the savage monster inside of you

Чонгук не просто убивал. Он коллекционировал смерть — не как солдат, выполняющий приказ, и не как палач, отрабатывающий жалованье, а как художник, который не терпит незавершённых полотен. Каждая казнь была для него отдельным произведением, и сегодняшнее полотно только начинало обретать форму. В подвале старого склада, переоборудованного под его личные нужды ещё три года назад, пахло ржавчиной и страхом. Страх имел запах — Чонгук понял это давно, ещё в юности, когда отец впервые привёл его смотреть на допрос. Кислый, едкий, с металлическим оттенком, он проступал сквозь поры жертвы, как проступает пот, и Чонгук научился распознавать его оттенки так же тонко, как сомелье распознаёт букет вина. Сегодняшний страх был выдержанным — не пронзительно кислым, как у новичков, которые ещё верят в пощаду, а густым, пряным, какой бывает только у тех, кто уже понял, что пощады не будет, но ещё не осознал масштаба того, что ему предстоит. Человек, прикованный к металлическому стулу в центре комнаты, был альфой лет сорока — крепким, жилистым, с татуировками на предплечьях и старым шрамом на брови. Он работал на Чонгука почти пять лет, держал склад на восточной окраине и до недавнего времени считался надёжным. Но надежность — это миф, а мифы Чонгук не коллекционировал. — Ты знаешь, зачем ты здесь, — произнёс он, не спрашивая, а утверждая. Голос звучал ровно, без гнева, без повышения тона — За последние полгода ты списал двенадцать процентов товара как «потери при транспортировке». Но никаких аварий на твоём маршруте не было. Никаких облав, никаких засад. Товар просто исчезал. Мне интересно, куда. Альфа на стуле облизал губы. Он ещё не был сломлен, но уже понимал, что сломлен будет. Чонгук видел это по тому, как дёргался его кадык, как бегали зрачки, как пальцы — ещё целые, ещё не тронутые, — судорожно сжимались в кулаки. — Я не знаю, о чём вы, господин Чон. Потери всегда бывают. Это порт, это... Чонгук поднял руку, и альфа осёкся. Не от страха — от неожиданности. Палец Чонгука качнулся в воздухе, как дирижёрская палочка, и Хосок, стоявший у двери, бесшумно положил на стол перед боссом небольшой кожаный футляр. Чонгук открыл его. Внутри, на тёмном бархате, лежали инструменты — не орудия пытки в привычном понимании, а предметы, которые могли бы стоять в кабинете дантиста или хирурга. Тонкие щипцы с рифлёными ручками. Зеркальце на длинной ручке. Пара крючков разной величины. И небольшой, идеально острый скальпель, который Чонгук взял в руку с той бережностью, с какой берут редкую книгу. — Ты знаешь, как устроено человеческое тело? — произнёс он, разглядывая лезвие на свет. — В нём почти нет лишнего. Почти. Кое-что можно удалить без немедленной смерти. И даже без немедленной потери сознания. Он повернулся к альфе. Улыбка тронула уголки его губ — лёгкая, почти мечтательная, — и Зверь внутри удовлетворённо заурчал, предвкушая. — Ногти, например. Без них можно жить. Или фаланги пальцев. По одной. У тебя их двадцать — это много попыток ответить на мой вопрос правильно. Альфа побледнел. Его запах — кислый, едкий, — стал гуще, и Чонгук втянул его с видимым удовольствием, прикрыв глаза, как гурман, вдыхающий аромат изысканного блюда. — Первая попытка, — сказал он и кивнул охранникам. Те прижали руку альфы к подлокотнику — грубо, профессионально, без лишних движений. Чонгук подошёл ближе, склонился над зафиксированной кистью, словно ювелир над циферблатом, и аккуратно, почти ласково, подвёл лезвие скальпеля под край ногтя на указательном пальце. Альфа закричал до того, как Чонгук начал резать. Кричал он и после — когда ноготь отделялся от плоти медленно, с противным влажным звуком, — и ещё долго спустя, когда Чонгук уже отошёл к столу, чтобы взять следующий инструмент. — Я задал вопрос, — напомнил он, вытирая скальпель белоснежным платком, который тут же окрасился красивым алым оттенком. — Куда уходил товар? — Я... я продавал его... — альфа всхлипывал, глотая воздух. — Людям Чхве... из южного клана. Они платили наличными. Я думал, вы не заметите. Я думал, спишут на портовые потери. Прошу, господин Чон... Чонгук выслушал его. Кивнул — скорее своим мыслям, чем ему, — и отложил скальпель. Альфа, увидев это, на мгновение поверил в спасение, и его запах — этот дивный, многогранный букет, — окрасился ноткой надежды, которую Чонгук счёл особенно изысканной. — Ты ответил на вопрос, — произнёс он. — И я ценю честность. Пусть и запоздалую. Он повернулся к Хосоку: — Остальное — в отчёте. Этого — в расход. Тех, кому он продавал, — найти и доставить ко мне. Я хочу, чтобы они видели, как я работаю, прежде чем умереть. Он вышел, не оборачиваясь. За спиной раздался выстрел — на этот раз громкий, без глушителя, — и тишина, которая наступила после, была почти осязаемой. Чонгук вздохнул полной грудью и улыбнулся — на этот раз по-настоящему, — чувствуя, как внутри разливается знакомое, почти наркотическое удовлетворение. В машине, когда склад остался позади и за окнами замелькали серые улицы, Хосок нарушил молчание: — Что с теми, из южного клана? — Сначала операция в восточном секторе. Потом займёмся ими. — Чонгук помолчал, глядя на свои руки — всё ещё чистые, безупречные, — и добавил: — Сегодня был хороший день. Хосок не ответил. Он знал, что для Чонгука «хороший день» измерялся не прибылью и не успехом операций, а количеством боли, которую он успел причинить до заката. И то, что это его не пугало, пугало его самого.

***

Первый раз Чонгук убил человека в четырнадцать лет. Это не было наказанием. Отец не приказывал — он предложил. «Хочешь научиться?» — спросил он, и в его голосе не было ни угрозы, ни давления, только холодное, оценивающее любопытство, с каким смотрят на породистого щенка, проверяя его родословную. Чонгук хотел. Не из жестокости — жестокость пришла позже, — а из желания доказать, что он достоин. Что он наследник. Что он способен на то, на что способен отец. Человек, которого ему отдали, был предателем — молодым альфой, укравшим деньги из казны клана. Он плакал и умолял, и Чонгук помнил, как дрожала его собственная рука, когда он впервые взял нож. Отец стоял позади и молчал. Чонгук ударил — неумело, слишком сильно, — и кровь брызнула ему на лицо, тёплая, липкая, кислая. В тот момент он не почувствовал ничего, кроме отвращения. Но потом, когда тело перестало дёргаться и наступила тишина, пустая и звонкая, как колокол, — он вдруг ощутил покой. Глубокий. Всепоглощающий. Словно внутри, где всегда была тревога, вдруг разлилось тепло, и Зверь, который до этого только скрёбся в груди, впервые довольно заурчал. «Ты справился», — сказал отец, и Чонгук понял: он нашёл своё призвание. С годами техника улучшилась. Инструменты стали тоньше, движения — точнее, а чувство покоя — глубже. Он убивал не ради мести и не ради прибыли. Он убивал, потому что это был единственный момент, когда он чувствовал себя по-настоящему живым.

***

Хосок нашёл Джихуна на том же месте — у булочной, с бумажным пакетом и учебником. Сегодня дождь прекратился, но воздух оставался влажным и холодным, и Мин кутался в худи, которая была ему велика на два размера. — Снова вы, — сказал он, заметив Хосока, и улыбнулся. Не настороженно, а почти радостно, словно незнакомец в дорогом пальто был приятным разнообразием в череде одинаковых серых дней. — Аптеку нашли? — Нашёл, — ответил Хосок, останавливаясь в паре шагов. Вид мальчишки вызывал странный диссонанс с тем, что он видел сегодня в подвале. Кровь на полу и улыбка на юном лице — два полюса одного мира, в котором он существовал так давно, что почти перестал замечать их несовместимость. — Спасибо за наводку. — Всегда пожалуйста. — омега переступил с ноги на ногу, поправил лямку рюкзака. — Вы всё ещё здесь по работе? — Да. Задержался дольше, чем планировал. — Скучный, наверное, район для работы. — Джихун огляделся. — Здесь даже кофе нормального нет, одна бурда из автоматов. Хосок хмыкнул, почти против воли. Этот мальчишка обладал способностью вызывать у него реакции, которых он сам от себя не ожидал. — Ты прав. Бурда. Они помолчали. Мин смотрел на него с открытым любопытством, и Хосок вдруг понял, что не хочет, чтобы этот разговор заканчивался. Это было глупо. Это было опасно. Но он всё равно произнёс: — Слушай. Если тебе что-то будет нужно, пока я здесь... я могу помочь. По работе. Иногда бывают сложности. Джихун моргнул. Потом улыбнулся ещё шире — так, что у глаз собрались лучики. — Спасибо. Но у меня всё нормально. — Он помолчал, потом добавил, и голос его прозвучал теплее, чем прежде: — Брат скоро вернётся. Он всегда возвращается. Последняя фраза ударила под дых. альфа кивнул, попрощался и зашагал к машине, чувствуя, как внутри что-то сжимается — маленькое, почти незаметное, — но достаточно болезненное, чтобы он заметил. В зеркале заднего вида он видел, как Джихун стоит на остановке и смотрит ему вслед. «Он всегда возвращается». Хосок завёл мотор и поехал прочь.

***

Возвращение Юнги в портовый офис прошло незамеченным для большинства сотрудников — он вошёл, как всегда, ровно в восемь, с неизменным стаканчиком кофе в руке и отсутствующим выражением лица. Течка почти сошла на нет, но остаточный запах ещё витал, и Юнги молился, чтобы подавители сделали своё дело. Чимин вызвал его через десять минут. — Садись, — бросил капо, не поднимая головы от бумаг. Юнги сел. Чимин наконец оторвался от документов, принюхался — едва заметно, одними крыльями носа, — но ничего не сказал по этому поводу. — У нас новая задача. Чонгук планирует совместную операцию в восточном секторе через двое суток. Зачистка конкурентов, восстановление контроля над портами. Ему нужны наши люди и аналитика. — Он придвинул папку. — Здесь сводки за последнюю неделю. Проанализируй и дай рекомендации: маршруты, время, состав групп. Всё, что поможет избежать повторения прошлого провала. Юнги взял папку. — Сделаю. — Знаю, что сделаешь. — Чимин помолчал. — Ты хорошо работаешь, Юнги. Лучше, чем я ожидал. — Я просто делаю свою работу. — Именно. Поэтому на предстоящей встрече с Чонгуком ты будешь присутствовать не как наблюдатель, а как участник. Привыкай. Ты больше не просто аналитик в тени. Ты — часть семьи. Последнее слово повисло в воздухе, тяжёлое и многозначное. Юнги коротко кивнул и вышел, сжимая папку до побелевших костяшек. «Часть семьи». Если бы Чимин знал, кто он на самом деле, эти слова прозвучали бы как смертный приговор. Но Чимин не знал. Пока что.

***

Тэхён не пытался бежать уже третьи сутки. После ночного разговора с Чонгуком — не наказания, а чего-то гораздо более изощрённого, — он принял решение, которое далось ему почти физической болью. Прямое сопротивление вело в тупик. Охрана усилилась, чёрный ход заколотили, Минсок теперь обходил комнату каждые два часа. Чтобы выжить и дождаться момента, нужно было сменить тактику. Утром он не просто ответил на приветствие Минсока — он заговорил с ним. Спросил, как прошла ночь. Попросил не книгу, а бумагу и карандаш — «чтобы рисовать, а то здесь с ума сойти можно». Тот, явно удивлённый такой переменой, принёс и то, и другое. Весь день Ким просидел у окна, делая вид, что рисует, хотя на самом деле чертил план дома по памяти — расположение комнат, постов охраны, вентиляционных ходов. Со стороны это выглядело как безобидное занятие скучающего пленника. Он знал, что за ним наблюдают, и играл свою роль с той же отточенностью, с какой когда-то играл роль наследника на приёмах. Вечером он попросил разрешения прогуляться по коридору — «совсем ноги затекли». Старший охранник отказал, но омега не настаивал. Запомнил. Отступил. Это тоже было частью плана — показать, что он не представляет угрозы, что он становится покладистым, что его можно оставить без присмотра. Он не сдавался. Он ждал. Когда за окном стемнело, Тэхён отложил карандаш и лёг на кровать. Сна не было — он давно разучился спать нормально, — но он закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Мысли крутились вокруг одного: двое суток. Через двое суток Чонгук уйдёт на операцию в восточный сектор, и часть охраны уйдёт с ним. Это будет его шанс. Возможно, последний. Но он не будет спешить. Теперь — только холодный расчёт.

***

Сокджин не любил посредников, но обстоятельства вынуждали, и бета из цветочного магазина был единственной нитью, связывавшей его с внешним миром. Ким ждал его в подсобке, пропахшей прелыми листьями и землёй, и когда тот вошел, не стал тратить время на приветствия. — Ты просил передать, — сказал он, усаживаясь на колченогий табурет. — Я передал. Люди Чимина ответили. — Что они сказали? — Ничего конкретного. Но они не отказались. — Бета достал из кармана сложенный вдвое листок и протянул ему. — Вот. Ответ. Читай и уничтожь. Сокджин развернул бумагу. Почерк чёткий, мужской, без единой лишней черты: «Ваше предложение получено. Мы готовы обсудить условия. Ждите сигнала через двое суток». И всё. Ни подписи, ни печати, ни гарантий. Но Ким знал: Чимин не стал бы отвечать, если бы не видел в этом выгоды. А раз ответил — значит, заинтересован. Значит, Тэхён нужен ему не меньше, чем он сам нужен Джину. — Двое суток, — повторил он вслух. — Всё сходится к двое суткам. — Что будете делать? — Ждать. — Он скомкал бумагу. — Больше ничего не остаётся. Бета покачал головой и вышел. Ким зажёг спичку и поднёс её к посланию. Пламя лизнуло край, поползло вверх, пожирая слова. Через несколько секунд от ответа Чимина остался только пепел на полу. Сокджин растёр его подошвой и вышел в ночь. Впереди было сорок восемь часов неизвестности — и надежда, которая теплилась где-то под грудой усталости и отчаяния. Он не знал, сдержит ли капо слово. Не знал, жив ли ещё омега. Но он знал одно: если к концу вторых суток ничего не изменится, он пойдёт в резиденцию сам — один, без поддержки, без плана. И будь что будет.

***

Чимин сидел в своём кабинете, глядя на карту восточного побережья. Булавки с красными флажками поредели — после зачистки Кан Сока и переброски людей контроль над сектором восстанавливался. Но впереди была операция с Чонгуком, и Пак знал: это не просто зачистка конкурентов. Это проверка его лояльности, его полезности, его права на жизнь. Он думал о сегодняшнем утре. О том, как Юнги вошёл в кабинет — бледный, собранный, с тёмными кругами под глазами. О том, как пахло от него чем-то слабым, почти неощутимым, что Чимин не мог идентифицировать. И о том, как этот запах отзывался где-то внутри — не желанием, нет, а чем-то иным, более тонким, — заставляя сердце биться чуть быстрее обычного. «Ветивер и инжир. Мой запах. Он реагирует на мой запах». Чимин отогнал мысль. Сначала — операция. Сначала — альянс, предложенный этим отчаянным псом клана Ким. Сначала — Чонгук, который ничего не забывает и ничего не прощает. Капо потянулся к телефону. У него было двое суток, чтобы решить, на чьей он стороне и как извлечь из этого решения максимальную выгоду.