the savage monster inside of you

В штаб возвращались молча. Юнги сидел на заднем сиденье, глядя на серое утреннее море за окном, и прокручивал в голове каждую секунду прошедшей операции. Чонгук в бою. Его голос. Его улыбка. Его слова о змее. Если это была проверка, омега её, кажется, прошёл. Но осадок остался — вязкий, липкий, как мазут на воде. — Юнги. Он обернулся. Чимин стоял у входа в свой кабинет, придерживая дверь плечом. — Зайди. Мин вошёл. В кабинете было всё как обычно — карта на стене, стопки папок, запах ветивера, — но после бойни в порту эта обыденность казалась почти сюрреалистичной. — Твои расчёты сработали, — сказал Пак, опускаясь в кресло. — Потери — трое вместо прогнозируемых пяти. Терминал под контролем. Чонгук доволен. — Он помолчал, потом добавил: — Я тоже. — Это была командная работа, — ответил Юнги ровно. — Командная работа не работает без хорошей аналитики. — капо поднял на него взгляд. — Ты хорошо работаешь, Юнги. Продолжай в том же духе. Коротко. Сухо. Без лишних эмоций. Но омега услышал то, что не было сказано: доверие. Он заработал эту крупицу доверия — первую, самую трудную, — и теперь не имел права её потерять. — Я продолжу, — ответил он. Чимин лишь кивнул и отпустил его. Впереди была ещё одна ночь на отчётах, а утром — новая операция, новые риски, новые проверки. Но он справится. Он всегда справлялся. Вернувшись в свою каморку и и оставшись один, он позволил себе на секунду прикрыть глаза и выдохнуть — долгим, почти беззвучным выдохом, в котором смешались усталость, облегчение и та особая, знакомая тревога, что никогда не покидала его полностью. Впереди был долгий путь. Но он сделал ещё один шаг. И пока что — всё ещё стоял на ногах.

***

Дверь закрылась, отсекая коридор, охрану и весь остальной мир. Замок щёлкнул тихо, но в наступившей тишине этот звук показался оглушительным. Тэхён стоял посреди комнаты, прижавшись спиной к стене, и смотрел, как Чонгук медленно, почти лениво стягивает перчатки. Кровь на его рукаве уже засохла и побурела, но запах — металлический, терпкий — всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с ароматом бергамота и апельсина, который Тэхён научился распознавать задолго до того, как увидел его обладателя. Чонгук положил перчатки на столик у двери и повернулся. Его глаза были тёмными, почти чёрными в полумраке, но не безумными — спокойными, изучающими. Так смотрят на редкий экспонат перед тем, как решить, что с ним делать. — Третья попытка, — произнёс он. — Я предупреждал тебя, Ким Тэхён. Дважды. — Я помню, — голос омеги не дрогнул, хотя внутри всё сжималось от напряжения. — Делай что задумал. Я не боюсь тебя. — Знаю. — Чон шагнул ближе, и Ким инстинктивно вжался спиной в стену, хотя бежать было некуда. — Ты не боишься боли. Ты не боишься смерти. Ты гордишься этим. — Он наклонил голову, разглядывая мальчишку, как разглядывают сложный механизм, — Но у каждого есть то, чего он боится. Я долго думал, что это у тебя. — И кажется, понял. Он не ударил. Не схватил за волосы. Вместо этого он поднял руку и легко, почти невесомо провёл пальцами по шее Тэхёна — там, где бешено бился пульс. Прикосновение было осторожным, почти ласковым, и от этого внутри всё перевернулось. — Ты боишься себя, — продолжил альфа, и его голос стал ниже, интимнее, словно они были не врагами, а кем-то совсем иным. — Не меня. Себя. Того, что происходит с тобой, когда я рядом. Того, как твоё тело отзывается на меня, хотя разум кричит обратное. — Это ложь. — Ким попытался отстраниться, но стена не пускала. — Разве? — Чонгук принюхался, и его зрачки расширились. — Твой запах говорит громче твоих слов. Подавители уже не справляются, правда? Я чувствую тебя. Сладкий, молочно-карамельный. Ты сам его ненавидишь. И одновременно хочешь, чтобы я чувствовал его. Он не ждал ответа. Вместо этого он начал действовать — медленно, методично, словно разбирая омегу на части. Его пальцы скользнули по ключицам, задерживаясь в ямочке у основания горла, и Тэхён замер, не в силах ни оттолкнуть, ни ответить. Он хотел закричать, ударить, сделать хоть что-то, но тело предавало его — омежья, мать её, сущность, подавленная, но не побеждённая, отзывалась на близость альфы помимо его воли, и между ног становилось влажно, а кожа горела в тех местах, где её касались чужие пальцы. Чон не раздевал его. Он почти не прикасался к интимным местам. Он просто водил руками по шее, по плечам, по талии — легко, почти дразняще, — и с каждым движением Тэхён терял контроль. Его дыхание участилось, губы приоткрылись, и он поймал себя на том, что подаётся вперёд, навстречу прикосновениям, вместо того чтобы отшатнуться. — Вот, — произнёс альфа, и в его голосе проскользнуло удовлетворение, — вот оно. Твоё тело уже знает. Осталось только, чтобы разум принял. Он наклонился ближе, и его губы почти коснулись уха. Тёплое дыхание обожгло кожу. — Попроси. Ким вздрогнул, как от удара. Попросить? О чём? О продолжении? О пощаде? Слова застряли в горле. Он не мог. Не хотел. Но тело вопреки всему требовало большего, и это противоречие разрывало его изнутри. — Нет, — выдавил он, сжимая зубы до хруста. — Нет? — Чонгук отступил на шаг, и Тэхён почувствовал одновременно облегчение и острую, почти болезненную потерю. — Хорошо. Я не тороплю. Он подошёл к двери, взял перчатки и, уже взявшись за ручку, обернулся. — Не сегодня. Но ты уже понял, кто из нас сильнее на самом деле. Когда захочешь — скажешь. Я буду ждать. Дверь открылась и закрылась. Замок щёлкнул снаружи. Омега сполз по стене на пол. Тело всё ещё горело, влага скопилась в белье, а в ушах стоял голос альфы — спокойный, уверенный, невыносимый. Он сидел, обхватив колени руками, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не гордость — гордость была растоптана ещё на аукционе. Не смелость — смелость осталась где-то там, в подвале, у чёрного хода. Ломалась та часть его, которую он считал неприкосновенной. Он хотел Чонгука. Не разумом — разум ненавидел его так же яростно, как и прежде. Но тело, предательское, ослабленное грёбанное тело, хотело этого альфу. И чёртов Чон знал. И заставил его узнать. И это было хуже любого насилия. Тэхён закрыл глаза, и первые слёзы — злые, жгучие, — скатились по щекам. Он не плакал с того дня, когда нашёл отца мёртвым. Но сейчас, в пустой комнате, пропахшей чужой силой и собственным стыдом, он не мог сдержаться. Слёзы текли беззвучно, и он ненавидел себя за них так же сильно, как ненавидел Чон Чонгука.

***

Альфа вернулся в кабинет и, не зажигая света, прошёл к бару. Плеснул виски в стакан — машинально, как делал это сотни раз до этого, — но подносить к губам не стал. Поставил стакан на стол и долго смотрел на янтарную жидкость. Что-то было не так. Он прислушался к себе — туда, где всегда, сколько он себя помнил, ворочался Зверь. Тот спал. Не дремал, не притворялся — спал по-настоящему, впервые за долгое, очень долгое время. И в наступившей тишине не было ни привычного раздражения, ни жажды крови, ни того липкого беспокойства, которое он заливал алкоголем ночь за ночью. Было спокойно. Почти хорошо. Чон отодвинул стакан. Пить не хотелось. Он сел в кресло и откинулся на спинку, глядя на тени, отбрасываемые торшером на стену. В воздухе всё ещё стоял слабый, почти неощутимый аромат — молочно-карамельный, — и он не раздражал. Напротив. Чонгук прикрыл глаза и позволил себе просто дышать. Зверь молчал. Впервые без крови, без насилия, без игры. Просто молчал, и Чон вдруг осознал, что за все годы не чувствовал ничего подобного. Не триумф после удачной казни, не холодное удовлетворение от власти, а странное, почти забытое ощущение — как будто внутри что-то встало на место. Он не понимал, что это значит. И не готов был понимать. Но когда мужчина наконец поднялся и направился к двери, стакан виски так и остался стоять на столе — нетронутый, забытый, ненужный.

***

Утро субботы в портовом штабе началось на удивление тихо. После вчерашней операции люди отсыпались, и только Юнги, верный своей бессоннице, сидел в аналитической каморке, разбирая сводки по южному клану. Капо поручил ему эту работу вчера вечером — коротко, без лишних церемоний, — и Юнги взялся за неё с тем же методичным упорством, с каким делал всё. Дверь открылась без стука. Чимин вошёл с двумя стаканчиками — пар поднимался над ними, и запах чая перебивал привычную вонь мазута. Он молча поставил один перед омегой, второй взял себе и сел в кресло напротив. Мин опустил взгляд на стаканчик. Чай был именно таким, какой он пил — не кофе, который здесь варили все кому не лень, а зелёный чай с минимумом сахара, — и от этого маленького, почти незаметного жеста внутри что-то дрогнуло. — Ты запомнил, — произнёс он, не спрашивая, а констатируя. — Я многое запоминаю, — ответил Чимин, делая глоток из своего стаканчика. — Это часть работы. Ветивер и инжир — его запах — смешивался с ароматом чая, и Юнги вдруг осознал, что сидит, не дыша. Он заставил себя взять стаканчик, сделать глоток и вернуться к сводкам, но мысли разбегались. — Южный клан, — сказал Чимин, словно ничего не заметив, хотя Юнги был уверен, что он заметил всё. — Что думаешь? — Думаю, они ждут нашего удара после вчерашнего. Стягивают силы к основному офису. Уязвимы с флангов — склады на окраине почти без охраны. — Хорошо. Продолжай. Юнги кивнул и склонился над бумагами. Пак остался сидеть в кресле, допивая чай, и атмосфера между ними была странной — не неловкой, но наполненной тем самым напряжением, которое Юнги отказывался анализировать.

***

Воскресное утро в школе пахло мелом и пустотой — уроков не было, но библиотека работала, и Джихун, верный своей привычке, сидел за дальним столом, обложившись учебниками. Он не ждал никого — в воскресенье здесь почти не бывало посетителей, — поэтому звук открывающейся двери заставил его поднять голову. Хосок стоял в проходе между стеллажами, и вид у него был такой же, как всегда, — собранный, невозмутимый, в неизменном тёмном пальто. Джихун моргнул и отложил учебник. Не испуг — скорее, непонимание. — О... это вы, — произнёс он, и вежливое «вы» прозвучало само собой, как и во все предыдущие встречи. — А... откуда вы узнали, что я здесь? В воскресенье? — Он нахмурился, заправляя прядь волос за ухо. — Школа ведь закрыта для посторонних. И вообще... вы как будто стережёте меня. Снова работа? Хосок выдержал паузу. Врать этому мальчишке становилось всё труднее — не потому, что он не умел врать, а потому, что не хотел. — Работа, — подтвердил он коротко. — Проезжал мимо. Вспомнил, что говорил про кофе, и подумал — может, проверить. А в школе... — Он сделал жест в сторону пустого коридора. — Дверь была открыта. Это было слабое оправдание, и оба это знали. Джихун смотрел на него ещё секунду, потом вдруг улыбнулся — не так открыто, как обычно, а чуть сдержаннее, словно допуская возможность, что незнакомец мог соврать. — Допустим, — сказал он. — Тогда я угощаю вас тем самым кофе. Вы ведь так и не попробовали его нормально. — Кофе — это да, — Хосок помолчал, и следующая фраза далась ему неожиданно трудно. — И... может, перейдём на «ты»? А то чувствую себя твоим предком. Джихун рассмеялся — тихо, почти неслышно, но это был смех, не вежливая улыбка. Он поднялся со стула. — Ладно. Давай на «ты». Но сначала кофе. И не говори потом, что я не предупреждал. Они сидели на подоконнике в пустом коридоре, пили отвратительный кофе из автомата, и Джихун рассказывал о школе, о библиотеке, о том, что скоро экзамены. О брате он заговорил сам — тихо, без напоминания, но теперь, после вопроса о «стережении», в его голосе проскальзывала лёгкая тень сомнения. — Ты не из этих мест, — сказал он вдруг, не обвиняя, просто констатируя. — И не похож на человека, который просто «проезжает мимо». Но я рад, что ты пришёл. — Он запнулся, подбирая слова. — Мне... не с кем особенно говорить. Брат далеко. Друзей особо нет. А ты... ты странный, но с тобой не страшно. Хосок отставил стаканчик и ничего не ответил на это — просто кивнул. Он не мог врать. Не сейчас. Не этому мальчишке, который только что сказал ему, что не боится. — Мне пора, — произнёс он наконец. — Спасибо за кофе. — Придёшь ещё? В следующее воскресенье? — В голосе Джихуна проскользнула надежда, но теперь к ней примешивалось что-то ещё — вопрос, который он не задавал вслух. «Кто ты на самом деле?» Хосок встал. — Постараюсь. И ушёл быстрее, чем следовало, чувствуя, как внутри что-то сжимается — то самое, что он отказывался анализировать.

***

Заброшенный склад за городом встретил Сокджина тишиной и запахом гниющего дерева. Он ждал уже полчаса, когда дверь скрипнула и внутрь вошёл Чимин — один, без сопровождения, в простой тёмной куртке, которая делала его почти неприметным. — Ты пунктуален, — произнёс Чимин вместо приветствия. — Ты тоже. Они стояли друг напротив друга — подручный из павшего клана и капореджиме синдиката, — и тишина между ними была почти осязаемой. — Твоё предложение — союз против Чонгука, — заговорил Чимин. — Я выслушал. Теперь ты выслушаешь меня. Сокджин молча кивнул. — Тэхён нужен не только тебе. Он — носитель базы данных клана Ким, и пока он в руках Чонгука, доступ к этой базе контролирует он. Я не могу этого допустить. Поэтому я помогу тебе его извлечь. — Чимин сделал паузу. — Но у меня есть условия. — Слушаю. — Первое: после освобождения Тэхён передаст базу мне. Не Чонгуку, не тебе — мне. Второе: ты и все оставшиеся люди Кима поддержите меня, если дело дойдёт до открытого конфликта с Чонгуком. И третье: никто не должен знать о нашем союзе. Если информация утечёт раньше времени — сделка аннулируется, и ты потеряешь всё. Джин думал недолго. Выбора у него не было. — Согласен. Когда? — Завтра ночью. У меня будет окно. — Чимин развернулся к выходу. — Жди сигнала. И не делай глупостей. — Я не делаю глупостей, — ответил Ким в спину уходящему. — Я спасаю семью. Дверь закрылась за Чимином, и склад снова погрузился в тишину. Мужчина остался стоять в полумраке, глядя на то место, где только что стоял капо. Союз был заключён. Хрупкий, опасный, построенный на взаимной выгоде и взаимном недоверии. Но это был единственный шанс. И он собирался им воспользоваться.