the savage monster inside of you

Утро среды началось для Тэхёна с тишины — той особенной, густой тишины, какая бывает только после того, как всё уже случилось, а мир ещё не успел перестроиться под новую реальность. Он проснулся один в разгромленной постели, всё ещё пахнущей бергамотом и апельсином, и долго лежал без движения, глядя в потолок. По трещине, которую он изучил за недели заточения, полз солнечный луч — робкий, словно сам не верящий, что забрался так далеко. Воспоминания о прошлой ночи всё ещё были острыми, как свежая рана. Он помнил каждое прикосновение Чонгука, каждое его слово, каждый дразнящий жест, который подводил его всё ближе к черте, за которой гордость рушилась, а желание брало верх. Он помнил, как альфа сказал: «Я хочу, чтобы ты сам попросил», — и как он, Тэхён, едва не попросил. Действительно попросил. И Чон ушёл, оставив его на грани, задыхающегося, влажного, дрожащего от неудовлетворённого желания. Теперь, лёжа в одиночестве, он не знал, что чувствует. Стыд? Да, но приглушённый, словно доносившийся из-за толстой стены. Гнев? Тоже приглушённый. Облегчение? Странно, но да — облегчение от того, что Чон не довёл дело до конца, потому что если бы довёл, это изменило бы всё. И страх. Страх от того, что Чонгук вернётся. Страх от того, что он сам будет ждать этого возвращения. Он сел на кровати и увидел записку, придавленную пустой чашкой: «Вернусь через два дня. Не скучай. — Ч». Почерк — ровный, уверенный, с лёгким наклоном вправо. Тэхён смотрел на эти слова и чувствовал, как внутри борются два желания: разорвать записку в клочья и прижать к груди. Он выбрал третье — сложил листок пополам и засунул под матрас, туда, где уже лежал обрывок записки Джина. Два обещания, два направления, и каждое тянуло в свою сторону, разрывая его пополам. День тянулся бесконечно. Тэхён пытался читать, но строчки расплывались. Пытался рисовать, но карандаш выводил только неровные линии, не желая складываться в осмысленный рисунок. Мысли возвращались к Чонгуку снова и снова — к его голосу, к его запаху, к его рукам, которые в прошлую ночь касались его почти с нежностью, если это слово вообще было применимо к такому человеку. Ближе к вечеру пришёл Минсок. Он был бледнее обычного, а рука, ставившая поднос, слегка дрожала. Омега заметил это сразу — он научился читать охранника, как открытую книгу, за те недели, что они провели в этой клетке вместе. — Что-то случилось? — спросил он, откладывая книгу. — Есть новости. — Минсок понизил голос до шёпота и быстро оглянулся на дверь. — От тех, кто снаружи. Они готовятся. Сегодня ночью. В два часа. Я открою проход. Будьте готовы. Он сунул Тэхёну в руку маленький клочок бумаги, сложенный в несколько раз, и быстро вышел, прежде чем кто-то заметил его отсутствие. Тэхён развернул записку. Торопливый почерк Сокджина — он узнал бы его из тысячи: «Сегодня. Жди. Мы идём». Сердце пропустило удар. Свобода. Сегодня. После недель, которые казались годами, после аукциона, после подвала, после чёрного хода и двух проваленных попыток — наконец-то. Джин придёт, Минсок откроет проход, и он уйдёт. Он снова увидит небо не через решётку окна. Он снова будет самим собой. Но вместо радости он почувствовал что-то другое. Что-то, похожее на холод. На пустоту. Он смотрел на записку и думал о Чонгуке. О том, что, если операция пройдёт успешно, он больше никогда его не увидит. И от этой мысли внутри разливался холод. — Что за чушь, — прошептал он сам себе, сжимая бумагу в кулаке. — Ты ненавидишь его. Ты мечтал о свободе. Это твой шанс. Но слова не помогали. Пустота никуда не делась.

***

В портовом штабе с вечера кипела работа. Чимин отдавал распоряжения, проверял снаряжение, в десятый раз перечитывал план, выверенный до минуты. Точка входа — слепая зона у хозпристройки, где камеры висели под углом, оставляя коридор в два метра шириной. Время — два часа четырнадцать минут, когда ночная смена заступает на пост, а утренняя ещё не поднялась. Исполнители — Минсу и четверо бойцов из личной гвардии капореджиме. Сокджин — снаружи, в фургоне без опознавательных знаков, припаркованном у старого складского комплекса. Минсок — внутри, его роль — отключить камеры и открыть южный проход. Юнги сидел в углу кабинета и молча наблюдал. Его не взяли — Чимин настоял, чтобы он остался в штабе. «Ты аналитик, а не полевой агент. Если что-то пойдёт не так, ты мне нужен здесь». Юнги не спорил, но чувствовал, что дело не только в его специализации. Чимин оберегал его — может быть, сам того не осознавая. И это осознание грело и пугало одновременно. В десять вечера, когда отряд уже построился для последнего инструктажа, телефон Чимина завибрировал. Он вытащил его из кармана и, прочитав сообщение, замер. Юнги увидел, как побелели костяшки пальцев, сжимавших устройство. Ни слова. Ни движения. Только тишина — та, что страшнее любого крика. — Что случилось? — спросил Юнги, поднимаясь. — Отмена, — произнёс Чимин, и голос его звучал ровно, почти безэмоционально, но Юнги слишком хорошо знал эту интонацию, чтобы обмануться. — Чонгук вернулся раньше. Усилил охрану. Повторная проверка периметра. Минсок пишет — окно закрыто. Уходим. Он отдал короткий приказ Минсу — отступление, всем оставаться на местах — и вышел из кабинета, не проронив больше ни слова. Бойцы переглянулись, но никто не задал лишних вопросов. Минсу увёл отряд, и в штабе воцарилась тишина. Юнги нашёл Чимина полчаса спустя в подвальном помещении, переоборудованном под тренировочный зал. Капо стоял у тяжёлой груши и наносил удары — методично, размеренно, без той ярости, которую можно было ожидать, но с пугающей сосредоточенностью. Он был без рубашки, и Юнги впервые увидел шрамы на его спине — старые, побелевшие от времени, следы того, о чём Чимин никогда не рассказывал. Один тянулся от лопатки до поясницы — длинный, рваный, явно от ножа. Другой — на боку, похожий на ожог. Юнги не стал спрашивать. Просто сел на скамью у стены и замер, глядя, как Пак бьёт грушу. Звук ударов отдавался от стен глухим эхом, и в этом эхе было что-то гипнотическое. Юнги смотрел на его плечи, на то, как перекатываются мышцы под кожей, на капли пота, стекающие по вискам, и чувствовал странное, почти болезненное желание сократить расстояние. Подойти. Коснуться. Сказать что-то, что разрушит эту стену между ними. Он не сделал ничего из этого. Просто сидел и ждал. — Ты не спрашиваешь, — произнёс альфа наконец, не оборачиваясь и не прекращая бить. Его голос звучал глухо, с присвистом дыхания после нагрузки. — Ты не хочешь говорить. — Не хочу. — Чимин нанёс последний удар и остановился, тяжело дыша. Потом обернулся и посмотрел на Юнги — долгим, изучающим взглядом, в котором читалось что-то, чего Юнги раньше не видел. — Но ты здесь. Почему? Юнги не отвёл глаз. — Потому что ты здесь. И потому что я не люблю бросать людей, которые мне небезразличны. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и многозначные, как непрочитанное письмо. Чимин ничего не ответил, но что-то в его лице изменилось — едва заметно, на грани восприятия. Он взял полотенце со скамьи, вытер лицо и сел рядом. Их плечи почти соприкасались. Тишина была уже не напряжённой, а какой-то другой — наполненной. — Когда я был моложе, — произнёс альфа, глядя в стену, — я думал, что самое страшное — это провал. Что если ты проиграл, ты не достоин уважения. Сейчас я понимаю: самое страшное — это когда ты всё просчитал, всё подготовил, а всё рушится из-за случайности. Из-за того, что кто-то вернулся на день раньше. — Ты о Чонгуке? — О себе, — Пак повернул голову и встретил его взгляд. — О том, что я не предусмотрел такой исход. Что я позволил эмоциям вмешаться в расчёты. — Каким эмоциям? — Желанию ускорить неизбежное. — Чимин отвёл взгляд. — Я хотел, чтобы всё закончилось быстро. Но так не бывает. Война — это не спринт, Юнги. Это марафон. И я, кажется, только начал это понимать. Он поднялся и, бросив полотенце на скамью, направился к выходу. У двери остановился. — Спасибо, — произнёс он, не оборачиваясь. — За то, что ты здесь. Это... важно. И вышел, оставив Юнги одного в пустом зале. А Юнги остался сидеть, глядя на то место, где только что был Чимин, и чувствуя, как внутри что-то сдвигается — то самое, что он запрещал себе чувствовать, но что с каждым днём становилось всё сильнее.

***

Тэхён не спал всю ночь. Он сидел на кровати, одетый, с узелком из немногих вещей, которые решил взять с собой, и ждал. Час. Два. Три. Тишина в коридоре была абсолютной, и в этой тишине он слышал только биение собственного сердца — громкое, неровное, отсчитывающее секунды. Светало. За окном, над соснами, занимался серый, безрадостный рассвет. Никто не пришёл. Он понял это, когда первые лучи солнца упали на подоконник. Понял, но не хотел верить. Встал, подошёл к двери, прислушался. В коридоре было тихо. Слишком тихо — даже для этого времени суток. Он вернулся на кровать и просидел так до самого утра, пока за дверью не послышались шаги Минсока. Охранник вошёл с завтраком и выглядел так, словно не спал не меньше, чем омега. Под глазами залегли тени, а руки, расставлявшие посуду, слегка дрожали. — Что случилось? — спросил Тэхён, хотя уже знал ответ. — Отмена. — Минсок избегал его взгляда. — Господин Чон вернулся раньше, чем мы думали. Усилил охрану. Все посты проверяют каждые два часа. Мои люди не смогли пройти. — Он помолчал. — Простите, господин Ким. — Ты не виноват. — Голос Тэхёна звучал ровно, почти равнодушно. Он сам удивился этому равнодушию. — Ты сделал всё, что мог. Минсок поднял на него глаза, и в них стояло что-то, похожее на мольбу. — Я не брошу вас, — произнёс он. — Я обещаю. Когда появится новое окно, я дам знать. Мы не оставим вас здесь. — Я знаю. — Тэхён слабо улыбнулся. — Иди, Минсок. Тебе нужно отдохнуть. Когда дверь закрылась, он остался один. Сел на кровать, обхватил колени и уставился в стену. Свобода, такая близкая, снова ускользнула. И вместе с ней ускользнуло что-то ещё — может быть, последняя искра надежды. Может быть, вера в то, что его спасут. Он не плакал. Слёзы пришли бы позже — через несколько дней, когда он наконец осознает, что произошло. А пока он просто сидел и смотрел в стену, чувствуя, как внутри разрастается пустота.

***

Чонгук вернулся в резиденцию под утро — злой, невыспавшийся и взвинченный сверх всякой меры. Переговоры в Осаке сорвались самым дурацким образом: один из младших партнёров, некий Такахаши, позволил себе усомниться в стабильности синдиката и запросил дополнительные гарантии. Гарантии. От него. От человека, который участвовал в построении империи клана Чон на крови и страхе. Это было оскорбительно — настолько, что альфа сократил переговоры и вернулся на день раньше, оставив Такахаши размышлять о своей участи. Он ещё не решил, что сделает с этим японцем. Возможно, нанесёт личный визит. Возможно, пошлёт Хосока. Возможно, просто подождёт, пока слухи о казни конкурента на востоке долетят до Осаки, и Такахаши сам приползёт с извинениями. Время покажет. Хосок ждал его в кабинете с утренним докладом. В резиденции всё было спокойно — обычная рутина, никаких происшествий, никаких тревог. Чонгук выслушал его, кивнул и отпустил. Он не пошёл к Тэхёну — было поздно, точнее, рано, и он знал, что омега, скорее всего, спит. Но когда он проходил мимо южного крыла, его шаги сами замедлились. Он остановился у знакомой двери и прислушался. Тишина. Он постоял так минуту, другую, потом развернулся и ушёл в свою спальню. Завтра. Завтра он поговорит с ним. Но на следующий день не получилось. Срочные дела — облава на южный склад, доклад о передвижениях конкурентов, звонок из Японии с извинениями от испуганного Такахаши, — затянули его в водоворот, из которого он выбрался только к вечеру. А потом нужно было лететь обратно в Осаку — на этот раз, чтобы лично закрепить договорённости. Присутствие Монстра действовало безотказно. Он уехал, не попрощавшись. И Тэхён остался один — второй раз за неделю.

***

Три дня. Три дня без вестей. Три дня в тишине, нарушаемой только шагами Минсока, приносившего еду, да редкими звуками из коридора. Три дня, за которые Тэхён успел передумать всё, что только можно было передумать. Сначала была тревога. Он ждал — каждую ночь, каждый час, каждую минуту, — что Минсок принесёт новую записку, что Джин снова выйдет на связь, что операцию повторят. Но вестей не было. Минсок качал головой и отводил глаза, а омега перестал спрашивать. Потом пришла апатия. Он перестал считать дни. Перестал вглядываться в темноту за окном. Перестал прислушиваться к шагам в коридоре. Ему стало всё равно. Он ел, когда приносили еду, спал, когда выключали свет, и существовал между этими двумя точками, как растение в гербарии — засушенное, бесцветное, но всё ещё живое. Потом пришло смирение. Оно пришло не вдруг — просочилось по капле, незаметно, как вода просачивается сквозь трещину в камне. Тэхён вдруг понял, что больше не злится. Ни на Чонгука, ни на Сокджина, ни на себя. Злость ушла, и на её месте осталась пустота — спокойная, почти умиротворённая, — и в этой пустоте было место для мыслей, которые он раньше гнал. Он думал об альфе. Не о Монстре, не о палаче, не о тюремщике — о человеке, который на прошлой неделе дразнил его, не доводя до конца, и ушёл, оставив на грани. О человеке, который потом вернулся и сидел с ним в темноте, говоря о делах, как с равным. О человеке, чьи руки касались его не только для того, чтобы причинить боль, но и для того, чтобы... что? Тэхён не знал. Не мог подобрать слова. Он пытался рисовать. Карандаш скользил по бумаге, и постепенно из линий начал проступать портрет. Высокие скулы. Тёмные глаза — он так и не понял, какого они цвета, но на бумаге они получались чёрными, как ночное небо. Тонкая линия губ, изогнутых в подобии усмешки. Когда омега закончил и отложил карандаш, с листа на него смотрел Чонгук. Он не разорвал рисунок. Не спрятал. Он долго смотрел на него, а потом аккуратно сложил и засунул под матрас — туда же, где лежали две записки. Два обещания свободы и портрет человека, который держал его в клетке. Странная коллекция для того, кто мечтал сбежать. В субботу вечером Минсок принёс ужин и, поставив поднос, не ушёл, как обычно. Он задержался у двери, переминаясь с ноги на ногу. — Господин Ким, — произнёс он тихо, — я... я хотел спросить. — Спрашивай. — Вы верите, что они придут? Те, кто снаружи? Тэхён поднял голову и встретил его взгляд. Минсок смотрел на него с тревогой и надеждой, и в этом взгляде было что-то до боли знакомое. Так смотрит человек, который хочет услышать «да», но готов к «нет». — Не знаю, — ответил Тэхён честно. — Раньше верил. Теперь... теперь я уже ничего не знаю. Минсок опустил глаза. — А вы? — спросил омега. — Вы верите? — Верю. — Минсок сжал кулаки. — Я должен верить. Иначе всё это было зря. Он поклонился и вышел. Ким остался один, глядя на закрытую дверь. «Иначе всё это было зря». Он не знал, что именно было зря — риск Минсока, его собственное заточение, жертва его отца, — но эта фраза застряла в голове, как заноза. Он подошёл к окну. За стеклом сгущались сумерки, и в их серости было что-то успокаивающее. Он подумал о Чонгуке — где он сейчас, в Японии или уже возвращается, один или с Хосоком. И от этой мысли внутри разлилось тепло. Тепло. Он, Ким Тэхён, ненавидевший этого человека всеми фибрами души, чувствовал тепло при мысли о нём. И это было самым пугающим открытием за все недели заточения. Он больше не врал себе. Он признал: да, он хочет Чонгука. Хочет его присутствия, его голоса, его прикосновений. Это было больно, неправильно и стыдно — но это было правдой. И в этой правде, как ни странно, было больше свободы, чем в любом побеге.

***

Чонгук не любил Японию. Он вообще мало что любил — Зверь внутри не оставлял места для привязанностей, — но Япония вызывала в нём особенное, почти физиологическое раздражение. Всё здесь было слишком правильным, слишком вежливым, слишком чужим. Ему не нравилась еда — пресная, пересоленная. Не нравились гостиничные номера — стерильные, как операционные. Не нравились люди — они улыбались тебе в лицо и наводили порчу за спиной. Как будто, в Корее даже не настолько люди двуличны. Переговоры затянулись на два дня. Старые партнёры, державшиеся на плаву ещё со времён его отца, были сговорчивы и предсказуемы. Молодой Такахаши — напротив. Этот амбициозный выскочка с глазами-щёлочками и дорогими часами на запястье то и дело вставлял колкие замечания о «стабильности синдиката», о «слухах», о «неопределённости». Чонгук терпел — день, второй, — а когда Такахаши в третий раз позволил себе усомниться в его способности контролировать организацию, альфа принял решение. В ночь перед отлётом он нанёс визит в гостиничный номер Такахаши. Тот открыл дверь в халате, с бокалом виски, и его лицо, едва он увидел гостя, вытянулось в гримасе страха. — Господин Чон? Что вы здесь... Чон не дал ему закончить. Он вошёл, закрыл дверь за собой и запер её на замок. Нож — тонкий, острый, с удобной рукоятью, — лёг в ладонь как влитой. Японец попятился, забормотал что-то о деньгах, о партнёрах, о том, что он «просто спрашивал». Альфа не торопился. Он прошёлся по номеру — дорогому, с видом на ночную Осаку, — и остановился у окна. — Ты задавал вопросы, Такахаши-сан, — произнёс он, не оборачиваясь. — И я готов на них ответить. Синдикат стабилен. Предатели наказаны. А слухи распускают те, кому выгодно посеять панику. — Он обернулся и посмотрел на японца с холодной, ничего не выражающей улыбкой. — Ты ведь не будешь больше распускать слухи, верно? — Нет, господин Чон, клянусь, я никому... Чонгук ударил быстро — без замаха, без предупреждения. Лезвие вошло под рёбра, повернулось, и Такахаши захрипел, оседая на пол. Чон придержал его за плечо, не давая упасть слишком громко, и подождал, пока конвульсии прекратятся. Это было почти милосердно — по сравнению с тем, что он обычно делал с предателями. Но японец не был предателем. Он был просто глупцом, который задавал слишком много вопросов. Когда всё закончилось, Альфа вытер нож о халат японца, убрал его в ножны и подошёл к стене. Окунув палец в перчатке в ещё тёплую лужу крови, он аккуратно, почти каллиграфически вывел: «沈黙». Молчание. На следующее утро переговоры прошли идеально. Партнёры были вежливы, сговорчивы и не задавали лишних вопросов.

***

Чонгук вернулся в резиденцию в воскресенье, поздней ночью. Самолёт задержали, и он провёл в аэропорту на четыре часа больше, чем планировал. Он был зол, уставлен и взвинчен, но, едва переступив порог, направился не в кабинет, а в южное крыло. Тэхён не спал. Он сидел на кровати, поджав под себя ноги, и смотрел на дверь. Когда она открылась и вошёл альфа — в той же чёрной рубашке, с той же тенью под глазами, — омега не вздрогнул. Не встал. Просто поднял глаза и встретил его взгляд. — Ты вернулся, — произнёс он. В его голосе не было ни гнева, ни радости — только усталость. — Вернулся. — Чон закрыл дверь, подошёл ближе и остановился у кровати. Он смотрел на Тэхёна — на его осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на руки, безвольно лежащие на коленях, — и что-то в этом зрелище заставило его замереть. Это был не тот мальчишка, который плевал ему в лицо на аукционе. Не тот, кто пытался сбежать через подвал и чёрный ход. Это был человек, который перестал сопротивляться — не телом, а духом. — Ты изменился, — произнёс Чонгук, опускаясь в кресло напротив кровати. — Что случилось? Омега не ответил сразу. Он смотрел на свои руки — на бледные пальцы, на выступающие вены, на то, как они дрожат, хотя он не чувствовал холода. — Ничего не случилось, — произнёс он наконец. — Просто я устал. Устал бороться. Устал ждать. Устал ненавидеть тебя. Я больше не могу. — Он поднял глаза и посмотрел на альфу с такой откровенностью, какой у него не было прежде. — Я больше не хочу. Чон молчал. Он ждал — то ли разъяснений, то ли возражений, то ли того, что Тэхён сейчас рассмеётся и скажет, что пошутил. Но парень не смеялся. Он сидел на кровати, и в его глазах была пустота — та самая, которую Чонгук видел у людей, прошедших через его допросы. Только эта пустота была иного рода. Она не была результатом боли. Она была результатом смирения. — Ты ждал меня, — произнёс альфа. Это был не вопрос. — Ждал. — омега не стал отрицать. — Я всегда жду. Чонгук поднялся с кресла и шагнул к кровати. Он сел на край — матрас прогнулся под его весом, и Тэхён чуть сдвинулся, но не отстранился. Чон протянул руку и коснулся его щеки — легко, почти невесомо, — и омега не отшатнулся. Напротив: он прикрыл глаза и подался навстречу, как цветок подаётся к солнцу. — Чего ты хочешь? — спросил альфа. Его голос звучал низко, интимно, но в нём не было ни игры, ни издёвки. Тэхён открыл глаза и посмотрел на него. В этом взгляде было всё, что он не мог сказать словами: усталость от борьбы, боль от потери, желание, которое он так долго подавлял, и странное, почти нежное чувство, которому он боялся дать название. — Просто перестать думать, — прошептал он. — Хотя бы на одну ночь. Чон разглядывал его — его бледное лицо, подрагивающие ресницы, губы, которые произнесли это признание, — и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Зверь молчал. Он не рычал, не требовал, не рвался наружу. Он ждал — так же, как ждал Тэхён. И альфа, кажется, впервые за долгое время не знал, что делать. Он наклонился и поцеловал его. Этот поцелуй был не таким, как все предыдущие. Не дразнящим, не требовательным, не собственническим. Он был медленным, осторожным, словно Чонгук пробовал на вкус что-то хрупкое и боялся разбить. Омега ответил — не страстно, а так, как отвечают на прощание, — и его руки легли на плечи альфы, не отталкивая, но и не притягивая. Чон оторвался от его губ и заглянул в глаза. — Ты уверен? — спросил он. И этот вопрос, прозвучавший из уст человека, который никогда ни у кого не спрашивал разрешения, был, возможно, самым важным из всего, что он когда-либо говорил. Тэхён не ответил словами. Он притянул альфу к себе и поцеловал снова — глубже, отчаяннее, — и в этом поцелуе было больше правды, чем в любых словах. Одежда полетела на пол — медленнее, чем в тот раз, когда Чонгук играл и дразнил, но не менее решительно. Чонгук раздевал Тэхёна так, словно распаковывал драгоценный подарок, — осторожно, почти благоговейно, — и Ким позволял ему, не прячась, не стыдясь. Когда его рубашка упала на пол, а за ней — брюки, и он остался обнажённым под пристальным взглядом Чонгука, он почувствовал не стыд, а облегчение. Как будто вместе с одеждой он снял с себя и все свои защиты. Чонгук снял рубашку быстрее, чем обычно, без обычной театральности, — и лёг рядом. Их тела соприкоснулись — горячая кожа к горячей коже, — и Тэхён прикрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он не думал о том, что будет завтра. Не думал о побеге, о Чимине, о Джине, об отце, чья смерть всё ещё стояла между ним и этим человеком. Он просто чувствовал. Чонгук провёл ладонью по его груди, по животу, спускаясь ниже. Его пальцы скользнули к ягодицам, между ними — туда, где тело Тэхёна уже было влажным, — и он на мгновение замер. — Ты девственник, — произнёс он. Это был не вопрос, а констатация — спокойная, почти клиническая. — Я не заметил в прошлый раз. Слишком был занят игрой. Омега сглотнул. Он не знал, что ответить. Да, он был девственником. Никто никогда не касался его так, никто никогда не был внутри него. И то, что первым оказался Чон — убийца его отца, его тюремщик, его мучитель, — было иронией такой горькой, что от неё хотелось смеяться. — Я... да, — выдохнул он. — Никто... никогда. Чонгук смотрел на него — на этого мальчишку, который когда-то плевал ему в лицо на аукционе, а теперь лежал под ним, обнажённый, уязвимый, и не просил пощады, а просто смотрел в ответ. Смотрел без страха. Без ненависти. С тем странным, почти нежным выражением, которое никак не вязалось с тем Тэхёном, которого он знал все эти недели. И что-то внутри альфы — не Зверь, а то, что осталось от человека, которым он когда-то был, — требовало: не как в клубе. Не как с теми, кого он брал и забывал. Этот раз должен быть иным. Он сам не понимал, откуда взялось это желание — быть осторожным. Заботиться. Обеспечить, чтобы омеге не было больно. Всю свою сознательную жизнь он использовал омег как инструмент: они были расходным материалом, телами, которые служили его удовольствию, и он никогда не задумывался о том, что они чувствуют. Ему было плевать. Но сейчас, глядя в глаза Тэхёна — в эти глаза, которые не отводили взгляд даже тогда, когда он, Чонгук, делал с ним самые страшные вещи, — он вдруг понял, что ему не плевать. Это было чуждо ему, непривычно, почти раздражало, но он не мог заглушить этот внутренний голос. Ким Тэхён был не просто трофеем. Не просто пленником. Не просто телом, которое он хотел. Он был единственным, кто заставил Зверя замолчать, — не криком, не мольбой, а самим своим присутствием. Единственным, чей запах приносил покой, а не возбуждение. Единственным, кто смотрел на него так, словно видел не Монстра, а... что-то ещё. И Чонгук, возможно, впервые за долгие годы, хотел что-то дать, а не только взять. Он отвёл взгляд от лица Тэхёна и посмотрел на свои руки — на пальцы, которые ещё вчера сжимали рукоять ножа, а теперь касались бледной, почти прозрачной кожи так осторожно, словно боялись повредить. Эти руки убили больше людей, чем он мог сосчитать. Но сегодня они не причинят боли. Сегодня они будут делать другое. — Тогда я не буду спешить, — произнёс он. — Первый раз не должен быть таким, как в борделе. Он потянулся к пиджаку достал оттуда презерватив. Тэхён проследил за его движением и почувствовал, как внутри что-то сжимается — не страх, а странная, почти болезненная благодарность. Альфа заботился о нём. Чон Чонгук, который никогда ни о ком не заботился, который убивал без сожаления и использовал людей как инструмент, — думал о его безопасности. Это было так неожиданно, так не вязалось с его образом, что Тэхён на мгновение потерял дар речи. Но Чонгук не торопился использовать презерватив. Он отложил квадратную упаковку в карман брюк и повернулся к Тэхёну, кладя ладонь на его бедро. — Сначала я подготовлю тебя, — произнёс он. — Расслабься и доверься мне. Тэхён кивнул, не в силах говорить. Мужчина снова лёг рядом — близко, так, что их бёдра соприкасались, — и его пальцы вернулись к тому месту, где тело омеги было уже влажным и горячим. Он начал осторожно, одним пальцем, едва надавливая, позволяя мышцам привыкнуть к вторжению. Парень задержал дыхание — это было странное ощущение, не боль и не удовольствие, а что-то среднее, что-то, от чего его тело напрягалось, а потом медленно, неохотно расслаблялось. — Дыши, — произнёс Чонгук ему на ухо. Его голос звучал низко, успокаивающе, и его свободная рука гладила бедро омеги, отвлекая, помогая расслабиться. — Вдыхай и выдыхай. Не напрягайся. Я не сделаю тебе больно. Тэхён подчинился — не потому, что привык подчиняться, а потому, что хотел подчиниться. Он вдыхал запах Чонгука — бергамот, апельсин, — и с каждым вдохом его тело становилось мягче, податливее. Палец альфы скользнул глубже, и Ким застонал — тихо, сквозь зубы. — Вот так, — прошептал Чонгук. — Хорошо. Ты делаешь всё правильно. Он добавил второй палец, и Тэхён почувствовал, как его растягивают — осторожно, но настойчиво. Это было более интенсивное ощущение, и он вцепился пальцами в плечо Чонгука, то ли отталкивая, то ли притягивая ближе. Чонгук замер, давая ему привыкнуть, и его губы коснулись виска Тэхёна — легко, почти невесомо. — Я не буду двигаться, пока ты не будешь готов, — произнёс он. — Скажи, когда. Тэхён дышал часто, но боль уходила, сменяясь чем-то новым — ощущением наполненности, которое было почти приятным. Он кивнул, не в силах говорить, и Чонгук начал двигать пальцами — медленно, ритмично, разводя их внутри, растягивая, подготавливая. Это длилось долго. Чонгук не спешил — он наслаждался процессом, и Тэхён чувствовал это по тому, как его дыхание становилось глубже, как его член, прижатый к бедру Тэхёна, твердел всё сильнее. Но он не торопился. Он ждал. Наконец, когда Тэхён уже не сдерживал тихих стонов при каждом движении, Чонгук убрал пальцы и потянулся за презервативом. Тэхён смотрел, как он разрывает упаковку, как раскатывает латекс по толстой возбуждённой плоти — движения были уверенными, привычными, — и чувствовал, как внутри всё сжимается в предвкушении. Его член был чертовски огромным. — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня, — произнёс Чонгук, снова нависая над ним. — Когда я буду внутри тебя, я хочу видеть твои глаза. Тэхён открыл глаза и встретил его взгляд. В тёмных радужках Чонгука он увидел что-то, чего не видел раньше, — не голод, не власть, не холод. Что-то другое. Что-то, похожее на нежность, — и от этого осознания его сердце забилось быстрее. Чонгук вошёл в него — медленно, осторожно, сантиметр за сантиметром. Тэхён задохнулся от ощущения — от полноты, от растяжения, от того, что этот момент наконец наступил. Он вцепился пальцами в плечи альфы и притянул его ближе, и мужчина замер, давая ему привыкнуть. Они замерли так, — и в этой неподвижности было что-то почти священное. — Как ощущения? — спросил Чонгук, и его голос прозвучал низко, интимно. — Хорошо, — выдохнул Тэхён. — Очень... хорошо. Я не думал, что это будет так. Чонгук не ответил словами. Он наклонился и поцеловал его — медленно, глубоко, — и начал двигаться. Его бёдра задавали ритм — плавный, размеренный, без грубости и жестокости. Омега отвечал на каждое движение, подаваясь навстречу, и вскоре их тела нашли общий темп — тот самый, в котором двое становятся чем-то единым. Это не было похоже на их прошлые игры. Это не было актом власти или наказанием. Это было соединение двух сломанных людей, которые долго шли к этому моменту — через ненависть, через боль, через потерю, — и наконец позволили себе перестать быть врагами. Чонгук вдруг замедлился и, выйдя из омеги, мягко перевернул его на бок. Сам он лёг сзади, прижимаясь грудью к спине парня, и снова вошёл — на этот раз глубже, под другим углом, — и Тэхён застонал, чувствуя, как член альфы заполняет его до предела. В этой позе близость была иной — более интимной, более всеобъемлющей. Чон обнимал его одной рукой поперёк груди, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что Тэхён исчезнет, а другой рукой направлял его бёдра. Его губы касались затылка Тэхёна, дыхание обжигало шею, и каждый толчок отдавался волной наслаждения, прокатывавшейся по всему телу. — Ещё, — прошептал Тэхён, и это слово вырвалось из него помимо воли. — Пожалуйста... ещё. Чонгук ускорил темп — теперь его движения были глубже, мощнее, но всё ещё контролируемыми, — и Тэхён потерял счёт времени. Он стонал, вжимаясь лицом в подушку, и каждая вибрация его стонов отдавалась в груди альфы странным, почти болезненным удовлетворением. Потом Чонгук снова замедлился и, выйдя, перевернул Тэхёна на спину. Он сел на колени между его разведённых ног, притянул бёдра омеги к себе и вошёл снова — глубоко, плавно, с той же контролируемой мощью, что и прежде. Тэхён смотрел на него — на его лицо, искажённое напряжением, на капли пота на висках, на тёмные глаза, в которых горел незнакомый огонь, — и чувствовал, как внутри нарастает волна. — Я сейчас... — прошептал он, и это прозвучало как предупреждение и как мольба. — Я знаю, — ответил Чонгук, ускоряя темп. И Тэхён сорвался. Оргазм накатил волной — горячей, ослепительной, вырывающей из горла крик, — и его тело содрогалось в спазмах, пока Чонгук продолжал двигаться, продлевая его наслаждение и приближая своё. Через несколько секунд он тоже достиг пика — с низким, утробным рыком, который больше подходил Зверю, чем человеку. Он замер, тяжело дыша, и остался внутри ещё на несколько долгих мгновений, словно не желая отпускать. Потом медленно вышел и лёг рядом, глядя в потолок. Тишина. Только их дыхание — частое, рваное — и тихий гул генератора за окном. Тэхён лежал на спине, чувствуя, как влага стекает по бёдрам, как ноет тело после близости, как сердце колотится где-то в горле. Он повернул голову и посмотрел на Чонгука. Альфа лежал рядом, всё такой же собранный, даже обнажённый, даже только что переживший оргазм. Но в его глазах, устремлённых в потолок, было что-то новое — что-то, чего Тэхён раньше не видел. — Я больше не хочу бежать, — произнёс он тихо. — Не потому, что ты меня сломал. А потому что я устал бежать от себя. Чон повернул голову и встретил его взгляд. Долгая, тягучая пауза, во время которой между ними происходило что-то, чему ни один не мог дать названия. — Ты не сломлен, — произнёс он наконец. — Если бы ты был сломлен, ты бы не смотрел мне в глаза сейчас. Он потянулся и притянул Тэхёна к себе — не грубо, но уверенно, как делают с тем, кого не хотят отпускать. Омега не сопротивлялся. Он уткнулся лицом в его плечо, закрыл глаза и впервые за долгое время уснул без снов.

***

Ночь опустилась на город — беззвёздная, безлунная, — и четверо людей, не сговариваясь, не спали в одно и то же время. Чонгук лежал на спине, чувствуя тяжесть Тэхёна на своём плече, и смотрел в потолок. Зверь внутри молчал — не спал, не рычал, просто молчал, — и в этой тишине было что-то почти мирное. Альфа не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя так. Возможно, никогда. Он повернул голову и посмотрел на омегу — на его расслабленное лицо, на приоткрытые губы, на ресницы, бросающие тень на бледные щёки. Что-то изменилось. Что-то, чему он ещё не был готов дать название, но что уже ощущал — остро и глубоко. Чимин сидел в своём кабинете, не зажигая света, и смотрел на чашку остывшего чая, которую оставил Юнги перед уходом. Он думал о том, что сказал ему сегодня. «Ты можешь мне доверять. Когда будешь готов». Эти слова дались ему труднее, чем любой приказ, чем любая казнь. Потому что они были правдой. И Пак, который годами не доверял никому, сейчас, в темноте своего кабинета, признался себе, что хочет, чтобы Юнги был рядом. Не как аналитик. Не как подчинённый. Как кто-то иной. И это осознание пугало его больше, чем любая угроза. Юнги лежал в своей каморке, глядя в потолок , и думал о Чимине. О том, как капо сказал: «Ты можешь мне доверять». О том, как его ладонь накрыла его пальцы — коротко, но достаточно, чтобы сердце пропустило удар. Он понимал, что это опасно, что это может разрушить всё, что он строил годами, всё, ради чего он внедрился в синдикат. Но когда он закрывал глаза, он видел не Чонгука, не Намджуна, не полицейский участок. Он видел Чимина — уставшего, собранного, с его запахом ветивера и инжира, — и что-то внутри него тянулось к этому человеку вопреки всем резонам. Хосок стоял у дома Джихуна, не решаясь ни войти, ни уехать. Он вернулся из Японии вместе с Чонгуком и, вместо того чтобы поехать в резиденцию, свернул на знакомую улицу. Свет в окне горел. омега не спал. Чон смотрел на это окно и думал о том, что больше не может выполнять свою работу так, как раньше. Что-то изменилось. Мин сидел у окна, глядя на тёмную улицу. Он знал, что альфа там — видел его машину, припаркованную у соседнего дома. Хосок не вошёл, не позвонил, даже не вышел из автомобиля, но Джихун знал: он здесь. И от этого знания теплело в груди. Он обернулся к алтарю родителей и поправил рамку с фотографией. — Папа, отец, — прошептал он в тишину. — Кажется, я что-то чувствую. Что-то, чему вы, наверное, не были бы рады. Но он... он хороший. Правда. Просто он сам ещё не знает об этом. Свеча догорела и погасла. Джихун остался в темноте, глядя на дверь, за которой в холодной ночи сидел человек, ставший ему почему-то очень близок. А в южном крыле резиденции Тэхён спал, свернувшись клубком под боком Чонгука. Его лицо было спокойным, дыхание — ровным. Он не знал, что будет завтра. Не знал, придёт ли когда-нибудь Сокджин, повторится ли операция, удастся ли ему вырваться из этой клетки. Он знал только одно: сегодня он перестал врать себе. И это — какой бы горькой ни была правда — было началом чего-то нового.