the savage monster inside of you

Понедельник начался с того, что Чонгук проснулся в холодном поту. Ему не снились кошмары — Зверь, напротив, всю ночь ворочался где-то на грани сознания, не рыча, но глухо, настойчиво требуя того, чего альфа не мог ему дать. Образ, который стоял перед глазами при пробуждении, был до отвращения отчётливым: светлые волосы, размётанные по подушке, бледная кожа, приоткрытые губы и запах — сладкий, молочно-карамельный, — от которого перехватывало дыхание. Чон сел на кровати и запустил пальцы в волосы. Это бесило. Это было неправильно и опасно — хотеть того, кого он поклялся сломать, но чьё тело отзывалось на его прикосновения с той же предательской дрожью, с какой его собственное тело отзывалось на близость омеги. Прошлой ночью он снова не притронулся к виски — второй вечер подряд, — и Зверь, лишённый привычного допинга, нашёл другой способ напомнить о себе. Он вызвал Хосока в кабинет, едва одевшись. — Свяжись с Сюмином. Я буду в «Burst» через два часа. Пусть подготовит приватную комнату. И омегу. Хосок приподнял бровь — единственный намёк на удивление, который он позволял себе в присутствии босса, — но вопросов задавать не стал. Он знал, что альфа редко пользовался клубом для себя, предпочитая оставлять его для бизнеса. Но сейчас что-то явно изменилось. Он молча кивнул и вышел, а Чон остался стоять у окна, глядя на серое небо и думая о том, что в соседнем крыле, в двух минутах ходьбы, сидит настоящий источник его желания — и именно к нему он не может пойти.

***

Клуб в дневные часы был тих и почти безлюден — ночной клуб, лишённый своих красок, напоминал спящего зверя, не опасного, но всё ещё способного укусить. Охранник у входа узнал машину Чонгука и распахнул двери без лишних слов. Внутри пахло вчерашним алкоголем и дезинфекцией — уборщики уже закончили свою работу, оставив после себя стерильную чистоту, которая лишь подчёркивала запустение. Сюмин встретил его в холле — подтянутый, безупречный, с той профессиональной полуулыбкой, которая ничего не выражала и всё скрывала. — Господин Чон, для вас всё готово. Комната семь. Омега ждёт внутри. — Кто? — Новенький. Прибыл с последней партией из южного порта. Двадцать один год, светлые волосы, бледная кожа, худощавый. Практически не обучен, но для ваших целей, полагаю, это несущественно. Чонгук усмехнулся. Сюмин знал его вкусы — или думал, что знал. Он не стал уточнять, что именно его не устраивало в этом описании. Просто прошёл в комнату, оставив администратора в коридоре. Приватная комната номер семь была обставлена с той же дорогой безвкусицей, что и остальные: кожаный диван, зеркальный потолок, приглушённый свет, массивный стол у стены с графином воды и двумя стаканами. Омега сидел на самом краю дивана, неестественно выпрямив спину и глядя в пол. Он был босым — обувь, видимо, забрали ещё на входе, — и его ступни, узкие и бледные, нервно поджимались на тёмном ковре. На нём была только белая рубашка, слишком длинная для его худощавого тела, из тех, что здесь выдавали «товару» перед встречей с клиентом. Нижнее бельё отсутствовало — это было правилом заведения, и омега, судя по тому, как он то и дело одёргивал подол, чувствовал себя беззащитным. При появлении Чонгука он вздрогнул и поднял голову. Светлые волосы, бледная кожа, даже разрез глаз отдалённо напоминал Тэхёна — но сходство было поверхностным, формальным, как у дешёвой копии, которая лишь подчёркивает достоинства оригинала. Не хватало главного: огня. Дерзости. Той искры в глазах, которая заставляла Чонгука одновременно желать сломать Тэхёна и не желать этого. — Как тебя зовут? — спросил Чонгук, закрывая за собой дверь на замок. — Джунхо, господин. — Голос дрогнул, но омега тут же одёрнул себя и добавил громче: — Меня зовут Джунхо. Чонгук подошёл ближе, не спеша, с тем ленивым изяществом, которое всегда предшествовало его самым жестоким действиям. Он остановился в шаге от омеги и посмотрел на него сверху вниз, изучая. Джунхо не смел поднять глаза. — Ты знаешь, зачем ты здесь? — Да, господин. Господин Сюмин предупредил. Я должен... обслужить вас так, как вы пожелаете. — Раздевайся. Джунхо подчинился. Его пальцы дрожали, когда он расстёгивал пуговицы рубашки — одну за другой, медленно, неловко, — и Чон смотрел на этот процесс без нетерпения, но и без сочувствия. Так смотрят на инструмент, который готовят к работе. Когда рубашка упала на пол, омега остался стоять совершенно обнажённым, худым до рёбер, с выступающими ключицами и бледной, почти прозрачной кожей, на которой уже проступал румянец стыда. Он прикрывал пах руками, но Чонгук коротким движением убрал их в стороны и осмотрел его целиком. — На колени. Джунхо опустился. Мужчина обошёл его кругом, как обходят манекен в магазине, и остановился сзади. Его ладонь легла на затылок омеги, сжала светлые пряди — не грубо, но достаточно, чтобы запрокинуть голову назад. Омега тихо вскрикнул, но тут же умолк, закусив губу. — Ты похож на одного человека, — произнёс Чонгук задумчиво, разглядывая его лицо в полумраке. — Но ты — не он. У него в глазах огонь. А у тебя — страх. Это скучно. — Я могу... я могу стараться, господин, — выдохнул мальчишка, заикаясь. — Конечно, можешь. — альфа отпустил его волосы и отошёл к столу. Он налил себе воды, выпил медленно, не оборачиваясь, и поставил стакан обратно с тихим стуком. — Ложись на диван. На живот. Джунхо повиновался. Он лёг, уткнувшись лицом в кожаный подлокотник, и его тело напряглось, ожидая боли. Чонгук подошёл, расстегнул ремень, но раздеваться не стал — только спустил брюки ровно настолько, насколько требовалось. Он не собирался доставлять этому омеге даже иллюзию близости. Он не собирался доставлять удовольствия даже себе — только разрядку. Он вошёл без подготовки, одним резким толчком, и омега закричал — громко, сдавленно, вжимаясь лицом в диван. Альфа не остановился. Его движения были жёсткими, ритмичными, почти механическими — он брал омегу не как любовник, а как инструмент для снятия напряжения. Кожаный диван скрипел под их телами. Светлые волосы Джунхо рассыпались по чёрной обивке, и в полумраке комнаты это напоминало картину — извращённую, болезненную, — которую Чон не хотел рассматривать. — Господин... пожалуйста... — прохрипел омега, когда очередной толчок заставил его вскрикнуть. — Я не... мне больно... — Терпи. Чонгук перехватил его за бёдра, впиваясь пальцами в бледную кожу до синяков, и ускорил темп. Он закрыл глаза, пытаясь представить другое лицо — другие глаза, которые смотрели бы на него с ненавистью, а не с мольбой, — и Зверь внутри отозвался на этот образ глухим, утробным рыком. Вот чего он хотел. Вот что ему было нужно. Не эта покорная плоть, не эти мокрые от слёз щёки, не этот сдавленный шёпот «пожалуйста, господин». Ему нужен был тот, кто кричал бы ему «убей», а сам тянулся навстречу. Оргазм настиг его резко, почти болезненно — и схлынул, оставив после себя не облегчение, а пустоту. Чонгук вышел из омеги так же грубо, как вошёл, и отступил, застёгивая брюки. Джунхо остался лежать не шевелясь, только плечи мелко вздрагивали от беззвучных рыданий. На бледной коже уже проступали синяки от слишком сильной хватки, а между ягодиц, по внутренней стороне бедра, стекала сперма. Крови не было — он не калечил, просто использовал. Он бросил на диван влажное полотенце, которое взял со столика. — Приведи себя в порядок. Одевайся и можешь идти. — Спасибо, господин, — прошептал Джунхо одними губами, не поднимая головы. Он сел, морщась от боли, и начал натягивать рубашку. Движения были медленными, неловкими — каждое причиняло дискомфорт. Чонгук смотрел на него, и внутри не шевелилось ничего: ни жалости, ни удовлетворения, ни раскаяния. Только пустота и раздражение. Когда дверь за омегой закрылась, Альфа остался один. Он сел на край дивана, провёл ладонью по лицу и вдруг коротко, хрипло рассмеялся. Смех вышел невесёлым — скорее, злым. Этот омега — не Тэхён. Никто не Тэхён. И сколько бы он ни трахал похожих на него мальчиков, Зверь не успокоится, потому что Зверь уже выбрал. И Чонгук, кажется, тоже. Он встал и покинул клуб, не прощаясь с Сюмином. Ему нужно было вернуться в резиденцию. Просто вернуться. И, возможно, остановиться у знакомой двери.

***

В шестнадцать лет Чонгук впервые понял, что секс для него — не про удовольствие. Он помнил тот вечер смутно, как помнят события, которые хочется забыть. Очередной приём, очередной омега, подосланный отцом, чтобы «научить наследника обращению с низшими». Омега был красивым, податливым, умелым. Чонгук взял его в одной из гостевых комнат, быстро и без церемоний, и в момент разрядки почувствовал не наслаждение, а странное, пугающее удовлетворение — словно нажал на спусковой крючок и попал в цель. С тех пор так было всегда. Секс стал не актом близости, а инструментом власти, способом снять напряжение, напомнить себе и окружающим, кто здесь главный. Омеги были расходным материалом — их тела служили ему, и он брал то, что хотел, не спрашивая и не благодаря. Он не был садистом в постели — боль не интересовала его сама по себе, — но он был безразличен к чужому удовольствию. Ему было плевать, нравится ли омегам. Главное, чтобы нравилось ему. До Тэхёна. Тэхён был первым, кто сопротивлялся — не изображал сопротивление, а действительно боролся. Тэхён был первым, кто смотрел на него с ненавистью, а не с покорностью или страхом. Тэхён был первым, чьё тело отзывалось, но чей разум оставался непокорённым. И именно это — эта непокорённость, эта искра, которую альфа пытался погасить, но не мог, — заставляла его возвращаться снова и снова.

***

Тэхён ждал. В этом было что-то унизительное — ждать человека, которого ненавидишь, — но он ничего не мог с собой поделать. Чонгук не приходил уже больше суток, и тишина, которая раньше была спасением, теперь стала пыткой. Он пытался читать. Пытался рисовать. Пытался думать о побеге — мысль, которая раньше занимала все его дни, теперь отходила на второй план, заслоняемая чем-то другим, чему он боялся дать название. Он сидел на кровати, обхватив колени, и прислушивался. Шаги в коридоре. Сердце пропускало удар. Шаги удалялись. Сердце падало обратно — тяжёлое, ненужное. «Что ты со мной делаешь?» — думал он, обращаясь не столько к Чонгуку, сколько к самому себе. Он не мог понять, когда всё изменилось. Когда страх превратился в ожидание. Когда ненависть начала уживаться с чем-то, похожим на влечение. После той ночи? После того, как альфа прикоснулся к нему не как палач, а как... кто? Любовник? Мучитель? И то, и другое одновременно? Минсок принёс ужин — как всегда, молчаливый, с опущенными глазами. Но сегодня что-то было не так. Он задержался у двери дольше обычного, переминаясь с ноги на ногу, и Ким, привыкший замечать детали, спросил: — Что случилось? — Ничего, господин Ким, — ответил Минсок слишком быстро. — Просто... будьте осторожны. В доме что-то готовится. Я не знаю, что именно, но старшие перешёптываются, а господин Чон сегодня уехал утром и вернулся злой. Очень злой. — Ты боишься за меня или за себя? — За вас. — мужчина впервые поднял глаза, и Тэхён увидел в них не страх, а решимость. — Я... я могу вам помочь. Если понадобится. — С чего бы тебе мне помогать? Минсок запнулся, подбирая слова: — Вы первый, кто отнёсся ко мне как к человеку, а не как к мебели. Я этого не забуду. Он поклонился и вышел, оставив омегу одного переваривать услышанное. В доме что-то готовится. Чонгук зол. И Минсок — его потенциальный союзник — готов рискнуть ради него.

***

Вечером Чон всё-таки пришёл. Просто вошёл, остановился на пороге и долго смотрел на Тэхёна тем взглядом, от которого внутри всё переворачивалось. Ким сидел на кровати, поджав под себя ноги и обхватив колени руками, — поза, ставшая привычной за недели заточения. И когда дверь открылась, его сердце пропустило удар — тот самый, который он ненавидел, но который случался каждый раз, когда Чонгук входил в комнату. — Сегодня я был в клубе, — произнёс альфа. — Там был омега. Похожий на тебя. Почти. Тэхён сжал зубы. — Я не спрашивал. — А я рассказываю. — Чон шагнул ближе. — Он был такой размазня, что мне было просто ужасно скучно. Он подошёл вплотную и поднял руку, но на этот раз не коснулся — замер в миллиметре от щеки омеги, не сокращая расстояния, но и не нарушая его. — Ты — другое дело, Ким Тэхён. Ты не скучный. — Да ну? — Протянул он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, и почти справился. Почти. Альфа стянул пиджак и бросил его на спинку кресла — жест, который Ким уже научился читать. Пиджак означал, что альфа не торопится. Пиджак означал, что разговор будет долгим. Он остался в чёрной рубашке, расстегнув верхнюю пуговицу небрежным движением, и Тэхён помимо воли проследил взглядом за его пальцами — длинными, с выступающими костяшками, — скользнувшими по ткани. Чонгук заметил. Ничего не сказал, только уголок его губ дрогнул в намёке на усмешку. — Так вот, мы потрахались, — продолжил он, подходя ближе, — Он и правда был немного похож на тебя. Светлые волосы. Бледная кожа. Примерно твой рост. — Он остановился в шаге от кровати, глядя на Тэхёна сверху вниз. — И знаешь, что я понял? — Мне неинтересно, — выдавил Тэхён, но его голос дрогнул, и он сам это услышал. — Мне тоже было неинтересно. — Чонгук опустился на край кровати, и матрас прогнулся под его весом, заставляя омегу чуть сдвинуться. — Он был покорный. Послушный. Делал всё, что я приказывал. Не сопротивлялся. Не дерзил. Не смотрел на меня так, будто хочет вцепиться зубами в горло. Скука смертная. Он протянул руку и легко, почти невесомо коснулся щиколотки Тэхёна, выглядывавшей из-под одеяла. Омега вздрогнул и поджал ногу, но Чон перехватил её — не грубо, мягко, — удерживая на месте. Его большой палец медленно, круговым движением прошёлся по выступающей косточке, и от этого простого, почти невинного прикосновения по телу парня разлилась горячая волна. — Убери руку, — прошептал он, сжимая зубы. — Зачем? — Чонгук склонил голову, разглядывая его с тем же выражением, с каким разглядывают сложную головоломку. — Ты ведь не хочешь, чтобы я убирал. Твоё тело говорит громче твоих слов. — Его пальцы скользнули выше, к голени, к колену, и Тэхён замер, вцепившись пальцами в одеяло. — Ты дрожишь. У тебя расширены зрачки. И запах... — Чонгук принюхался, и его голос стал ниже, интимнее. — Твой запах стал гуще с тех пор, как я вошёл. — Я ненавижу тебя. — Я знаю. — Чонгук наклонился ближе, и теперь его лицо было в нескольких сантиметрах от лица омеги. — Но ненависть и желание не исключают друг друга, помнишь? Ты хочешь меня, Ким Тэхён. Хочешь так же сильно, как я хочу тебя. Разница только в том, что я себе в этом признался. А ты — ещё нет. Ким хотел оттолкнуть его. Хотел сказать что-то резкое, колкое, что-то, что вернуло бы ему контроль. Но язык не слушался, тело не слушалось, и единственное, что ему оставалось, — это сидеть и чувствовать, как пальцы Чонгука поднимаются выше, скользят по внутренней стороне бедра, едва касаясь, оставляя за собой жар, который невозможно было игнорировать. — Я не буду тебя брать сегодня, — произнёс Чонгук, и его дыхание коснулось щеки Тэхёна, обжигая. — Не так, как ты думаешь. Не так, как того омегу. Я хочу, чтобы ты сам попросил. Чтобы ты признал, что хочешь меня. И когда ты это сделаешь, — он отступил, убирая руку и поднимаясь с кровати, — тогда и поговорим. Ким остался сидеть, не в силах пошевелиться. Его тело гудело от неудовлетворённого желания — того самого, которое он так яростно подавлял все эти недели. Одеяло сбилось в ногах, открывая влажное пятно на простыне, и он знал, что альфа это видит. Знал и ничего не мог с этим поделать. Чонгук подошёл к двери и, уже взявшись за ручку, обернулся. — Завтра я уеду. Вернусь через день. Не скучай. — Я не буду скучать, — выдохнул Тэхён, но голос сорвался, и это прозвучало не как отрицание, а как признание. — Конечно, не будешь. — Чонгук улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Тэхёна внутри всё переворачивалось. — Но ждать будешь. Ты всегда ждёшь. Дверь закрылась, и замок оглушительно щёлкнул. Тэхён остался один. Он сидел на кровати, обхватив плечи руками, и чувствовал, как по щекам катятся слёзы — злые, жгучие, не имеющие ничего общего с облегчением. Он не плакал. Он не мог плакать. Но тело сотрясалось от беззвучных всхлипов, и он ненавидел себя за эту слабость так же сильно, как ненавидел грёбаного Чонгука. Может быть, даже сильнее. Потому что Чонгук был…прав. Он ждал. И будет ждать. Где-то глубоко внутри, в том месте, которое он боялся исследовать, Тэхён понимал: ещё немного — и он попросит. Ещё одна такая игра — и его гордость, последнее, что у него осталось, — рассыплется в прах. И самое страшное было не в том, что альфа этого хотел. Самое страшное было в том, что он, Тэхён, сам этого хотел. Омега прижал ладонь к губам. Он не знал, плакать ему или кричать. Пальцы дрожали, а внутри, под рёбрами, разливалось то самое чувство, которое он отказывался признавать. Больное. Постыдное. Неотвязное.

***

В штабе Чимина с утра кипела работа. Минсу, получив распоряжения, без лишних вопросов готовил отряд для выезда: шестеро человек, включая его самого, — те, кому капореджиме доверял настолько, насколько вообще мог кому-либо доверять. Операция по освобождению Тэхёна была назначена на ближайшую среду, когда, по данным информаторов, Чонгук покинет резиденцию для переговоров с партнёрами из Японии. Пак сидел над картой резиденции, которую ему передал Джин, и методично прорабатывал маршрут. Южный вход, слепая зона у хозпристройки, смена караула в два часа ночи. Точка входа. Точка выхода. Запасной коридор на случай, если основной путь будет заблокирован. Всё, как он любил, — чётко, просчитанно, без права на ошибку. Юнги сидел напротив, делая вид, что работает над сводками по южному клану, но то и дело бросал взгляды на капо. Что-то изменилось в Чимине за последнюю неделю — неуловимо, почти незаметно, — но Юнги чувствовал это. Меньше холода. Больше пауз. И эти паузы были наполнены чем-то, чему он не мог дать названия. — Ты сегодня рассеянный, — произнёс Чимин, не поднимая головы от карты. — Я не рассеянный. Я анализирую. — Анализируй быстрее. Южный клан не будет ждать. Юнги вернулся к бумагам. Он изучал финансовые сводки, которые ему передали накануне, пытаясь понять, куда уходят деньги синдиката. Основной поток — наркотики, это он знал и так. Но в документах были несостыковки. Мелкие дыры, через которые утекали суммы, неучтённые в официальных отчётах. Кто-то воровал — не у Чонгука, а у Чимина, — и этот кто-то был достаточно умён, чтобы заметать следы. Он поднял глаза на капо. Тот всё ещё склонялся над картой, и свет лампы падал на его скулы, делая их резче, острее. Запах ветивера и инжира витал в воздухе, и Юнги подавил желание вдохнуть глубже. — Чимин, — произнёс он, и собственный голос показался ему слишком тихим. — Можно вопрос? — Задавай. — В сводках за прошлый месяц не сходятся цифры по восточному терминалу. Три поставки прошли через порт, но в налоговой отчётности указаны только две. Куда делась третья? Чимин поднял голову. Его лицо не изменилось, но что-то в глазах дрогнуло. — Это не твоя забота, — ответил он после паузы. — Занимайся южным кланом. — Это моя работа — замечать несостыковки. Если кто-то ворует, я должен знать. Пак отложил ручку и посмотрел на Юнги долгим взглядом. В этот момент он не был капо. Он был человеком, который решал, доверять или нет. — Не сейчас, — сказал он наконец. — Скоро ты всё узнаешь. Но не сегодня. Юнги кивнул. Он не настаивал. Но внутри зажглась искра — та самая, которая рано или поздно приводит к открытиям, меняющим всё. Пак что-то скрывал от него. И это что-то, как он чувствовал, касалось не только финансов.

***

Хосок заехал к Джихуну поздно вечером, когда уже стемнело. Он не планировал — просто оказался в том районе после проверки одного из складов, — но ноги сами привели его к знакомой пятиэтажке. В окнах горел свет. Он постоял у машины, ругая себя за слабость, и всё-таки поднялся. Омега открыл дверь не сразу. Сначала посмотрел в глазок, потом — долгая пауза, — щёлкнул замок, и на пороге возник сам: в домашней растянутой футболке и старых трениках, с учебником в одной руке и чашкой чая в другой. Волосы растрёпаны, на носу — след от ручки. Он был до невозможности домашним и настоящим. — Ты? — удивился он, но не испуганно, а почти радостно. — Я думал, ты только по воскресеньям. — Сегодня исключение. Проезжал мимо. Джихун посторонился, пропуская его в крошечную прихожую, где едва помещались два человека. — Заходи. У меня не убрано, но ты уж прости. Он провёл Чона на кухню — маленькую, но чистую, с пожелтевшими от времени обоями и старой газовой плитой. На столе стояли две чашки, словно Мин ждал кого-то, и вазочка с сухоцветами. У стены — маленький алтарь с фотографиями родителей и догоревшей свечой. Хосок замер, увидев фотографии. Омега и альфа, оба улыбающиеся, оба с чертами, которые он узнал бы из тысячи. Старший Мин, отец Юнги. И его муж. Те самые, чьё убийство организовал Чонгук и его отец много лет назад, когда ещё только они строили свою империю. Хосок не участвовал в той операции —только начинал служить, — но он знал о ней. Знал, что это было одно из первых громких дел наследника клана Чон, устранившего завравшихся следователей, которые подобрались слишком близко к теневому бизнесу. Внутри всё оборвалось, но на лице не дрогнул ни мускул. — Твои родители? — спросил он, и его голос прозвучал ровно, как всегда. — Да. — Джихун подошёл ближе и поправил фотографию, которая чуть покосилась. — Папа и отец. Они погибли, когда мне было шесть. Брат говорит, это был несчастный случай. Но я уже не маленький. Я понимаю, что дело нечистое. — Он помолчал. — Я хочу когда-нибудь узнать правду. Хосок смотрел на улыбающиеся лица и чувствовал, как внутри что-то тяжелеет. Он был частью системы, которая убила этих людей. И сейчас он стоял на их кухне и пил чай с их сыном, который улыбался ему, не зная правды. «Я не хороший, чёрт возьми», — подумал он, но вслух не сказал. — У тебя есть кто-то, кроме брата? — спросил он, меняя тему. — Нет. — омега пожал плечами. — Друзей особо нет. Библиотекарша добрая, но она старенькая. А в школе... ну, я не очень общительный. — Почему? — Потому что меня считают странным. — Джихун усмехнулся, но в этой усмешке была горечь. — Я много учусь, мало говорю, не хожу на вечеринки. Ещё и омега вдобавок — во мне нет ничего, что интересно другим омегам или альфам. Я привык. — Ты не странный, — произнёс альфа, и слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать. — Ты... другой. Но это не плохо. Мин поднял на него глаза. В них стояло что-то, чего Хосок не видел раньше, — удивление пополам с надеждой. — Ты правда так думаешь? — Я не говорю того, чего не думаю. Джихун улыбнулся — не широко, а мягко, одними уголками губ, — и Чон почувствовал, как внутри всё сжимается. Этот мальчик заслуживал правды. Но правда могла его разрушить. — Я тогда заварю ещё чаю, — сказал омега, поднимаясь. — У меня есть печенье. Правда, оно вчерашнее, но ещё ничего. Он засуетился у плиты, и Хосок смотрел на его тонкую фигуру, на сползший набок воротник футболки, открывавший плечо, на привычный жест — прядь, заправленная за ухо, — и думал о том, что больше не может. Не может врать. Не может притворяться. Но и сказать правду — не может тоже. Потому что тогда этот мальчик посмотрит на него иначе — с ненавистью, с отвращением, со страхом. И Хосок не был готов потерять то, что даже не успел обрести. Когда Джихун поставил перед ним чашку, он накрыл его ладонь своей — коротко, едва касаясь. — Если тебе что-то понадобится — что угодно, — ты скажешь мне. Обещаешь? Омега замер, глядя на их руки, потом медленно кивнул. — Обещаю. Они пили чай в тишине, и в этой тишине было больше слов, чем в любом разговоре. Ложь всё ещё стояла между ними, но сегодня она стала чуть тоньше, почти прозрачной. И Хосок знал, что однажды она испарится совсем. А до тех пор ему оставалось только одно: быть рядом.

***

Ночь опустилась на город — беззвёздная, безлунная, — и трое людей, не сговариваясь, не спали в одно и то же время. Чонгук стоял у двери в комнату Тэхёна, не решаясь войти. Его ладонь лежала на холодном дереве, и он чувствовал, как Зверь внутри затихает, словно прислушиваясь. С той стороны не доносилось ни звука, но он знал — Тэхён не спит. Ждёт. Так же, как ждал все эти дни. И от осознания этого в груди разливалось что-то тёплое и чуждое, чему Чонгук не мог дать названия. Он опустил руку и ушёл, не открыв дверь. Завтра будет новый день. В портовом штабе Юнги раскладывал на столе финансовые документы. Цифры не сходились, и это не давало ему покоя. Несколько неучтённых поставок. Деньги, ушедшие через подставные счета. Кто-то воровал у синдиката — или готовил что-то, о чём не докладывал Чонгуку. И этот кто-то, как подсказывало чутьё, был Чимин. Он должен был сообщить Намджуну. Должен был передать информацию, которая приблизит развал синдиката. Но что-то удерживало его. Не страх — сомнение. Если Чимин играет против Чонгука, значит ли это, что он потенциальный союзник? Или просто ещё один хищник, который хочет занять место прежнего? Юнги не знал. Но он решил, что узнает — даже если для этого придётся задать капо вопрос в лоб. А на восточной окраине Джихун сидел у окна и смотрел на пустую улицу. Он думал о Хосоке — о его странной сдержанности, о том, как он накрыл его ладонь своей, о том, как сказал «ты другой, но это не плохо». В этих словах было что-то, чего омега не слышал ни от кого, кроме Юнги. И он понимал, что ждёт следующей встречи больше, чем хотел бы признаться. Он пересёк комнату и подошёл к алтарю родителей, поправив рамку с фотографией. Пальцы задержались на стекле. — Папа, отец, — прошептал он в тишину. — Кажется, я что-то чувствую. Что-то, чему вы, наверное, не были бы рады. Свеча догорела и погасла.