the savage monster inside of you

Пробуждение было медленным, как подъем из толщи воды. Тэхён открыл глаза и увидел над собой незнакомый потолок — выше, чем в его комнате, с лепниной по краям и тёмной люстрой, которая не горела. Солнечный свет пробивался сквозь плотные шторы, рассеиваясь в мягкое золотистое свечение. Пахло бергамотом, апельсином и чем-то ещё — тем самым запахом, который он научился распознавать за недели заточения. Запахом Чонгука. Сильным, концентрированным, въевшимся в подушки, в простыни, в само дерево кровати. Он сел, оглядываясь. Это была не его комната. Спальня Чонгука — он понял это по обстановке: тёмное дерево, кожаное кресло у окна, стеллажи с книгами, массивный шкаф, приоткрытая дверь в ванную. И постель — широкая, смятая, с двумя подушками, на одной из которых ещё осталась вмятина от головы альфы. Тэхён прижал ладонь к этой вмятине, чувствуя остаточное тепло, и отдёрнул руку, словно обжёгшись. — Доброе утро. Он вздрогнул и обернулся. Альфа сидел в кресле у окна — уже одетый, в чёрной рубашке с закатанными до локтей рукавами, с чашкой кофе в руке. Он смотрел на Кима с тем выражением, которое омега не мог расшифровать: не насмешка, не угроза, не нежность. Что-то среднее. Что-то новое. — Как я здесь оказался? — спросил Тэхён, натягивая одеяло до подбородка. Он был обнажён и чувствовал себя уязвимым под этим пристальным взглядом. — Я перенёс тебя ночью, — ответил Чонгук, делая глоток кофе. — Ты спал так крепко, что даже не проснулся. Я решил, что в моей постели тебе будет удобнее. — Ты решил. — Да. Я многое решаю здесь. — альфа поставил чашку на блюдце и подался вперёд, опираясь локтями о колени. — И я решил, что с сегодняшнего дня ты можешь свободно ходить по резиденции. Я устал запирать тебя на ключ. Ты уже не пытаешься бежать, — он усмехнулся уголком губ, — а если попытаешься, охрана всё равно остановит тебя на выезде. Но в доме ты больше не пленник. Ты... гость. Слово повисло в воздухе с горькой иронией. Тэхён усмехнулся. — Гость, которого держат силой. — Гость, который перестал хотеть уходить, — парировал Чонгук. — Вчера ты сам сказал, что больше не хочешь бежать. Я тебе поверил. Не заставляй меня жалеть об этом. Тэхён опустил глаза. Он помнил. Помнил каждое слово, сказанное в темноте, каждое прикосновение, каждый поцелуй. И он не мог отрицать: да, он это сказал. И да, он это имел в виду. — Куда ты сегодня? — спросил он, меняя тему. — На юг. Облава. Конкуренты активизировались, пока я был в Японии. Нужно напомнить им, с кем они имеют дело. — Чонгук поднялся и одёрнул рубашку. — Вернусь к ночи. С кровью на руках, скорее всего. Ты не боишься? — Нет. — Лжёшь, — Чонгук подошёл к кровати и наклонился, касаясь губами его лба. — Но мне нравится, как ты лжёшь. Продолжай. Он выпрямился и направился к двери. У порога задержался. — Завтрак подадут сюда. Можешь одеться в мои вещи — твои я распорядился перевезти из той комнаты. И, Тэхён... — он обернулся через плечо, — не разочаруй меня. Дверь закрылась. Тэхён остался сидеть в постели Чонгука, прижимая одеяло к груди, и чувствовал, как внутри борются два чувства: стыд за то, что он не сопротивлялся, и странное, болезненное облегчение от того, что больше не нужно притворяться.

***

День в портовом штабе начался с того, что Чимин вызвал Юнги в кабинет и без предисловий сообщил: — Мы едем на разведку. Юнги поднял бровь. — Вдвоём? — Вдвоём. Мне нужно оценить новый периметр резиденции Чонгука после того, как он усилил охрану. Ты поедешь как наблюдатель. — Чимин помолчал. — И как тот, кому я доверяю. Последняя фраза повисла в воздухе. Юнги кивнул и вышел собираться. Они выехали ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки оранжевого и пурпурного. Чимин был за рулём — старый чёрный джип без опознавательных знаков, — и молчал большую часть пути. Юнги сидел на пассажирском сиденье, глядя на пролетающие мимо пейзажи: серые многоэтажки, потом промзона, потом лес, в глубине которого пряталась резиденция Чонгука. — Ты напряжён, — произнёс Юнги, не оборачиваясь. — Я всегда напряжён, — ответил Чимин. — Это часть работы. — Но сегодня особенно. Чимин бросил на него короткий взгляд и снова уставился на дорогу. — Сегодня я думаю о том, что мы делаем. О том, что я затеял. И о том, сколько людей может погибнуть, если всё пойдёт не по плану. — Ты боишься? — Я не боюсь смерти, — Чимин усмехнулся. — Я боюсь бессмысленных потерь. Смерть ради смерти — это не моё. Я хочу, чтобы у всего был смысл. Они замолчали. Машина свернула на просёлочную дорогу и остановилась в сотне метров от резиденции, скрытая деревьями. Чимин заглушил двигатель и достал бинокль. — Вон там, южный вход, — он указал на стену, видневшуюся сквозь ветви. — После прошлой попытки здесь поставили дополнительный пост. Видишь, двое у ворот, ещё двое патрулируют периметр. И камеры — три штуки, все новые. Юнги смотрел туда, куда указывал Чимин, и чувствовал странное спокойствие. Опасность была рядом, но рядом был и Чимин, и это каким-то образом меняло всё. Он поймал себя на том, что смотрит не на резиденцию, а на профиль капо — на его острый подбородок, на тёмные волосы, упавшие на лоб, на то, как он хмурится, глядя в бинокль. — Что? — спросил Чимин, не опуская бинокля. — Ничего, — ответил Юнги и отвёл взгляд. — Ты смотрел на меня. — Тебе показалось. — Мне никогда не кажется. — Чимин опустил бинокль и повернулся к нему. — Ты часто на меня смотришь. Я замечаю. Юнги не нашёлся с ответом. Он отвернулся к окну и молчал до самого возвращения в штаб.

***

Ночь в портовом штабе наступила незаметно. Сотрудники разошлись, в коридорах погасили свет, и только в кабинете Чимина горела настольная лампа, отбрасывая на стены длинные тени. Капореджиме сидел в своём кресле, Юнги — напротив, и между ними на столе стояла початая бутылка виски и два стакана. — Ты редко пьёшь, — заметил Чимин, наливая себе ещё на палец. — Я вообще мало что делаю часто. — Юнги пододвинул свой стакан, и Чимин плеснул ему тоже. — Но сегодня, кажется, повод есть. — Какой? — Ты мне расскажи. Ты предложил выпить. Чимин помолчал, глядя на янтарную жидкость в стакане. Потом сделал глоток и откинулся в кресле. — Я устал молчать, — произнёс он наконец. — Устал держать всё в себе. Ты... ты стал кем-то важным, Юнги. Я не знаю, когда это случилось. Но это случилось. Юнги отпил виски, чувствуя, как тепло разливается по телу. Он не привык к алкоголю, и уже после нескольких глотков мысли стали мягче, а барьеры — тоньше. — Когда ты получил эти шрамы? — спросил он. Чимин поднял голову и посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся — не весело, а горько. — Давно. Мне было двадцать три. Я попал в плен к конкурентам, когда выполнял одно из первых серьёзных поручений Чонгука. Меня держали в подвале три недели и пытали. Хотели узнать маршруты поставок. — Он сделал глоток. — Я не сказал ни слова. Когда Чонгук наконец нашёл меня и вытащил, от моей спины почти не осталось живого места. — И после этого ты продолжил на него работать? — У меня не было выбора. В этом мире либо ты с кем-то, либо против всех. Я выбрал быть с тем, кто меня спас. — Чимин покрутил стакан в пальцах. — Хотя теперь я уже не уверен, что это было спасением. Юнги кивнул. Потом, выдержав паузу, сказал: — Я тоже потерял семью. Родителей. Я не хочу об этом говорить, но... я понимаю, что значит остаться одному. Чимин поднял на него глаза, и в этом взгляде было что-то новое — не профессиональный интерес, не оценка, а простое человеческое понимание. Они сидели молча, и тишина между ними была уютной, почти как объятие. Алкоголь сделал своё дело. Юнги чувствовал, как тепло разливается по телу, как мысли становятся пьяными и мягкими, а барьеры, которые он держал так долго, истончаются, словно паутина. Чимин говорил что-то — кажется, о завтрашнем дне, о том, что нужен новый план, — но Юнги его не слышал. Он смотрел на его губы. На то, как они двигаются, произнося слова — чётко, размеренно, — и как свет настольной лампы падает на них, делая их мягче, чем обычно. И поймал себя на мысли, что хочет знать, какие они на вкус. «Я схожу с ума, — подумал он, и эта мысль вызвала у него тихий, пьяный смешок. — Одиночество довело меня до того, что я рассматриваю губы своего босса. Браво, Юнги. Ты превзошёл сам себя». Он отвёл взгляд и покачал головой, надеясь, что Чимин не заметил. Но Чимин заметил. Он замолчал на полуслове и смотрел на Юнги — долгим, изучающим взглядом, в котором читалось что-то новое. — Что? — спросил Юнги, и собственный голос показался ему чужим. Чимин не ответил. Вместо этого он наклонился вперёд — медленно, словно давая Юнги шанс отстраниться, — и поцеловал его. Поцелуй получился осторожным, почти невесомым, словно альфа сам не до конца верил в то, что делает. Его губы — тёплые, с привкусом виски — коснулись губ Юнги, и омега замер. Его сердце пропустило удар, потом другой, и на несколько долгих секунд мир сузился до этого единственного ощущения: мягкие, нежные губы, которые целовали его так, словно он — что-то хрупкое и драгоценное. Когда Чимин отстранился — всего на сантиметр, — Юнги увидел в его глазах то же удивление, которое чувствовал сам. Тёмные радужки мерцали в полумраке, и в них не было ни торжества, ни расчёта. Только шок. Чимин, капо, стратег, человек, который всё держал под контролем, — он был удивлён. Удивлён самим собой. Юнги не думал. Он просто подался вперёд и ответил — неуверенно, неловко, но искренне. Его пальцы коснулись щеки Чимина, и Пак углубил поцелуй, теперь уже увереннее, но всё ещё бережно. Его губы были сладкими на вкус — не от виски, а от чего-то ещё, — и Юнги закрыл глаза, позволяя себе раствориться в этом ощущении. Это длилось всего несколько секунд. Потом они оба отпрянули — одновременно, словно по команде, — и уставились друг на друга с одинаковым выражением шока и неверия. — Я... — начал Юнги, но осёкся, не зная, что сказать. — Не говори ничего, — произнёс альфа, и его голос прозвучал хрипло, почти чуждо. — Просто... не сегодня. Юнги кивнул, поднялся и на ватных ногах направился к двери. У порога он остановился и, не оборачиваясь, произнёс: — Спокойной ночи, Чимин. — Спокойной ночи, Юнги. Дверь закрылась. Юнги прошёл в свою каморку, сел на кровать и прижал пальцы к губам, которые всё ещё горели от поцелуя. Сердце колотилось где-то в горле, мысли путались, но одно он знал точно: случилось то, чего он не ожидал, но чего, возможно, хотел. И это пугало больше всего. В кабинете Чимин сидел, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, чему он не мог дать названия. Он думал о вкусе губ Юнги — мягких, податливых, с привкусом виски и чая, — и понимал, что этот поцелуй изменил всё. Он не знал, что будет дальше. Но он знал, что не хочет, чтобы это прекращалось.

***

Хосок получил сообщение от Джихуна в полдень, когда проверял снаряжение перед облавой. Телефон завибрировал в кармане, и он, машинально взглянув на экран, замер. «Буду ждать. Возвращайся скорее». Всего два слова. Но от них внутри что-то перевернулось. Он перечитал сообщение трижды, прежде чем убрать телефон обратно в карман, и почувствовал, как к горлу подступает ком. Этот мальчик ждал его. Ждал, несмотря ни на что. Не зная, кто он на самом деле. Не зная, что его брат — змея, внедрённая в синдикат, а сам он — рычаг давления, идеальная мишень. Хосок отошёл в сторону, чтобы его никто не видел, и какое-то время просто стоял, глядя в одну точку. Дилемма, которую он откладывал так долго, настигла его сейчас с новой силой. У него было два варианта: Вариант А: признаться Чонгуку, что Мин Джихун не представляет угрозы и что наблюдение можно снять. Это было бы самым простым и самым опасным решением. Чонгук мог не поверить. Мог потребовать доказательств. Мог решить, что брат Юнги — отличный способ надавить на змею, и тогда Джихун оказался бы в куда большей опасности, чем сейчас. Хосок не мог так рисковать. Вариант Б: продолжать врать и скрывать. Умалчивать о своих визитах, о том, что Джихун знает его в лицо, о том, что он сам перестал видеть в нём объект наблюдения. Это было рискованно — если Чонгук узнает, что его правая рука скрывает информацию, это будет расценено как предательство, — но по крайней мере в краткосрочной перспективе Джихун оставался в безопасности. Хосок выбрал третий путь — тот, который он не мог до конца сформулировать даже для себя. Продолжать наблюдение, но минимизировать отчёты. Постепенно готовить почву для того, чтобы рассказать Джихуну правду — не всю, но хотя бы часть. И защищать его любой ценой, даже если эта цена будет означать предательство босса. Он написал ответ — короткий, как всегда: «Скоро буду». И пошёл готовиться к облаве.

***

Вечер опустился на южный склад, окрашивая ржавые контейнеры в оттенки багрового. Чонгук стоял у внедорожника, застёгивая тактический жилет поверх чёрной рубашки, и смотрел на здание, раскинувшееся перед ним, — старый пакгауз, переоборудованный конкурентами под перевалочный пункт. В воздухе пахло соляркой, металлом и приближающейся грозой. Семеро бойцов за его спиной проверяли оружие, перекрикивались вполголоса, ожидая приказа. Хосок стоял справа от него, молчаливый и собранный, — но Чонгук заметил, что сегодня его правая рука была какой-то... отстранённой. Рассеянной. — Ты в порядке? — спросил он, не оборачиваясь. — Да, босс. Просто не выспался. Чонгук кивнул и не стал углубляться. Он знал: если Хосок говорит «в порядке» — значит, в порядке. Если нет — он скажет об этом сам. А сейчас у них была работа. — Начинаем, — произнёс он и двинулся к складу. Первая группа зашла с тыла, отвлекая охрану. Вторая ударила через главный вход. Чонгук не остался в тылу — он шёл впереди, и это было страшно красиво. Он не просто убивал. Он коллекционировал моменты. Каждое движение было выверенным, каждое касание ножа — осмысленным. Он расправлялся с конкурентами не как солдат, выполняющий приказ, а как художник, работающий над полотном. Шаг влево — и лезвие вспарывает горло противника, не дав тому выстрелить. Разворот — и второй падает с перебитым коленом, захлёбываясь криком. Чонгук присел рядом с ним, посмотрел в глаза и спокойно, почти буднично добил контрольным в голову. Хосок работал рядом — методично, жёстко, но без той артистичной жестокости, что была у его босса. Он был хорош. Всегда был. Но сегодня что-то сбивало его с ритма. Он пропустил удар — один из охранников, выскочив из-за контейнера, заехал ему прикладом в плечо, и Хосок, пошатнувшись, ответил выстрелом позже, чем следовало. Чонгук заметил это, но не подал вида. Позже. Разбор полётов — позже. Облава затянулась. То, что должно было стать быстрой зачисткой, превратилось в бойню на несколько часов. Конкуренты успели вызвать подкрепление, и Чонгук со своими людьми оказался в ловушке, из которой вырывался не как стратег, а как загнанный зверь — зубами, когтями, ножом. Сегодня Зверь внутри него не подчинялся. Он сорвался на третьем убитом — не просто убил, разорвал. Нож вошёл в горло слишком глубоко, располосовал артерию, и кровь хлынула фонтаном, заливая лицо, грудь, руки. Чон не остановился. Он продолжал резать уже мёртвое тело с тем самым утробным рыком, который больше подходил животному, чем человеку, и Хосоку пришлось оттаскивать его за плечи, оттаскивать силой, крича что-то в ухо, пока остальные добивали охрану. Когда всё закончилось, Чонгук стоял посреди залитого кровью склада и смотрел на свои руки, сжимавшие нож. Он не помнил последних минут. Это пугало больше всего. Всю дорогу обратно он молчал. Хосок сидел рядом и не решался заговорить — он видел этот взгляд раньше и знал, что сейчас лучше не трогать. Чонгук смотрел на свои ладони, всё ещё багровые от засохшей крови, и чувствовал, как Зверь внутри продолжает метаться, не удовлетворённый резнёй, не успокоенный смертями. Ему было мало. Ему всегда было мало. И алкоголь сегодня не поможет. Он вошёл в спальню, не потрудившись смыть кровь. Дверь ударилась о стену, и Тэхён, сидевший на кровати в его рубашке, вздрогнул. Он ждал. Всегда ждал. Но то, что он увидел сейчас, заставило его замереть. Чонгук был покрыт кровью с головы до ног, его глаза горели тем самым чёрным огнём, который Тэхён видел только раз — на аукционе, когда его выставили на продажу, как скот, — а дыхание было рваным, как у загнанного хищника, который ещё не решил: напасть или позволить себя приручить. — Что случилось? — спросил Тэхён, поднимаясь с кровати. Его голос дрогнул — он сам услышал эту дрожь и возненавидел её. — Не спрашивай. — Чонгук сорвал с себя тактический жилет и отшвырнул его в угол. Он схватил Тэхёна за плечи и рванул на себя, впиваясь в его губы грубым, голодным поцелуем, в котором не было ни капли вчерашней нежности. Этот поцелуй был наказанием. Приговором. Тэхён охнул и упёрся ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но Чонгук не отпускал — он прижимал его к себе с такой силой, что трещали рёбра, и его язык проталкивался в рот омеги настойчиво, требовательно, не оставляя пространства для отказа. Медный привкус чужой крови — крови его врагов — остался на языке Тэхёна, и от этого его замутило. Но одновременно с тошнотой внутри разлилось что-то ещё — тёмное, жгучее, — от чего низ живота потянуло с той самой сладкой болью, которую он ненавидел в себе больше всего. Он знал, что сегодня не будет нежности. Не будет той странной, пугающей заботы, с которой Чонгук касался его прошлой ночью. Сегодня будет только это: кровь на чужом лице, жёсткие пальцы, впивающиеся в плечи, и этот голод, который невозможно утолить — ни виски, ни убийствами, ни чужим телом. — Раздевайся, — приказал Чонгук, отрываясь от его губ. Голос звучал низко, хрипло, и это был не вопрос. Тэхён замешкался на секунду — ровно настолько, чтобы Чонгук потерял терпение. Он рванул на нём рубашку — ту самую, свою, — и ткань затрещала, разрываясь по шву. Пуговицы разлетелись в стороны, покатились по полу, и Тэхён остался обнажённым — уязвимым, со следами прошлой ночи на бёдрах. Чонгук толкнул его на кровать, и омега упал на спину, глядя на него снизу вверх. В его глазах метался страх, но где-то на дне этого страха тлело что-то ещё — то самое, что заставляло его тело отзываться на грубость, на жестокость, на всё, что делал с ним этот альфа. — Ты течёшь, — произнёс Чонгук, и это прозвучало как обвинение. Его рука скользнула между ног Тэхёна, пальцы грубо развели ягодицы, прошлись по влажной ложбинке. — Я только вошёл, а ты уже готов. Ты ждал меня. Хотел меня. Даже сейчас, когда я такой... — он наклонился ниже, и его дыхание обожгло щёку Тэхёна, — ...ты всё равно хочешь. — Ты боишься меня, — продолжил Чонгук, и его пальцы прошлись по промежности Тэхёна снова, на этот раз жестче, надавливая на колечко мышц. — Я чувствую твой страх. Он пахнет кислым, он пробивается сквозь твой сладкий запах. Но твоё тело хочет меня. Твоя задница течёт для меня. Как это понимать? — Я не знаю, — повторил Тэхён, и его голос сорвался на полуслове. — Тогда я скажу тебе. — Чонгук схватил его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты такая же блядь, как все омеги. Ты можешь сколько угодно строить из себя недотрогу, но твоё тело знает, чего хочет. И сейчас оно хочет меня. Тэхён зажмурился. Слова били больнее, чем руки. Чонгук хотел его унизить — и у него получалось. Но где-то глубоко внутри, под слоями стыда и страха, Тэхён чувствовал, как эти же слова разжигают в нём что-то тёмное и голодное, что-то, чему он не мог дать названия. Ему хотелось ударить Чонгука. Хотелось закричать. Хотелось, чтобы он заткнулся и просто взял его — жёстко, грубо, как брал сегодня тех конкурентов на складе. И от этого желания становилось ещё более тошно. — Перевернись, — приказал Чонгук. Тэхён подчинился. Он перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку и почувствовал, как альфа нависает над ним — тяжёлый, горячий, пахнущий кровью и порохом. Его пальцы снова оказались между ягодиц, и на этот раз он протолкнул один внутрь — резко, без предупреждения, без смазки. Тэхён закричал, впиваясь зубами в наволочку. Было больно. Сухо. Слишком резко. Но Чонгук не останавливался — он проталкивал палец глубже, разводил им внутри, не обращая внимания на то, как омега сжимается и дрожит. — Терпи, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли сочувствия. — Ты же сам этого хотел. Он добавил второй палец, и Тэхён всхлипнул, вжимаясь лицом в подушку. По его щекам текли слёзы — не от боли даже, а от унижения, от того, что его тело, вопреки всему, отвечало на эту грубость, принимало эти пальцы, становилось влажным и податливым под ними. Его член, прижатый к животу, твердел, и Чонгук, заметив это, усмехнулся. — Посмотри на себя, — произнёс он, вытаскивая пальцы и переворачивая Тэхёна на спину. — Ты весь в слезах, но твой член стоит. Тебе нравится. Тебе нравится, когда с тобой обращаются как со шлюхой. — Нет, — прошептал Тэхён, но его голос дрогнул, и он сам услышал в нём ложь. — Лжёшь. — Чонгук расстегнул ширинку и спустил брюки ровно настолько, чтобы освободить член — твёрдый, сочащийся смазкой. Он не стал раздеваться. Не стал готовить Тэхёна дальше. Он просто приставил головку к сжатому входу и одним грубым движением вошёл до конца. Тэхён закричал. Его тело содрогнулось от боли — острой, раздирающей, — и он впился ногтями в плечи Чонгука, оставляя кровавые полосы. Альфа даже не поморщился. Он замер, давая омеге привыкнуть, и Тэхён чувствовал, как его тело постепенно принимает чужую плоть, как мышцы расслабляются, как боль отступает, сменяясь чем-то другим. — Вот так, — произнёс Чонгук и вышел почти полностью, чтобы снова войти — глубоко, мощно, выбивая из лёгких Тэхёна новый крик. — Вот так ты будешь меня принимать. Каждый раз. Когда я захочу. Он начал двигаться — жёстко, безжалостно, вбивая Тэхёна в матрас с каждым толчком. Его пальцы сжимали бёдра омеги до синяков, его дыхание было рваным и горячим, и с каждым движением кровать скрипела всё громче, вторя ритму их тел. Тэхён уже не сдерживал стонов — его голос срывался на крик при каждом особенно глубоком толчке, и слёзы продолжали течь по щекам, но он больше не пытался их скрыть. Чонгук перевернул его на бок, закинул одну ногу себе на плечо и вошёл под новым углом — глубже, острее, — и Тэхён закричал снова. Теперь он чувствовал каждое движение внутри себя, каждый сантиметр чужой плоти, и это было невыносимо и прекрасно одновременно. Он ненавидел Чонгука. Ненавидел себя. Ненавидел своё тело, которое отзывалось на эту жестокость. Но остановиться не мог. Не хотел. — Ещё, — прошептал он, и это слово сорвалось с его губ помимо воли. — Пожалуйста... ещё. Чонгук усмехнулся и ускорил темп. Теперь он не просто трахал его — он вбивал его в матрас, как вбивают гвоздь в стену, и каждый толчок отдавался во всём теле Тэхёна. Влажные звуки их тел смешивались с рваным дыханием, с тихими ругательствами, которые срывались с губ альфы, с мольбами, которые шептал омега. Чонгук наклонился и грубо, почти до крови, поцеловал Тэхёна — их зубы столкнулись, и медный привкус снова наполнил рот омеги. А потом Чонгук вышел. Тэхён охнул от неожиданности, но альфа уже переворачивал его обратно на живот, ставил на колени, прижимал лицом к подушке. Его рука легла на затылок Тэхёна, не давая поднять голову, а другой он направил член обратно — и снова вошёл, резко, глубоко, вырывая из горла омеги сдавленный крик. Теперь он держал его за бёдра, натягивая на себя, как куклу, как вещь, и Тэхён не сопротивлялся. Его пальцы сжимали простыни, слёзы капали на наволочку, а из горла вырывались звуки, которых он сам от себя не ожидал — стоны, мольбы, бессвязные слова, — и каждое из них разжигало Чонгука ещё сильнее. — Ты мой, — прорычал он, наклоняясь к уху Тэхёна. Его голос был низким, хриплым, и по телу омеги пробежала дрожь. — Ты понял? Ты — мой. Скажи это. — Я... твой, — выдохнул Тэхён, и это признание сорвалось с его губ как молитва, как проклятие, как единственная правда, которая у него осталась. Чонгук кончил с низким, утробным рыком — тем самым, который больше подходил Зверю, чем человеку. Его горячее семя наполнило Тэхёна, и омега, почувствовав это, тоже сорвался. Оргазм накатил волной, сокрушительной и ослепительной, и он закричал — громко, отчаянно, — вжимаясь лицом в подушку. Его тело содрогалось в спазмах, а Чонгук продолжал двигаться, продлевая его наслаждение и своё, выжимая из него всё до последней капли. Когда альфа наконец вышел, Тэхён остался лежать на животе, не в силах пошевелиться. Его тело болело — саднили расцарапанные бёдра, ныли мышцы, на коже расцветали синяки от слишком сильной хватки. Влажная дорожка стекала по внутренней стороне бедра, и он чувствовал её, но не мог даже сдвинуть ноги. Стыд накрыл его удушливой волной. Он позволил этому случиться. Он не просто подчинился — он хотел этого. Его тело предало его снова, отозвалось на грубость, на жестокость, на всё, что делал с ним этот альфа. От этого хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось исчезнуть. Хотелось никогда больше не видеть собственного отражения. Он уткнулся лицом в подушку и лежал так, надеясь, что Чонгук уйдёт. Что он насытился. Что он оставит его одного с этим стыдом. Но Чонгук не уходил. Он стоял у кровати и смотрел на Тэхёна — на его распластанное тело, на дрожащие плечи, на влажные дорожки слёз, всё ещё блестевшие на щеках. И ему было мало. Зверь внутри снова поднимал голову, требуя продолжения. Требуя ещё. — Ты думал, я закончил? — произнёс Чонгук, и его голос прозвучал низко, хрипло, без тени нежности. — Я только начал. Тэхён вздрогнул и попытался отползти — чисто инстинктивно, не разумом, а телом, которое помнило боль. Его пальцы скользнули по смятым простыням, но Чонгук перехватил его за лодыжку и рывком подтянул обратно. Тэхён вскрикнул и попытался ударить его ногой, но альфа легко заблокировал удар и, схватив за бёдра, перевернул на спину. Теперь Тэхён смотрел на него снизу вверх — на его перепачканное кровью лицо, на чёрные бездонные глаза, в которых Зверь снова скалился, — и чувствовал, как внутри всё сжимается от ужаса. — Пусти меня, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Нет, — отрезал Чонгук и, схватив его за запястья, завёл их над головой. Одной рукой он держал оба запястья, а другой схватил за бёдра, разводя ноги. — Ты мой, Ким Тэхён. И я буду брать тебя столько, сколько захочу. Он вошёл снова — на этот раз без подготовки, без предупреждения, одним грубым движением, — и Тэхён закричал, выгибаясь на постели. Его тело было всё ещё влажным после первого раза, но этого было недостаточно, чтобы смягчить боль. Чонгук не заботился об этом. Он двигался жёстко, быстро, с каждым толчком вбивая Тэхёна в матрас, и омега уже не пытался сдерживать крики. Его голос сорвался на хрип, слёзы снова текли по щекам, а пальцы, которые он не мог освободить, сжимались в кулаки над головой. — Ненавижу, — прошептал он, и это слово было адресовано и Чонгуку, и себе. — Взаимно, — прорычал Чонгук и ускорил темп. Теперь это была не близость, не секс — это была битва, в которой не было победителей. Чонгук брал его — грубо, безжалостно, — и Тэхён, несмотря на боль, несмотря на стыд, несмотря на слёзы, которые душили его, отвечал. Его тело выгибалось навстречу, ноги обвивались вокруг талии альфы, а из горла вырывались звуки, которых он сам от себя не ожидал. Он ненавидел себя за это. Ненавидел так сильно, что хотелось умереть. Но вместе с ненавистью пришло что-то ещё — тёмное, жгучее, — и это что-то было сильнее стыда. Чонгук перевернул его на живот снова, даже не выходя, и Тэхён закричал от неожиданности и боли. Альфа навалился сверху, прижимая его к матрасу, и его зубы впились в плечо омеги — не нежно, а грубо, до крови, — и Тэхён, почувствовав эту боль, сорвался. Оргазм накатил без предупреждения, вырывая из горла сдавленный крик, и его тело забилось в конвульсиях под тяжестью Чонгука. Альфа продолжал двигаться, продлевая его мучение, и когда он наконец кончил сам — с тем же утробным рыком, — Тэхён уже не чувствовал ничего. Только пустоту. Чонгук вышел из него и лёг рядом, тяжело дыша. Тэхён лежал не шевелясь. Его тело было полностью раздавлено — в синяках, в ссадинах, в следах чужой крови и спермы. Но хуже всего было не физическое изнеможение. Хуже всего был стыд, который, казалось, пропитал каждую клетку. Он не мог заставить себя открыть глаза. Не мог заставить себя пошевелиться. Он просто лежал и слушал, как Чонгук дышит рядом — тяжело, рвано, — и надеялся, что тот ничего не скажет. Что он просто уйдёт. Но Чонгук не ушёл. Он лежал на спине, глядя в потолок, и его лицо было спокойным — тем самым спокойствием, которое приходит после бури. Зверь внутри молчал. А потом он потянулся к Тэхёну и притянул его к себе — без спроса, без разрешения, — и омега не сопротивлялся. Он уткнулся лицом в его плечо и закрыл глаза. Он не хотел говорить. Не хотел думать. Не хотел ничего. Только чтобы эта ночь наконец закончилась. Чонгук ничего не сказал. Он просто держал его — в синяках, в крови, в сперме — и, кажется, впервые за долгое время чувствовал что-то, похожее на покой.

***

Чимин сидел в тёмном кабинете и смотрел на пустой стакан из-под виски. Его губы всё ещё помнили вкус губ Юнги — сладкий, с привкусом алкоголя и чая, — и он прокручивал этот поцелуй в голове снова и снова. Он не знал, что будет дальше, но знал, что не хочет, чтобы это прекращалось. Юнги лежал на кровати в своей каморке, глядя в потолок, и думал о Чимине. О том, как капо поцеловал его — мягко, осторожно, словно пробуя на вкус. О том, как он ответил на этот поцелуй, не думая, не взвешивая, а просто поддаваясь порыву. Он должен был бояться, должен был чувствовать стыд, должен был анализировать, что это значит для его миссии. Но единственное, что он чувствовал сейчас, — это тепло. И от этого было ещё страшнее. Хосок сидел в своей комнате и смотрел на непрочитанное сообщение от Джихуна. Он не ответил сразу, но знал, что ответит завтра. Он должен был решить, что делать дальше, но сейчас, после облавы, после того как он пропустил удар, думая о мальчике, он понимал: он уже сделал выбор. Он просто ещё не готов его озвучить. И Джихун в своей маленькой квартирке, уже засыпая, прижимал к себе телефон, на котором горело сообщение: «Я вернулся». Он снова прочитает его утром и улыбнётся.