the savage monster inside of you

Утро третьего дня пахло солью и мазутом — запахами, которые Юнги успел возненавидеть за свою короткую службу в портовом офисе, но к которым почти привык, потому что привычка заменяет человеку комфорт, когда комфорта нет и не предвидится. Он стоял у окна, опершись плечом о холодную раму, и смотрел, как серое море сливается с серым небом в единую бесформенную массу. Где-то там, за горизонтом, лежала Япония — страна, в которой он никогда не был, но которая теперь казалась ему почему-то символом свободы. Символом, разумеется, ложным, потому что свобода не лежит за горизонтом, а если и лежит, то не для таких, как он. Стаканчик с остывшим кофе грел пальцы. Кофе здесь был отвратительным — горьким, пережжённым, с привкусом металла, — но Юнги пил его каждое утро ровно в семь, потому что ритуалы важнее вкуса, а дисциплина важнее удовольствия. Этому его научили не в полицейской академии. Этому его научила жизнь, которая методично, год за годом, отнимала всё, что он любил, оставляя взамен только правила. Дверь распахнулась без стука — так здесь было принято, потому что субординация в портовом офисе держалась не на вежливости, а на страхе, что куда надёжнее. Кан Сок, молодой альфа с вечно дёргающимся веком и привычкой грызть ногти, буквально ввалился внутрь, хватая ртом воздух так, будто пробежал по лестнице все четыре этажа, ни разу не остановившись. — Облава... — выдохнул он, хватаясь за дверной косяк с такой силой, что побелели костяшки. — Провалена. Засада. Трое двухсотых, двое раненых. Юнги медленно, очень медленно поставил стаканчик на подоконник. Ничего не дрогнуло в его лице — он слишком хорошо умел носить маску, потому что носил её большую часть сознательной жизни. Но внутри, где-то под рёбрами, в том месте, которое он давно перестал считать сердцем, что-то сжалось и похолодело. Трое убитых. Информация ушла — значит, крыса существует не в отчётах и не в догадках, а во плоти и крови. Значит, его работа здесь не прикрытие, не игра, а реальность, которая пахнет смертью. — Где Чимин-щи? — спросил он, и голос прозвучал ровно, как звучит спокойная вода перед тем, как превратиться в пар. — В штабе. Собирает людей. Кажется... кажется, будут чистить. Чистка. Слово, которое на полицейском жаргоне означало внутреннее расследование с непредсказуемым финалом, но на языке синдиката — короткий, глухой выстрел и тело, оседающее на бетонный пол. Юнги знал оба значения. Он допил кофе одним глотком, чувствуя, как жидкость обжигает горло — боль была почти приятной, потому что возвращала в реальность, — и вышел в коридор, не проронив больше ни слова. Портовый офис жил своей обычной жизнью, той самой, которая продолжается даже после известий о смерти, потому что смерть здесь была частью рутины, как погрузка контейнеров или фальсификация накладных. Гудели компьютеры, пахло соляркой и металлической пылью, где-то вдалеке перекликались докеры, а на втором этаже монотонно стучал принтер, печатая очередной отчёт о несуществующих поставках. Обычный рабочий день. И только воздух был другим — наэлектризованным, густым, как перед грозой. Юнги шёл мимо столов, мимо людей, и боковым зрением фиксировал детали. Ли Доу — на месте, склонился над клавиатурой, печатает что-то длинное и, судя по скорости, знакомое до автоматизма. Кан Сок — нервно курит у пожарного выхода, притопывая ногой в такт одному ему слышному ритму. Квон Хёнсу — отсутствует. Отсутствие человека ещё не доказательство, но уже улика. Юнги запомнил это — не в блокноте, потому что блокноты находили и читали, а в той части памяти, которую он тренировал годами, — и направился к лестнице, не ускоряя шага. Штабом называли старый склад на окраине порта, переоборудованный под тренировочную базу и командный центр, — место, которое видело больше крови, чем иная операционная, и пахло соответственно: железом, порохом и чем-то кислым, похожим на страх. Когда Юнги вошёл, Чимин уже стоял у карты восточного побережья — той самой, утыканной красными флажками, которые теперь казались не стратегическими пометками, а каплями крови, застывшими на бумаге. Рядом с ним, чуть позади, замер Минсу — верный пёс, с которым они прошли не одну передрягу, и двое бойцов с лицами, на которых не отражалось ничего, кроме готовности выполнить приказ. А у дальней стены, на грязном бетонном полу, стоял на коленях человек. Юнги узнал его не сразу, а когда узнал — лицо осталось прежним, но в душе, где-то на самом дне, шевельнулось то, что он запрещал себе чувствовать: жалость. Бета с сединой на висках, немолодой уже, из тех, кто работает на воротах годами, не задавая вопросов, — он дрожал, как осиновый лист, и не поднимал глаз, потому что знал: поднимать их незачем. Всё уже решено. Чимин обернулся на звук шагов. Лицо капореджиме было спокойным — тем особенным спокойствием, которое страшнее любой ярости, потому что за ним не стоит эмоций, только холодный расчёт. — Юнги. Хорошо. Смотри и запоминай. Он кивнул Минсу, и тот без малейшего промедления, без единой эмоции на лице вытащил из-за пояса пистолет с глушителем — старый, проверенный «ЗИГ Зауэр», из которого за эти годы убили больше людей, чем Юнги видел за всю свою жизнь. Чимин сделал пару шагов вперёд, остановился ровно напротив коленопреклонённого и заговорил — тем самым ровным, лекторским тоном, от которого у бывалых бойцов холодело в животе. — Этот человек работал на воротах восемь лет. В ночь перед облавой, в три часа семнадцать минут, он впустил на территорию постороннего, который, как выяснилось позже, оставил акустический «жучок» в диспетчерской. Информация о маршруте следования группы ушла конкурентам за четыре часа до начала операции. Он утверждает, что не знал, кто был этот посторонний. Что ему заплатили. Что он думал, будто помогает контрабандистам — обычное дело, ничего особенного. Чимин замолчал. Тишина в складе стала абсолютной — только слышно, как гудит лампа под потолком и где-то капает вода. — Трое наших мертвы. Бета поднял голову — впервые за всё время — и Юнги увидел его глаза. В них не было надежды. В них было только животное, липкое понимание конца. Губы задрожали, он попытался что-то сказать, и голос его прозвучал хрипло, надтреснуто, как ломающаяся ветка: — Господин Пак... я... я не знал, клянусь, я не знал... Выстрел оборвал фразу на полуслове. Глухой, почти беззвучный — глушитель сделал своё дело. Тело дёрнулось вперёд и осело на бетон, медленно, как мешок с песком, и по серому полу поползла тёмная лужица, расползаясь с каждой секундой. Запахло порохом и железом, что сформировало кислую смесь, осевшую в глотке. Минсу убрал пистолет и отошёл, не глядя на труп. Солдаты у стены не шевельнулись. Чимин повернулся к Юнги. Его лицо по-прежнему ничего не выражало, но во взгляде читался вопрос — тот самый, который задают не словами. — Ты понимаешь, почему это должно было случиться? Юнги посмотрел на тело. Потом на Чимина. Где-то в висках стучала кровь, но он заставил себя говорить ровно: — Приказ есть приказ. Если предательство не наказывать, оно становится заразным. Как болезнь. Как гангрена. Чимин чуть прищурился — не то одобрительно, не то изучающе, — и кивнул. — Хорошо. Значит, ты действительно понимаешь. Тогда слушай, что дальше. Этот «жучок», который нашли мои люди, — новейшая модель. Полицейская или военная. Кто-то из наших работает на внешнюю силу — более серьёзную, чем конкуренты. Возможно, копы. Возможно, кто-то ещё. Твоя задача, Юнги, — найти источник. Он шагнул ближе и понизил голос до шёпота: — Через три дня сюда приедет Чон Чонгук. После провала он хочет лично убедиться, что восточный сектор не разваливается. Ты будешь присутствовать. Не лезь на глаза, но слушай. Запоминай каждое слово, каждый жест. Я должен знать, что он думает на самом деле. — Я понял. Чимин кивнул и, уже отворачиваясь, бросил через плечо: — И пришли кого-нибудь убрать это. Пусть вымоют пол, пока не провоняло.

***

Он снова видел эту дверь. Дверь была белой — когда-то белой, — но время и сырость сделали её серой, с жёлтыми разводами у ручки. Юнги знал эту дверь наизусть, потому что видел её в кошмарах каждую вторую ночь последние десять лет. Он толкал её — медленно, как под водой, — и входил в спальню родителей. Всё было точно так же, как в тот день: осколки вазы на полу, перья из подушки, рассыпанные по комнате, как снег, и кровь. Много крови. Запах — сладковатый, тошнотворный, — перебивающий всё остальное. Отец и папа лежали в кладовой, на полках для коробок, в неестественных позах, с открытыми глазами. Юнги знал, что сейчас будет дальше: он услышит звонкий голос Джихуна из прихожей — «Папа, Отец, я вернулся! Юнги уже дома?» — и поймёт, что не успел. Не уберёг. Но сегодня кошмар был другим. Сегодня, когда он толкнул дверь, за ней оказался не коридор его старого дома, а длинная бетонная лестница, уходящая вниз, в темноту. И снизу пахло не кровью, а тем самым запахом — мазутом и солью, — который теперь преследовал его каждое утро. Он сделал шаг, потом ещё один. Кошмар оборвался до того, как он достиг дна. Юнги открыл глаза. Сердце колотилось так, будто он только что пробежал марафон. Рядом гудела аппаратура, за стеной шумел порт, и в воздухе всё так же стоял проклятый запах мазута. Он сел на кровати, потёр виски и заставил себя дышать ровнее. Три дня до встречи с Чонгуком. Нужно быть в форме.

***

Когда Чонгуку было семь, отец подарил ему щенка. Смешного, лопоухого, с влажным носом и хвостом, который метался из стороны в сторону, как сумасшедший маятник. Чонгук назвал его Тан-и — простое имя, которое пришло в голову сразу, как только он увидел эти круглые, блестящие глаза. Тан-и спал у него в ногах, тыкался мокрым носом в ладонь и скулил, когда Чонгук уходил на занятия. Чонгук любил его так, как умеют любить только дети: беззаветно, без оглядки, не представляя, что это чувство может быть отнято. Однажды Тан-и заболел. Он лежал на своей подстилке, тяжело дышал и не поднимал головы. Ветеринар сказал — инфекция, нужны антибиотики, прогноз неутешительный. Чонгук не отходил от него три дня. Он сидел на полу, гладил влажную шерсть и шептал что-то бессвязное — обещания, молитвы, глупости. На четвёртый день отец вызвал его в кабинет. — Сынок, — сказал он, и голос его звучал непривычно мягко, отчего Чонгуку стало ещё страшнее. — Инфекция заразна. Если Тан-и останется, могут заболеть другие собаки в доме. Ты понимаешь, что это значит? Чонгук не понимал. Вернее, понимал, но отказывался понимать. Он смотрел на отца и молчал. Отец вздохнул, вышел из-за стола и присел перед ним на корточки. Положил руку на плечо — тяжёлую, горячую, — и сказал фразу, которую Чонгук запомнил на всю жизнь: — Ты — наследник. А наследник не имеет права на слабость. Слабость убивает быстрее пули. Запомни это. В тот же вечер Тан-и не стало. Чонгуку сказали, что его усыпили — быстро и безболезненно. Он не плакал. Он сидел в своей комнате, смотрел на пустую подстилку и чувствовал, как внутри что-то ломается. Что-то важное. Что-то, чему он тогда не знал названия. Сейчас, двадцать лет спустя, он знал. Это был Зверь. Вернее, его рождение. Чонгук открыл глаза и уставился в потолок. Воспоминание пришло без спроса — как всегда, на грани сна и бодрствования, — и он отогнал его привычным усилием воли. Он не любил вспоминать. Прошлое — это балласт, а балласт тянет на дно. Но иногда, в ночные часы, когда дом затихал и Зверь внутри дремал, память подбрасывала ему эти картинки. Не чтобы мучить. Чтобы напоминать. Он встал с кровати, подошёл к окну. За стеклом занимался серый, промозглый рассвет. Восток. Там, за горизонтом, лежал порт, в котором через три дня он будет решать судьбу очередного человека. Он не знал ещё, кого именно — крысу, которую вычислят, или новобранца Чимина, которому предстоит доказать свою полезность. Но Зверь внутри предвкушающе скалился. Ему было всё равно. Ему нужен был только результат. Чонгук провёл ладонью по груди — там, где под кожей, под мышцами, под костями, прятался Он. Зверь не спал. Он никогда не спал по-настоящему. Но сейчас он не рвался наружу, а терпеливо ждал, и это было хуже всего. Потому что ждущий хищник опаснее голодного. Голодный ошибается. Ждущий — нет. Он отошёл от окна и направился в кабинет. Бумаги, отчёты, звонки — рутина, которая держала его на плаву уже много лет. Империи не строятся на одержимости одной игрушкой. Империи строятся на дисциплине, крови и холодном расчёте. Но где-то на периферии сознания, как назойливая муха, билась мысль о светлых волосах, бледной коже и запахе, от которого даже Зверь на мгновение затихал. Чонгук отогнал эту мысль с тем же раздражением, с каким отмахиваются от насекомого. Не сейчас. Возможно, никогда.

***

Сокджин ждал третьи сутки, и ожидание это было сродни медленному, изматывающему яду. Комнатушка дешёвого мотеля на окраине Сеула, пропахшая табаком и сыростью, стала ему домом и тюрьмой одновременно — он ненавидел её затхлый воздух, продавленный матрас и обои в цветочек, но покидать не мог, потому что здесь его не искали, а значит, здесь он был жив. Он сидел на краю кровати, ссутулившись, уперев локти в колени, и вертел в пальцах старую зажигалку — единственную вещь, оставшуюся от прошлой жизни, которую он не готов был выбросить. На потрёпанном столе перед ним лежала карта пригорода с отмеченным красным маркером периметром загородной резиденции Чонгука. Он знал эту карту наизусть. Каждую камеру. Каждый пост. Каждое «слепое пятно», которое его люди вычислили за неделю наблюдений. Рядом, на соседней кровати, дремали двое бет — бывший военный медик по фамилии Хван и специалист по замкам, имени которого Сокджин намеренно не спрашивал, потому что имена были лишним грузом. Оба надёжные, проверенные, не задающие вопросов. Оба понимали, что шанс вернуться живыми — примерно один к трём. Сокджин зажёг зажигалку и уставился на крошечное пламя. Огонь всегда завораживал его — с детства, с тех самых пор, когда он мальчишкой сидел у печи в доме старого Кима и слушал рассказы о чести, долге и клане. Тогда слова казались простыми. Тогда мир делился на чёрное и белое. Теперь же, пройдя через предательство, кровь и смерть господина, которому он служил верой и правдой, Сокджин знал точно: мир состоит из оттенков серого. И самый тёмный из них — тот, в который окрашена душа Чон Чонгука. Он думал о Тэхёне. Не о наследнике клана, коим тот номинально всё ещё являлся, а о мальчишке, которого помнил с пелёнок, — дерзком, смешливом, с вечно сбитыми коленками и нежеланием признавать авторитеты. Тэхён был для него не просто подопечным. Он был... семьёй. Той семьёй, которой у Сокджина никогда не было. И мысль о том, что этот мальчишка сидит в позолоченной клетке Чонгука, одна, без защиты, с разбитым сердцем и ещё не зажившими ранами, — эта мысль жгла сильнее любого пламени. Он потушил зажигалку и поднялся. — Сегодня, — сказал он негромко, и оба беты открыли глаза. — С наступлением темноты.

***

Фургон без опознавательных знаков, припаркованный в полумиле от резиденции, за старым складским комплексом, был тем, чем казался: грудой металла, годной разве что для утилизации, но достаточно неприметной, чтобы не привлекать внимания. Сокджин проверил снаряжение: «ЗИГ Зауэр» с глушителем, нож с керамическим лезвием, альпинистская верёвка, отмычки. Всё, чему его учили. Всё, что он умел. Ночь опустилась быстро — беззвёздная, безлунная, какая бывает только поздней осенью, когда небо затянуто тучами так плотно, что кажется, будто сам мир накрыли чёрным покрывалом. Идеальная ночь. Не упустить бы этот шанс. — Камеры? — Четыре по периметру. Две на воротах — активны постоянно. Две на южной стене — одна под углом, оставляет мёртвую зону у восточного угла. Там стык забора и хозпристройки. Если идти быстро — можно проскочить. Сокджин кивнул и обернулся к своим людям. — Ждите здесь. Если через сорок минут я не выйду и не дам сигнала — уходите. Без геройства. Он не стал добавлять «живыми», потому что все трое понимали: если он не выйдет, живым его уже никто не увидит. До стены добрались без приключений. Южная сторона и правда была тихой — только ветер шумел в кронах старых сосен и где-то далеко лаяла собака. Сокджин закинул крюк, подтянулся, цепляясь за выступы, и через минуту был наверху. Внутренний двор спал. Окна резиденции были тёмными, только на первом этаже, в левом крыле, горел одинокий жёлтый свет. Он знал: это комната охраны. Маршрут патруля пролегал в стороне, но риск оставался всегда. Он спрыгнул на землю — бесшумно, как учили, — и скользнул в тень у стены. Путь до южного крыла занимал не больше трёх минут, но каждая секунда растягивалась в вечность. У самой пристройки он замер. Запах. Едва уловимый, чужой — не резиденции, не охранников, не леса вокруг. Запах другого альфы. И не просто альфы — кого-то знакомого. Сокджин прижался к стене спиной и замер. Через минуту из-за угла вышли двое. Один — молодой охранник, которого он знал по наблюдениям: Минсок, нервный, сутулый, вечно оглядывающийся по сторонам. Второй был старше, жёстче, с выправкой военного и холодным, ничего не выражающим лицом. Сокджин напряг память и почти сразу вспомнил: он видел этого человека среди людей Пака Чимина. Мельком, на одной из встреч, много месяцев назад. Синдикат. Третья сила. Уже здесь. Мужчины переговаривались негромко, но ветер донёс обрывок фразы: «...господин Пак хочет знать, где держат наследника Кима. Это может быть полезно при переговорах с Чонгуком». Сокджин сжал зубы. Чимин играет в свою игру, и Тэхён в этой игре — разменная монета. Это меняло всё. Если синдикат имеет виды на наследника Кима, простая операция по спасению превращается в операцию по извлечению с двойным дном. Нужно уходить. Нужно перегруппироваться и узнать, что именно задумал Чимин. Он дал сигнал к отходу — три коротких щелчка, неотличимых от ночных звуков. Его люди растворились в темноте. Фургон отъехал через десять минут, и никто в резиденции не заметил, что этой ночью кто-то был у самых её стен. Никто, кроме Тэхёна, который по-прежнему стоял у окна и смотрел в темноту. Сегодня сигнала не было. Что-то случилось, и он чувствовал это — тем самым чутьём, которое никогда его не подводило.

***

Тэхён стоял у окна и ждал. За последние три дня он привык к этому состоянию — ожиданию, растянутому во времени, как тугая струна. Он ел, когда приносили еду. Отвечал на вопросы Минсока — коротко, без вызова, ровно так, чтобы не вызывать подозрений. Он даже начал читать ту книгу, которую ему принесли, — старый томик, затрёпанный, с пожелтевшими страницами, — и находил странное успокоение в том, чтобы переворачивать страницы одну за другой, не вдумываясь в смысл. Он знал, что Сокджин жив. Записка всё ещё лежала в кармане рубашки, истрепавшаяся по краям от ежедневных прикосновений. «Жди. Мы идём. — Д.» Он не знал, когда именно. Не знал, как. Но само знание того, что где-то там, за стенами этой золотой клетки, есть человек, который не бросил его, грело сильнее, чем чай, который приносил Минсок. Сегодня сигнала не было. Сегодня двор был пуст, и ветер гонял по гравию сухие листья, и Тэхён, вглядываясь в темноту, чувствовал, как внутри закипает привычная злость. Не на Сокджина — на саму ситуацию, на беспомощность, на ожидание, которое медленно, методично вытягивало из него силы. Пришёл Минсок — в неурочное время, запыхавшийся, с каплями пота на лбу, несмотря на ночную прохладу. — Господин Ким, сегодня обход раньше. Приказ сверху. Проверяют всех. Тэхён изобразил покорность — ленивый кивок, прикрытые веки, голос с лёгкой хрипотцой невыспавшегося человека, — но внутри всё напряглось. Проверка. Внеплановая. Значит, что-то случилось. Возможно, Сокджин был здесь. Возможно, его заметили. А возможно, Чонгук просто решил усилить меры — от скуки, от паранойи, от желания напомнить, кто здесь хозяин. Когда Минсок ушёл, Тэхён выждал ещё час — на всякий случай, — прежде чем достать из тайника под половицей свой скудный арсенал. Обломок металлической линейки, заточенный о край камня почти до остроты лезвия. Несколько скрепок, которые при должной сноровке могли стать отмычками. И маленький осколок зеркала, который он нашёл в ванной и спрятал, — чтобы видеть, что происходит за спиной. Всё это было почти ничем против восьмерых вооружённых охранников и системы наблюдения. Но Тэхён помнил слова отца: «Оружие — это не только то, что стреляет. Оружие — это то, что даёт тебе преимущество». Сейчас его преимуществом было время. И терпение. Он посмотрел в окно — в последний раз перед тем, как лечь. Двор был пуст. Где-то далеко, на востоке, занимался рассвет. Тэхён лёг, не раздеваясь, и закрыл глаза. Спать он не собирался. Он ждал.

***

Юнги вернулся в портовый офис далеко за полночь. Тело убитого беты уже убрали — расторопные чистильщики Чимина знали своё дело, — и только запах крови ещё витал в воздухе, смешиваясь с привычной вонью мазута и табака. Он прошёл в свою каморку, закрыл дверь и сел на кровать, не зажигая света. Темнота была ему союзником. Мысли крутились вокруг одного: «жучок». Полицейская модель. Новейшая. Откуда она взялась? Кто её поставил? И главное — знает ли об этом Намджун? Он достал запасной телефон — не тот, с которого звонил куратору по расписанию, а ещё один, спрятанный в подкладке куртки. Маленький, дешёвый, незарегистрированный. Набрал по памяти номер и стал ждать. — Слушаю, — голос Намджуна звучал настороженно, как всегда в нерабочее время. — У меня срочное. В порту нашли «жучок» полицейского образца. Модель новая, не из массовых. Кто-то из наших, возможно, работает с синдикатом напрямую — не как я, а по-настоящему. Это не моя операция. Это кто-то ещё. Пауза. Долгая, тяжёлая. — Ты уверен в модели? — Видел лично, пока чистильщики не замели. Чимин тоже видел. Он взбешён, но виду не подаёт. — Понял. Я пробью по базе. Если это то, о чём я думаю... — Намджун осёкся, — ...в общем, будь осторожен. Если там действительно работает ещё один внедрённый, он может оказаться опаснее, чем все люди Чимина вместе взятые. Он не знает о тебе — и это твоё единственное преимущество. Юнги отключился и уничтожил телефон — быстро, привычно, без сожалений. Ещё один крот. Ещё одна тень в паутине. Игры становятся всё запутаннее, а ставки — всё выше. Но хуже всего было другое: он больше не знал наверняка, кто на чьей стороне.

***

Джихун сидел на кухне их маленькой квартиры и смотрел на остывающий ужин. Он приготовил ровно две порции — по привычке, которая не умирала уже несколько месяцев. Рис, овощи, рыба на пару. Простая, аккуратная еда, которую он научился готовить ещё в школьные годы, когда Юнги пропадал на своих тренировках и возвращался заполночь, побитый, уставший, но неизменно взъерошивавший ему волосы одной рукой и говоривший: «Есть будешь? Я — умираю с голоду». Теперь Юнги не возвращался. Джихун знал, что брат на задании. Знал — вернее, догадывался, — что задание это опасное, связанное с теми самыми людьми, из-за которых погибли их родители. Юнги не рассказывал подробностей — никогда не рассказывал, берёг его, как умел, — но Джихун не был глупым. Он видел шрамы, синяки, усталость, которую брат прятал за привычной маской усмешки. Он слышал обрывки телефонных разговоров и находил в мусорном ведре скомканные бумаги с непонятными схемами. Он всё понимал. И от этого было только страшнее. Джихун пододвинул к себе миску и начал есть — механически, без вкуса, глотая пищу, как глотают лекарство. Потом убрал вторую порцию в холодильник — для брата, на случай, если тот вернётся ночью. Он всегда так делал. Всегда оставлял еду. Потому что надежда — это привычка, а привычки Джихун не разрывал. Перед сном он подошёл к алтарю с фотографиями родителей, который они с Юнги соорудили в углу общей комнаты, и зажёг маленькую свечку. Пламя дрогнуло, на мгновение выхватив из темноты улыбающиеся лица — папины ямочки на щеках, отцовский строгий взгляд, — а потом выровнялось и застыло. — Пожалуйста, пусть он вернётся, — прошептал Джихун в тишину. — Пожалуйста. Я больше никого не хочу терять. Свеча догорела через час. Джихун уже спал, свернувшись калачиком на кровати брата, потому что на своей ему было слишком холодно и слишком одиноко.

Юнги не знал об этом. Не знал, что его младший брат каждую ночь зажигает свечу у алтаря и оставляет ему ужин в холодильнике. Не знал, что Джихун спит на его кровати, уткнувшись лицом в подушку, которая всё ещё хранила — или ему казалось, что хранила, — запах старшего брата. Он не позволял себе думать о доме, потому что мысли о доме были слабостью, а слабость, как говорил Намджун, убивает быстрее пули. Единственное, что он позволял себе, — это раз в три дня, в условленное время, набирать короткое сообщение на заранее оплаченный номер: «Я в порядке. Учи уроки. Люблю тебя». И каждый раз, когда приходил ответ — «Учу. Возвращайся. И я тебя люблю», — Юнги на секунду прикрывал глаза и позволял себе вспомнить, ради чего он всё это делает.