он не сломлен. Он просто пересчитывает силы. В шкафу Ким находит одежду. Разумеется дорогую, так ещё и омежью. Шелк, кашемир, нежные пастельные тона. Чонгук приготовил это для него — то ли в насмешку, то ли в странной…заботе? Звучит как полный бред. Тэхён проводит пальцами по ткани. Он бы с радостью швырнул эту дрянь в лицо альфе. Но сейчас он снимает свою рубашку и надевает новую. Конечно, садится идеально. Омега смотрит в зеркало, но ответ на него глядит кто-то чужой. Это больше не тот дерзкий мальчишка с вечной усмешкой. Это кто-то другой. Кто-то, кто еще не решил, кем ему быть. Где-то внутри просыпается старая злость. Он заталкивает ее поглубже. Злость — это роскошь, которую он не может себе позволить. Злость ослепляет. А ему сейчас нужен холодный рассудок. Он думает о Чонгуке. О том, как тот смеялся на аукционе. О том, как заставил его трахать незнакомого омегу. О том, как теперь держит в клетке, как зверушку. Ненависть — это слишком мягко. Внутри Тэхёна зреет что-то другое. Что-то, чему он пока не может подобрать названия. Если Чонгук — монстр, значит, и он может им стать. Если у альфы есть внутренний зверь, Тэхён найдет способ его разбудить. И натравить на хозяина. Для этого нужно только время. И терпение. И еще — одна маленькая деталь, которую Чонгук, кажется, упустил. Тэхён больше не боится. Ведь ему, как будто, и терять-то уже нечего.

***

Вечер опускается на город. Чонгук стоит на балконе своей спальни и смотрит на огни внизу. В руке — бокал с виски, к которому он почти не притронулся. Мысли путаются. Он думает о Чимине, о предстоящей встрече, о делах клана. Но перед глазами снова и снова встает картина: Тэхён на сцене, с разбитой губой и безумными глазами, выкрикивающий ему в лицо «Я тебя пристрелю». Он жив. Эта мысль почему-то приносит облегчение. Глупо. С чего бы? Ещё и чёртов зверь внутри молчит. Он не рычит, не требует крови. Он словно затаился, ожидая чего-то. Чонгук делает глоток. Виски обжигает горло. Где-то в загородной резиденции, в его собственной спальне, сидит его враг. Его трофей. Его... кто? Он не знает ответа. Но чувствует: эта игра только началась. И фигур на доске стало больше. Хосок появляется в дверях. — Чонгук. Донесение от Чимина. Он просит подтверждения встречи. Говорит, что нашел для нас «нечто особенное». — Ответь, что я буду. И пусть готовит подробный отчет. Хосок кивает и исчезает. Чонгук одним глотком допивает виски. Завтра будет новый день. Новые интриги, новые союзы, новые враги. Но где-то в глубине души он знает: самое важное происходит не в Пусане. Оно происходит здесь, в нескольких милях от него, в комнате, которую он не может забыть. В комнате, где спит его враг. Но запах карамели все еще стоит в ноздрях. И Зверь внутри не спит. Он выжидает.