21. Яд.
3 мая 2026 г., 02:10
Тэхён проснулся от боли. Она пришла не сразу — сначала была темнота, тяжёлая, утягивающая на дно, и он цеплялся за неё, не желая выныривать на поверхность. Там, в темноте, не было ничего — ни стыда, ни страха, ни воспоминаний о прошедшей ночи. Только пустота, тихая и безопасная. Но боль была настойчивой. Она пульсировала в плече — там, где Чонгук прокусил кожу до крови, — и отдавалась в бёдрах, в запястьях, в каждой мышце, которую альфа сжимал слишком сильно. Эта боль была тупой и острой, ноющей, как яд, который не убивает сразу, а остаётся внутри, отравляя каждую клетку. Тэхён открыл глаза, и реальность обрушилась на него, как ледяной душ.
Над ним был всё тот же потолок с лепниной — спальня Чонгука, его кровать, его простыни, пропитанные запахом бергамота, апельсина и секса. Утро было серым, предрассветным, и в комнате стоял тот особенный полумрак, когда тени ещё не отступили, но уже начали бледнеть. Где-то за окнами, над соснами, занимался рассвет — робкий, словно не решающийся вторгнуться в это пространство, где ночью происходило то, чего не должно было происходить. Омега лежал неподвижно, боясь пошевелиться, и слушал тишину. Чонгука рядом не было. Он ушёл, не попрощавшись, — как делал почти всегда, — но на тумбочке, придавленная какой-то склянкой, лежала записка. Тэхён не стал читать её сразу. Он знал этот почерк — ровный, уверенный, с лёгким наклоном вправо, — и знал, что там, скорее всего, что-то короткое: приказ, распоряжение, может быть, одно слово. «Жди». Или «Не скучай». Или что-то ещё, что Чонгук писал ему каждое утро, и что-то в этих записках было — не забота, нет, но что-то близкое к ней. Что-то, от чего у Тэхёна всегда сжималось сердце.
Он попытался пошевелиться и замер — боль прострелила от плеча до бедра, напоминая о каждой секунде прошедшей ночи. О каждом толчке. О каждом слове, брошенном с той самой интонацией, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Омега попытался сесть, превозмогая боль, и одеяло сползло с его плеч, открывая взор на его тело. От увиденного он замер. Прошедшая ночь оставила на нём карту — подробную, безжалостную, — и каждый синяк на этой карте был историей. На бёдрах — тёмно-фиолетовые отпечатки пальцев, такие чёткие, что можно было сосчитать фаланги. На запястьях — следы хватки, уже пожелтевшие по краям. На плече — багровый укус, подёрнутый корочкой, и ещё один, поменьше, на ключице, который Тэхён обнаружил только сейчас. Рёбра ныли, мышцы горели, а между ног было влажно и саднило так, что каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью. Он провёл пальцами по своему животу, по рёбрам, по плечам, ощупывая каждый синяк, каждую ссадину, каждый след, оставленный Чонгуком, и чувствовал, как внутри поднимается волна стыда — горячая, удушливая, — смешанная с чем-то ещё. С чем-то, чему он отказывался дать название.
Он поднялся с кровати на ватных ногах и, придерживаясь за стену, подошёл к зеркалу. Из отражения на него смотрел не Ким Тэхён — наследник клана, гордый, несломленный. Из отражения смотрел кто-то другой. Кто-то с искусанными губами, с синяками на рёбрах, с лихорадочным румянцем на бледных щеках. Кто-то, кто перестал сопротивляться — не телом, а духом. Кто-то, кто позволил себе хотеть своего мучителя, а потом позволил ему взять себя — грубо, жестоко, без остатка. Тэхён смотрел в глаза своему отражению и пытался найти там ненависть. Она была — глубокая, старая, никуда не девшаяся. Но рядом с ней, где-то на самом дне, уже пустило корни что-то другое. Что-то тёмное и нежное одновременно. Что-то, что он боялся назвать по имени.
Его пальцы дрожали, но не от слабости. От ярости. От той самой ярости, которую он, казалось, растерял за недели заточения, но которая сейчас, глядя на эти следы на своём теле, вернулась — тугая, горячая, ослепляющая. В отражении на него смотрел тот, кто позволил себя трахать, как шлюху, а потом лежал и ждал продолжения. Кто-то, кто почти поверил, что в этой жестокости есть что-то большее. Что он — не просто тело для сброса напряжения. Что он — важен.
Он отвёл взгляд и только тогда заметил на тумбочке маленькую стеклянную баночку. Мазь. От синяков. Чонгук оставил её, прежде чем уйти. Тэхён взял баночку в руки и долго смотрел на неё, не решаясь открыть. Она была холодной и гладкой, и на этикетке кто-то написал от руки: «Наносить дважды в день». Почерк не Чонгука — может быть, Хосока, может быть, кого-то из прислуги, — но сам факт того, что альфа распорядился, позаботился, отдал приказ, сбивал с толку. Альфа мог оставить его истекать кровью. Мог оставить его одного с этой болью — как оставлял раньше. Но вместо этого он позаботился о нём — так, как заботятся о ценной вещи
«Важен», — повторил он про себя, и это слово обожгло горло желчью. Важен — как дорогая игрушка, которую берегут, пока она не надоест. Важен — как трофей, который можно выставить на аукцион, а потом запереть в клетке и пользоваться по настроению. Важен — как кукла для секса, которому после использования кидают мазь, чтобы в следующий раз кожа была достаточно чистой для новых синяков.
Он сжал кулаки, и ногти впились в ладони до боли. Эта боль была отрезвляющей. Она возвращала его в реальность — в ту реальность, где он, наследник клана Ким, которого отец воспитывал как альфу, как будущего лидера, как человека, способного держать удар и отвечать на него, — превратился в безвольную куклу в руках кукловода. Чонгук дёргал за ниточки, а он плясал. Чонгук приказывал встать на колени, а он вставал. Чонгук говорил «ты мой», а он отвечал «да». И от этого осознания его затошнило.
Он отошёл от зеркала и сел на край кровати, обхватив голову руками. Мысли метались, как загнанные звери. Что ему делать? Как выбраться из этой клетки, которая с каждым днём становится всё теснее? Сокджин не выходил на связь уже несколько дней — возможно, его план провалился, возможно, он мёртв, возможно, Чимин передумал помогать. Минсок — единственный союзник, но что он может? Открыть дверь? Но куда бежать, если за дверью — вооружённая охрана, колючая проволока и камеры на каждом углу? Чонгук дал ему иллюзию свободы в этих стенах, но настоящей свободы у него не было и не будет. Он — пленник. Игрушка. Вещь.
И тогда в его голову, как ядовитая змея, заползла мысль. Тихая, холодная, отрезвляющая. А что, если единственный способ вырваться из этой клетки — перестать существовать? По-настоящему. Что, если его смерть — это единственное, над чем Чонгук не будет иметь власти? Он представил лицо альфы, когда тот войдёт в спальню и увидит его тело — бездыханное, холодное, наконец-то свободное, — и что-то внутри него дрогнуло. Не от страха. От мрачного, почти торжествующего удовлетворения. Чонгук думает, что сломал его. Чонгук думает, что он — его собственность. Но мёртвому плевать на собственность. Мёртвый не принадлежит никому.
Он откинулся на подушку и уставился в потолок. Мысль о смерти не пугала его — она приносила странное, извращённое облегчение. Как запасной выход в горящем здании. Как козырь, который никто не сможет отобрать. Но вместе с этим облегчением внутри теплилось что-то ещё. Что-то, что он не мог до конца заглушить. Остаток гордости. Остаток той ярости, которая когда-то заставляла его плевать в лицо Чонгуку на аукционе, которая гнала его через подвал к чёрному ходу, которая не давала сдаться даже тогда, когда весь мир рушился. Он ещё не сломлен. Пока нет. Пока он дышит, пока его сердце бьётся, пока в его голове рождаются планы — он не сломлен.
Он сел на кровати и глубоко вздохнул. Руки всё ещё дрожали, но теперь эта дрожь была другого рода — не от слабости, а от переизбытка адреналина. Он примет эту боль. Он примет этот стыд. Он примет всё, что Чонгук с ним делает. Но он не станет его вещью. Он найдёт способ — не сейчас, так позже, — вырваться из этой клетки. Или умереть. В конце концов, и то, и другое было формой свободы. А свобода — единственное, ради чего стоило жить. Или умирать.
Он открыл баночку и начал медленно, морщась от боли, втирать мазь в синяки. Запахло травами и чем-то холодящим — ментолом, возможно, или эвкалиптом, — и этот запах был таким чуждым всему, что происходило между ними, что Тэхён на секунду замер. Прошлой ночью в этой комнате пахло кровью и сексом. Прошлой ночью Чонгук назвал его шлюхой и брал его так, словно хотел разорвать на части. А теперь здесь пахло лечебной мазью — почти по-домашнему, — и этот контраст разрывал омегу пополам. Его пальцы дрожали, когда он втирал холодящую субстанцию в синяки на запястьях. Он думал о том, что Чонгук никогда не говорил ему ласковых слов. Никогда не обещал ничего, кроме боли. И Тэхён, вопреки всему, чувствовал странное, извращённое удовлетворение от того, что эта боль — только для него. Что никто другой не выдержал бы того, что выдержал он.
Он закрутил баночку и поставил её обратно на тумбочку. Потом взял записку. «Я найду его. И убью. Не жди к ужину». Всё. Ни «доброе утро», ни «прощай». Только обещание смерти. Тэхён смял записку в кулаке и бросил на пол. Его пальцы всё ещё дрожали.
***
Чимин пришёл раньше обычного и сидел за столом, делая вид, что просматривает сводки. Когда Юнги вошёл, он не поднял головы. Омега тоже молчал. Он сел на своё место и уставился в бумаги, но буквы расплывались перед глазами. В воздухе между ними висело то, что случилось вчера, — поцелуй, короткий, осторожный, но достаточный, чтобы изменить всё. Юнги всё ещё чувствовал вкус губ Чимина на своих губах — ветивер и инжир, смешанные с виски, — и это ощущение не проходило, сколько бы он ни пил чая. Чимин, со своей стороны, то и дело бросал короткие взгляды на омегу, но каждый раз, когда их глаза встречались, оба отводили взгляд. Это была странная игра — игра в «ничего не было», — и оба знали, что проигрывают. — Ты спал? — спросил Юнги, не поднимая головы. — Нет, — ответил Чимин. — А ты? — Тоже нет. Они замолчали. Пауза затянулась. Чимин отложил бумаги и потёр переносицу — жест, который Юнги уже научился читать. Когда Чимин тёр переносицу, это означало, что он собирается сказать что-то важное или неприятное. Или и то, и другое. — О том, что было вчера... — начал Чимин и осёкся. Юнги поднял голову и встретил его взгляд. В глазах капо не было ни страха, ни сомнения — только та же самая неловкость, которую он испытывал сам. И это почему-то успокаивало. Если даже Пак — стратег, тактик, человек, который всё держал под контролем, — был растерян, значит, это было настоящим. — Я помню, — произнёс Юнги. — Ты поцеловал меня. И я ответил. — Да. — Чимин усмехнулся уголком губ. — Это было... неожиданно. — Для нас обоих. Чимин глубоко вздохнул и произнёс то, что хотел сказать с самого утра: — Я не жалею об этом. Но я понимаю, если ты... если для тебя это было ошибкой. Я не буду давить. Я вообще не умею... — Он осёкся и провёл рукой по волосам. — Я не умею говорить такие вещи. Но ты важен для меня. Не только как аналитик. Не только как напарник. Ты важен. И я хочу, чтобы ты это знал. Юнги посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Он видел, как Чимин нервничает — не так, как нервничают перед боем, а так, как нервничают перед признанием, — и от этого в груди разливалось странное, почти нежное тепло. Этот человек, который командовал сотнями бойцов, который планировал свержение самого Чонгука, который годами не подпускал к себе никого, — он сейчас сидел перед ним и не знал, куда деть руки. — Это не было ошибкой, — произнёс Юнги. — Ты поцеловал меня, и я ответил, потому что хотел этого. Не из-за виски. Не из-за усталости. Я хотел этого. — Он помолчал. — Но сейчас неподходящее время. Ты сам сказал: мы поговорим, когда всё закончится. Я подожду. Чимин кивнул. Внутри у него разлилось тепло — то самое, которое он запрещал себе чувствовать, но которое теперь, после вчерашнего, стало почти невыносимым. Если бы не война, если бы не Чонгук, если бы не предатель, который прячется где-то в его окружении, — он бы сейчас взял Юнги за руку. Просто взял бы за руку и сидел так, не говоря ни слова. Но война была, и предатель был, и Чонгук был. И именно он ворвался в их хрупкую тишину. Дверь распахнулась без стука. Минсу, верный и молчаливый, вошёл и, не замечая повисшего в воздухе напряжения, доложил: — Господин Пак, срочное донесение. Чонгук поднял на уши весь синдикат. Ищет предателя. Допрашивает всех, кто имел доступ к графикам поставок. Трое уже в допросной. Чимин мгновенно посерьёзнел — неловкость исчезла, уступив место холодной сосредоточенности. — Кто именно? — Пак Хёнсу, Ли Чонсок и Кан Минджу. Все из среднего звена. Пак Хёнсу уже мёртв. Остальных допрашивают. — Понял. — Чимин поднялся. — Юнги, ты нужен мне. Проверим их связи, посмотрим, кто из них мог контактировать с конкурентами. Если Чонгук найдёт крысу раньше нас, он может выйти на след нашей операции. А если не найдёт — его ярость обрушится на всех. Юнги кивнул и склонился над бумагами. Работа закипела. Недосказанность никуда не делась, но теперь она отошла на второй план — туда, где её можно было спрятать до лучших времён. До тех времён, когда всё закончится и они оба останутся живы.***
Хосок не спал вторую ночь подряд. После облавы он вернулся в резиденцию, сдал отчёт Чонгуку и поехал к себе, но вместо того чтобы лечь в постель, просидел до рассвета, глядя в стену. Мысли крутились вокруг одного и того же: Джихун. Его улыбка, его голос, его пальцы, которые в прошлый раз едва коснулись его ладони. Его сообщение: «Я вернулся. Я знаю. Я ждал». Эти слова жгли изнутри, и впервые за долгие годы Хосок не знал, что делать. Его работа требовала лжи. Его босс требовал преданности. Но омега требовал только одного — правды. И Хосок решил, что даст ему хотя бы часть. Когда он подъехал к знакомой пятиэтажке, был уже полдень. Солнце, бледное и негреющее, висело над городом, и лёгкий ветер гнал по асфальту прошлогодние листья. Хосок вышел из машины и на секунду задержался, глядя на знакомые окна. Занавески были задёрнуты — значит, Джихун дома. Он не звонил заранее — не знал, что скажет. Просто поднялся на третий этаж и постучал в дверь. Джихун открыл не сразу. Сначала — долгая пауза, потом тихие шаги и щелчок замка. На пороге стоял омега — не в школьной форме, а в домашней растянутой футболке и свободных трениках, с растрёпанными волосами и румянцем на щеках. Он выглядел так, словно только что встал с постели, и Хосок заметил то, что раньше ускользало от его внимания. Мин изменился. Его плечи стали чуть шире, линия челюсти — резче, а в глазах появилось что-то новое, чего Хосок раньше не замечал. Это не было наивностью — наивность ушла, вытесненная чем-то более взрослым. Осознанное влечение, которое Джихун ещё не умел скрывать — или не хотел. — Ты? — удивился он, но не испуганно, а почти радостно. — Я думал, ты только по выходным. — Сегодня исключение, — ответил Хосок, и его голос прозвучал глухо. — Ты не в школе? — Заболел. Температура. — Джихун посторонился, пропуская его в прихожую. — Заходи. Хосок вошёл и сразу заметил, как изменился воздух в этой квартире. Раньше здесь пахло только одиночеством — старой мебелью, сухими цветами, догоревшим воском. Теперь к этим запахам прибавился ещё один — запах самого Джихуна, лёгкий, едва уловимый, напоминающий зелёный чай после дождя. И альфа почувствовал, как внутри что-то сжимается. Не профессиональный интерес. Не задание. Что-то другое, более глубокое и опасное. — Ты пришёл просто так или что-то случилось? — спросил Джихун, усаживаясь на диван и поджимая под себя ноги. Его взгляд был прикован к Хосоку. — Случилось, — ответил Хосок и сел рядом. Он заметил ссадины на своих костяшках — следы вчерашнего боя — и машинально спрятал руки в карманы. — Я должен тебе кое-что рассказать. Джихун молчал, ожидая продолжения. Его лицо было спокойным, но пальцы, лежащие на коленях, чуть подрагивали. Хосок заговорил — медленно, подбирая слова. Он рассказал не всё — опустил подробности о Чонгуке, о синдикате, о том, что его собственные руки по локоть в крови. Но он рассказал главное: что его интерес к Джихуну поначалу был заданием, что он должен был следить за ним, что его работа опасна и что люди, с которыми он связан, — не те, кого стоит подпускать близко. Омега слушал, не перебивая. Когда Чон закончил, он долго молчал, глядя на свои руки. Потом поднял глаза и произнёс: — Я знал. Может, не всё, но... ты был странным с самого начала. Ты появлялся там, где не должен был появляться. Ты смотрел на меня так, как не смотрят просто прохожие. — Его голос звучал ровно, почти спокойно, но в нём проскальзывала та самая мудрость, которую Хосок заметил ещё в первую встречу. — Я не обижаюсь. Ты защищал меня, хотя на самом деле должен был просто следить. Ты помогал мне, хотя мог бы просто уйти. И я... я ждал тебя потому что ты мне интересен. Ты — первый, с кем мне не страшно. Эта фраза повисла в воздухе, и Хосок почувствовал, как внутри что-то ломается — та стена, которую он строил годами, истончается и трескается. Он не нашёлся с ответом, но вместо слов позволил себе жест, который давно хотел сделать. Он протянул руку и заправил прядь волос Джихуна за ухо — тем самым движением, которое так часто наблюдал со стороны. Его пальцы задержались на секунду дольше, касаясь тёплой кожи. Джихун прикрыл глаза и чуть заметно подался навстречу, как котёнок, впервые доверившийся человеческой ласке. — Ты важнее, чем я думал, — произнёс Хосок, и слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать. — Ты важен мне. Джихун открыл глаза и посмотрел на него — с той же спокойной, внимательной мудростью. — Тогда оставайся, — сказал он. — Если хочешь быть рядом — будь. Я не боюсь. И я тебе верю. Хосок смотрел на него и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он не заслуживал этого. Он знал, что не заслуживал. Но он также знал, что больше не может уйти. — У тебя жар, — произнёс он, чтобы сменить тему, и коснулся ладонью лба Джихуна. Кожа была горячей, и мальчик чуть заметно подался навстречу прикосновению. — Пройдёт, — ответил омега. — Я привык болеть один. Но с тобой... с тобой легче. Хосок ничего не сказал, но его пальцы на секунду задержались на лбу Мина, прежде чем он убрал руку. Они сидели в тишине, и в этой тишине было больше слов, чем в любом разговоре.***
Чонгук лично проводил допросы. В подвале, переоборудованном под его личные нужды ещё три года назад, пахло ржавчиной и страхом — кислым, едким, проступающим сквозь поры жертв, как проступает пот. Трое подозреваемых сидели на металлических стульях, прикованные наручниками, и каждый из них знал: отсюда можно выйти либо предателем, либо трупом. Четвёртого пути не было. Первый — Пак Хёнсу, немолодой альфа с сединой на висках, — сломался через пятнадцать минут. Чон даже не успел достать нож. Он просто стоял над ним, глядя в глаза, и говорил — тихо, без угроз, — и Пак Хёнсу, дрожа, признался, что сливал информацию конкурентам из южного клана. Он назвал имена, даты, суммы. Чонгук выслушал его, делая пометки в маленьком блокноте, который всегда носил с собой на допросы, потом кивнул и закрыл блокнот. Пак Хёнсу, увидев это, на мгновение поверил в спасение — его плечи опустились, дыхание стало ровнее, а запах страха окрасился ноткой надежды. Чонгук выстрелил ему в голову, не произнеся ни слова. Пуля вошла точно в лоб, и тело мешком осело на пол. Кровь растеклась по бетону, смешиваясь с грязью. Альфа вытер пистолет и убрал его в кобуру. — Этот — нет, — произнёс он, и его голос прозвучал почти разочарованно. — Он был просто жадным. Крыса остаётся среди своих. Второй — Ли Чонсок, молодой бета с бегающими глазами и привычкой облизывать губы каждые несколько секунд, — ничего не знал. Чонгук понял это через десять минут: его страх был чистым, без примеси вины, и пах иначе — не кислым, а горьким, как полынь. Он отпустил его, приказав охране вывести и запереть в камере до конца проверки. Третий — Кан Минджу, коренастый альфа с бычьей шеей и татуировкой на предплечье, — молчал до последнего. Чонгук работал с ним почти час. Нож. Щипцы. Иглы. Он методично, без спешки, проходил по болевым точкам, которые изучил за годы практики, и каждая новая рана была аккуратнее предыдущей — словно он не пытал, а проводил хирургическую операцию. Когда тело Кан Минджу перестало дышать, Чонгук вытер инструменты белоснежным платком, который тут же окрасился алым, и впервые за день почувствовал нечто похожее на разочарование. Предателя среди них не было. Крыса всё ещё пряталась где-то рядом — и это означало, что охота только начинается. Он поднялся из подвала и набрал Чимина. Телефон звонил долго, но на пятом гудке ответили. — Проверь своих людей, — произнёс Чонгук без приветствия. Его голос звучал ровно, но в нём проскальзывала та самая нота, от которой даже у Чимина холодело в груди. — Крыса среди нас. И если ты её не найдёшь, это сделаю я. Он нажал отбой и пошёл в душ. Кровь смывалась легко — она всегда смывалась легко, — но ощущение пустоты внутри оставалось. Зверь молчал. Он был сыт — но не удовлетворён. Небольшое воспоминание обрушилось на него, когда он стоял под горячими струями. Первый допрос, который он видел. Отец тогда привёл его в подвал и сказал: «Смотри». Чонгук смотрел, как человек на стуле превращается из личности в набор информации, и запомнил это чувство — холодное, отстранённое любопытство. Сейчас, пятнадцать лет спустя, он ничего не чувствовал. Даже любопытства. Он выключил воду и вышел, оставляя за собой мокрые следы на полу.***
Тэхён сидел у окна, когда вошёл Минсок. Охранник был бледен, но держался прямо и старался не смотреть на синяки Тэхёна. Получалось плохо — его взгляд то и дело соскальзывал на запястья омеги, на укус на плече, на тёмные круги под глазами. — Господин Ким, — произнёс он тихо, ставя поднос на столик. — Я принёс завтрак. И мазь. Господин Чон распорядился. Тэхён кивнул, не отрываясь от окна. Минсок помялся у двери, явно желая сказать что-то ещё, но не решаясь. — Господин Чон утром был страшен, — произнёс он наконец. — Никогда не видел его таким. Но первое, что он приказал — принести вам завтрак и мазь. — Он помолчал. — Я не оправдываю его, господин Ким. Того, что он с вами делает, оправдать нельзя. Но... вы должны знать. Вы ему важны. Я не знаю, как именно. Но важны. — Спасибо, Минсок, — ответил омега, не оборачиваясь. Охранник поклонился и вышел. омега остался один. Он взял баночку с мазью и снова открыл её. Запах трав был всё тем же — успокаивающим, почти домашним, — и этот запах странно контрастировал с тем, что Тэхён чувствовал внутри. Он сам не заметил, как это случилось. Как ненависть перестала быть чистой. Как желание переплелось со страхом. Как он перестал врать себе. Всё началось не сегодня — может быть, в ту ночь, когда Чонгук впервые коснулся его не как палач. Может быть, раньше — в тот момент, когда он поймал себя на том, что ждёт его возвращения у окна. Он опустил взгляд на свои руки, всё ещё дрожащие, и подумал о том, что ненависть и любовь, возможно, не исключают друг друга. Возможно, они могут существовать в одном сердце — как два зверя в одной клетке, — и разрывать его на части. И, возможно, именно это происходило с ним сейчас.***
Чонгук вернулся в спальню поздно, уставший и взвинченный. Тэхён уже лежал в кровати, притворяясь спящим. Чонгук не коснулся его — просто лёг рядом и уставился в потолок. В темноте его голос прозвучал низко и хрипло: «Я найду его. И убью. А потом вернусь к тебе». Тэхён не ответил, но по его спине пробежал холод. Чимин и Юнги допоздна сидели в кабинете над сводками. Они проанализировали десятки звонков, сотни передвижений, и картина начинала вырисовываться. Кто-то из среднего звена контактировал с конкурентами через цепочку посредников, и один из них вёл прямиком на юг. Если они найдут его раньше Чонгука, у них будет козырь. Если нет — их собственные следы могут быть раскрыты. Недосказанность всё ещё висела в воздухе между ними, но теперь она была не гнетущей, а почти тёплой — обещанием, данным на будущее. Когда Юнги, уходя, на секунду задержался у двери, Чимин произнёс: «Мы поговорим. Когда всё закончится». Юнги кивнул и вышел, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Хосок вернулся домой и открыл сообщение от Джихуна: «Спасибо, что рассказал. Я буду ждать. И... я рад, что ты есть». Он перечитал его трижды, прежде чем отложить телефон. Он знал, что завтра должен будет солгать Чонгуку — доложить, что объект наблюдения не представляет угрозы и что за ним больше нет смысла следить. Это будет рискованно. Но он был готов на этот риск. Ради омеги — он был готов на всё. И Джихун в своей квартире, уже без температуры, сидел у окна и смотрел на пустую улицу. Он думал о Хосоке — о его уставшем лице, о его руках, которые только что касались его волос, о его словах: «Ты важен мне». Он знал, что альфа всё ещё что-то скрывает, — но это не пугало его. Он готов был ждать. В конце концов, ожидание было тем, чему он научился лучше всего. И где-то на горизонте уже собиралась буря — та, что рано или поздно разорвёт этот хрупкий мир в клочья.
