the savage monster inside of you

Тэхён проснулся от боли — снова. Это стало привычкой, такой же, как тиканье старых напольных часов в коридоре или шум дождя за окном, и он почти смирился с ней, как смиряются с неизбежностью. Боль была разной: сегодня она пульсировала в плече — там, где Чонгук оставил самый глубокий укус, — и отдавалась в бёдрах, в запястьях, в каждой мышце, которую альфа сжимал слишком сильно. Она была тупой и острой одновременно, как напоминание, которое невозможно игнорировать. Он лежал на спине, глядя в потолок, и считал вдохи. Раз. Два. Три. На четвёртом он заставил себя открыть глаза. Утро было серым, предрассветным, и в комнате стоял тот особенный полумрак, когда тени ещё не отступили, но уже начали бледнеть. Где-то за окнами, над соснами, занимался рассвет — робкий, словно не решающийся вторгнуться в это пространство, где ночью происходило то, чего не должно было происходить. Чонгука рядом не было. Тэхён провёл ладонью по простыне — она была холодной. Альфа ушёл затемно, не попрощавшись, как делал почти всегда. На тумбочке, придавленная стаканом с водой, снова лежала записка. «Вернусь к ночи. Жди». «Жди». Как пёс. Тэхён смял записку в кулаке и швырнул в стену. Бумажный комок отскочил и закатился под кровать, а он уже поднимался — превозмогая боль, скрипя зубами, — и шёл к окну. За стеклом занимался серый, промозглый рассвет. Каждый раз одно и то же занятие – разглядывание чертовой погоды за окном. Внутренний двор был пуст, только охранник у ворот курил, притопывая ногой от холода, да ветер гонял по гравию сухие листья. Тэхён смотрел на этот двор и думал о том, что позапрошлой ночью Чонгук назвал его шлюхой и брал так, словно хотел разорвать на части. А теперь — «жди». Будто ничего не случилось. «Какая же ты мразь». Он отошёл от окна и начал действовать. Не размышлять, не жалеть себя, а именно действовать, как учил его отец — старый Ким, который когда-то говорил: «Враг боится не того, кто не боится его. Враг боится того, кто умеет ждать. Того, кто учится, пока враг празднует победу». Тэхён помнил этот урок. Он выучил его наизусть. Дверь в коридор была закрыта — он проверил, едва проснулся. Но в прошлый раз Чонгук запирал его на ключ, а теперь замок был открыт. Омега осторожно приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Пусто. Охранник — не Минсок, а кто-то другой, старше и угрюмее, — стоял у лестницы, но он не смотрел в его сторону. Тэхён закрыл дверь и прислонился к стене, тяжело дыша. Значит, Чонгук дал ему больше свободы. Значит, он считает его сломленным. Или просто уверен, что бежать некуда. Плевать. Это шанс. Тэхён обошёл комнату, отмечая каждую деталь. Окно выходило во внутренний двор, но третий этаж — слишком высоко, чтобы прыгать без подготовки. Простыни можно связать в жгут, но их нужно где-то закрепить, а кровать была слишком тяжёлой, чтобы тащить её к окну незаметно. Вентиляционный короб, который он использовал раньше, теперь заколочен — он проверял. Оставался только коридор. И охрана. И Минсок. Минсок. Тэхён замер посреди комнаты, прижимая ладонь к ноющим рёбрам. Молодой охранник, который уже дважды помогал ему и рисковал жизнью. Если он ещё жив, если Чонгук не раскрыл его после прошлой попытки, — это его главный козырь. Нужно связаться с ним. Передать послание Сокджину. Дать знать, что он жив и готов действовать. Но как? Минсок приходит по расписанию, и разговаривать с ним открыто опасно — стены имеют уши. Тэхён опустился на корточки и достал из тайника под половицей свой скудный арсенал. Огрызок карандаша. Клочок бумаги. Он черкнул два слова: «Я готов. Жду сигнала». Сложил бумагу в несколько раз и спрятал в карман рубашки. При первой же возможности он передаст её Минсоку. А пока — ждать. Но это ожидание было другим. Не пассивным, полным апатии и смирения, как в прошлые дни. Оно было активным, заряженным злостью и решимостью. Он не сломается. Он не станет его, мать её, собственностью. Он выберется из этой клетки или умрёт, пытаясь. Он подошёл к тумбочке и взял баночку с мазью — ту самую, которую Чонгук оставил в прошлый раз. Он начал втирать мазь в синяки — медленно, морщась от боли, — и думал о том, он, кажется, уже забывает, что такое человеческая ласка и забота. Каково это, когда к тебе так нежно относятся. От этих мыслей омеге вмиг становится грустно, и даже весь боевой настрой на этот миг улетучивается.

***

Бойня на южном складе началась в полдень. Хосок стоял у входа в пакгауз и смотрел, как Чонгук застёгивает тактический жилет. Босс был спокоен — слишком спокоен для человека, который прошлой ночью срывался на своих же, — и это спокойствие пугало Хосока больше, чем любая ярость. Он видел этот взгляд раньше: так Зверь затихает перед тем, как вырваться наружу. Семеро бойцов за спиной Хосока проверяли оружие, перекрикивались вполголоса, ожидая приказа. Никто из них не знал, что сегодняшняя облава — не просто зачистка. Это была охота, которую Чонгук вёл не ради прибыли, а ради того, чтобы заглушить Зверя. Хосок знал. И от этого знания внутри всё холодело. — Начинаем, — бросил Чонгук и первым шагнул в темноту склада. Первые минуты боя прошли как обычно — методично, жёстко, без сюрпризов. Чонгук двигался впереди, и его нож делал свою работу: один противник рухнул с перерезанным горлом, второй захрипел, зажимая рану на животе. Сегодня он – холодная, безмолвная эффективность машины, запрограммированной на убийство. Хосок, прикрывавший его со спины, физически ощущал это давление — не шум битвы, а безмолвный, звенящий ужас, источником которого был его босс. Чонгук не наслаждался. Он просто гасил свет. Один за другим. И от этого методичного уничтожения кровь стыла в жилах быстрее, чем от самого изощрённого «танца». А потом что-то изменилось. Хосок не сразу понял, что именно. Чонгук замер над телом третьего убитого — и его рука, сжимавшая нож, дрогнула. Не от слабости. От напряжения. Зверь внутри него рвался наружу, и Чонгук перестал его сдерживать. Он вонзил нож в уже мёртвое тело — раз, другой, третий, — и каждый удар сопровождался глухим, утробным рыком, который эхом разносился по складу. Кровь брызгала на стены, на пол, на его лицо, а он всё не останавливался, и Хосок, оттолкнув замешкавшегося бойца, бросился к боссу. — Чонгук! Хватит! Он мёртв! — Он схватил его за плечо, пытаясь оттащить, но Чонгук развернулся и ударил его локтем в лицо — не глядя, рефлекторно, — и Хосок отшатнулся, чувствуя, как из разбитой губы течёт кровь. В этот момент из глубины склада выскочил ещё один противник — последний, судя по всему, — и выстрелил. Пуля вошла Чонгуку в плечо — не смертельно, но достаточно глубоко, чтобы он пошатнулся. Он издал ни звука. Только замер, глядя на кровь, стекающую по руке, с выражением непонимания и досады, словно его подвела собственная плоть. Хосок добил стрелявшего одним выстрелом и снова оказался рядом с боссом. На этот раз Чонгук не сопротивлялся. Он стоял, прижимая ладонь к ране, и молчал. Зверь внутри него отступил — так же внезапно, как вырвался, — и теперь перед Хосоком был просто человек. Уставший, раненый, пустой. — Возвращаемся, — бросил он, развернулся и пошёл к машине, оставляя за собой кровавые следы на бетоне.

***

Чимин и Юнги работали до позднего вечера. Сводки, отчёты, карты — после того поцелуя каждый из них старательно делал вид, что ничего не произошло, и это «ничего» висело между ними, как натянутая струна. Юнги то и дело ловил себя на том, что смотрит на губы Чимина, и тут же отводил взгляд, а Чимин, в свою очередь, замечал эти взгляды и чувствовал, как внутри что-то сжимается — то ли раздражение, то ли желание. К вечеру, когда за окнами сгустились сумерки и в кабинете зажгли лампу, Чимин отложил ручку и откинулся в кресле. Юнги сидел напротив и делал вид, что изучает сводки, но его пальцы, лежавшие на столе, чуть подрагивали. Чимин заметил это. Он замечал всё — каждую мелочь, каждый жест, каждую паузу, — и эта способность, обычно помогавшая ему в работе, сейчас превратилась в пытку. Пак подался вперёд, опираясь локтями о стол. Его лицо было серьёзным, но в глазах читалось что-то новое — не привычная сдержанность, а решимость, почти отчаянная. — Я не хочу ждать, — произнёс он. — Я сказал тебе вчера: «Не говори ничего. Не сегодня». Я думал, что так будет правильно. Думал, что смогу отложить это до лучших времён, когда всё закончится, когда Чонгук будет повержен, когда операция завершится. Но я не могу. Я не хочу ждать, Юнги. Я слишком долго ждал. Он встал и обошёл стол, останавливаясь рядом с Юнги. Омега поднял голову, и теперь их лица были близко — слишком близко, — и Чимин чувствовал его запах: чёрный кофе и кардамон, тёплый, пряный, сводящий с ума. — Я не знаю, что между нами происходит, — продолжил он, и его голос прозвучал ниже, интимнее. — Но я знаю, что не хочу это прекращать. Я знаю, что когда тебя нет рядом, я ищу твой запах в пустом кабинете. Я знаю, что когда ты смотришь на меня — вот так, как сейчас, — у меня внутри всё переворачивается. И я больше не хочу делать вид, что это не так. Юнги молчал. Его сердце колотилось где-то в горле, и он не мог найти слов. Ему стало резко страшно и радостно, и эти эмоции просто разрывали на части. Чимин протянул руку и коснулся его щеки — легко, почти невесомо, — и от этого прикосновения по телу Юнги разлилось тепло. — Ты мне нужен, — произнёс Чимин. — Не как аналитик. Не как напарник. Ты. Просто ты. И если ты скажешь, что это ошибка, я отступлю. Но я должен был это сказать. Юнги поднял руку и накрыл его ладонь своей. Их пальцы переплелись — медленно, осторожно, — словно оба боялись спугнуть этот момент. — Это не ошибка, — прошептал он. — Я тоже не хочу ждать. Чимин наклонился и поцеловал его. Этот поцелуй был другим — не таким, как вчера. Не осторожным, не невесомым. Он был глубоким, требовательным, полным того, что они оба не могли сказать словами. Юнги ответил — его руки скользнули по плечам Чимина, притягивая ближе, — и на несколько долгих секунд мир сузился до этого единственного ощущения: горячих губ, тёплой кожи, запаха ветивера и инжира, смешанного с кардамоном. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Чимин прислонился лбом ко лбу Юнги и закрыл глаза. — Я не знаю, что будет дальше, — прошептал он. — Но я знаю, что не хочу потерять тебя. — Не потеряешь, — ответил Юнги, и в его голосе прозвучало что-то, чего Чимин раньше не слышал. Уверенность. Операция, Чонгук, предатель — всё это никуда не делось. Но теперь у них было что-то ещё. Что-то, ради чего стоило бороться.

***

Хосок приехал к Джихуну вечером. Омега открыл не сразу. Сначала — долгая пауза, потом тихие шаги, потом щелчок замка. На пороге стоял омега — в домашней растянутой футболке и свободных трениках, с растрёпанными волосами и следами усталости на лице. Он выглядел так, словно не спал всю ночь. — Привет, Хосок.— омега расплылся в улыбке. — Я думал, ты занят. — Был занят, — ответил альфа, переступая порог. — Теперь — нет. Он прошёл на кухню и сел на привычный диван. Джихун, заметив ссадину на его скуле, тут же достал аптечку и принялся обрабатывать рану — молча, не задавая вопросов. Его пальцы были прохладными и осторожными, и Хосок, чувствуя их прикосновения, закрыл глаза. — Ты снова был там, — произнёс Джихун негромко, скорее утверждая, чем спрашивая. — Да. — Ты не рассказываешь мне, что происходит. — Омега отложил вату и посмотрел ему в глаза. — Я не знаю, кто ты на самом деле. И я хочу, чтобы ты знал: ты можешь мне доверять. Что бы ни случилось. Хосок смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Этот мальчик — нет, уже не мальчик, юноша, почти взрослый, — говорил ему о доверии, не зная, что Хосок — правая рука человека, убившего его родителей. Что его присутствие здесь — ложь с самого начала. И всё же он не мог заставить себя уйти. — Когда-нибудь я расскажу тебе, — произнёс он, и слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. — Когда придёт время.

***

Тэхён ждал его. Чонгук вошёл в спальню, шатаясь, прижимая ладонь к ране. Кровь пропитала рубашку, смешалась с грязью и чужой кровью, и его лицо было бледным, как полотно. Он ничего не сказал — просто подошёл к кровати и сел, глядя в одну точку. Зверь внутри него молчал. Впервые за весь день — молчал. Тэхён должен был испугаться. Должен был отшатнуться, спрятаться, притвориться незаметным. Но вместо этого он подошёл ближе. Он не знал, что им движет — остатки страха, странная, болезненная привязанность или холодный расчёт, — но его ноги сами принесли его к кровати. — Дай мне, — произнёс он, и его голос прозвучал почти ровно. — Я помогу. Чонгук поднял на него глаза. В этом взгляде не было ни угрозы, ни благодарности — только усталость. Он отпустил рану, позволяя Тэхёну расстегнуть рубашку. Омега работал молча. Он смочил полотенце водой из графина, промокнул кровь, стараясь не задеть края раны. Пуля прошла навылет — он увидел выходное отверстие на спине и едва не отшатнулся, но удержался. Обработал рану тем, что нашлось в аптечке, наложил повязку, стараясь делать это аккуратно, хотя пальцы дрожали. Их лица были близко — слишком близко, — и Тэхён чувствовал запах Чонгука, пробивающийся сквозь металлический запах крови. Бергамот. Апельсин. Он ненавидел этот запах. Он хотел дышать им вечно. Когда повязка была наложена, Чонгук вдруг поднял здоровую руку и коснулся его щеки. Жест был слабым, почти невесомым, но Тэхён замер. В этом прикосновении не было ни похоти, ни власти — только странная, неуклюжая потребность в контакте, которую альфа, возможно, сам не осознавал. — Ты всё ещё здесь, — произнёс Чонгук, и его голос прозвучал хрипло, почти удивлённо. — А куда я денусь, — ответил Тэхён, и это прозвучало горько. Не вопрос. Констатация факта. Чонгук закрыл глаза. Через минуту его дыхание стало ровнее — предобморочная слабость взяла своё, и он провалился в сон. Тэхён остался сидеть рядом, глядя на его лицо. Сейчас, во сне, Чонгук не был Монстром. Он был просто человеком — уязвимым, раненым, смертным. И Тэхён мог бы убить его прямо сейчас. Нож лежал на тумбочке — тот самый, которым Чонгук убивал сегодня. Одно движение — и всё закончится. Омега тихо поднялся и обошёл комнату. Пиджак Чонгука висел на спинке кресла. Он запустил руку в карман — ключи от машины, бумажник, телефон. Ключи ему не нужны, телефон заблокирован, но бумажник... Он вытащил его и, поколебавшись, заглянул внутрь. Деньги. Карточки. Ничего полезного. Он вернул бумажник на место и продолжил осмотр. В ящике тумбочки лежал запасной пистолет — тот самый, который Чонгук всегда держал при себе. Тэхён взял его в руку, чувствуя холодную тяжесть металла. Это было то, что нужно.

***

Тэхён не спал. Чонгук забылся тяжёлым сном час назад — без сновидений, без Зверя, — и его дыхание было единственным звуком в комнате: размеренным, глубоким, почти мирным. Омега сидел в кресле у окна и смотрел на него. На расслабленное во сне лицо. На перевязанное плечо, где белая ткань уже пропиталась сукровицей. На то, как беззащитно вздымается и опадает его грудь. В руке Тэхёна лежал пистолет. Тяжёлый, холодный, настоящий. Тот самый, что он нашёл в ящике тумбочки час назад. Он держал его, не зная, что делать дальше. Его пальцы дрожали — не от страха, а от переизбытка эмоций, которые он не мог облечь в слова. Ярость. Боль. Обида. И где-то глубоко, на самом дне, — та самая тёмная, болезненная привязанность, которую он ненавидел в себе больше всего. Он встал. Медленно, почти бесшумно, подошёл к кровати. Чонгук не проснулся. Тэхён поднял пистолет и направил его на альфу — на это лицо, которое он видел в кошмарах и в странных, постыдных снах, на эти руки, которые убили его отца и касались его тела так, что он забывал собственное имя. — Ну же, — прошептал он сам себе. — Сделай это. Чонгук открыл глаза. Тэхён замер. Пистолет всё ещё был направлен ему в грудь, но руки омеги дрожали. Чонгук не дёрнулся. Не попытался перехватить оружие, не позвал охрану. Он просто лежал и смотрел на Тэхёна — снизу вверх, с тем самым выражением, которое омега не мог расшифровать. Не страх. Не ярость. Что-то другое. — Стреляй, ну же, — пробасил он, и его голос прозвучал низко и хрипло со сна. Его губы дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке — той самой, от которой у Тэхёна всегда внутри всё переворачивалось. — Ты же этого хочешь. Ты стоял надо мной и смотрел. Я чувствовал твой взгляд. Даже во сне. Тэхён не ответил. Его пальцы сжались на рукояти пистолета до побелевших костяшек. Чонгук медленно, не сводя с него глаз, поднял здоровую руку и коснулся ствола. Не отвёл его в сторону — наоборот, направил выше, к своему лбу, прямо в центр, туда, где билась жилка. — Сюда, — произнёс он, и его улыбка стала шире, обнажая зубы. — Если хочешь убить — стреляй сюда. Не в грудь. В голову. Тэхён сглотнул. Его руки дрожали всё сильнее. Указательный палец лежал на спусковом крючке. Чонгук смотрел на него своими чёрными омутами, и в этом взгляде было что-то гипнотическое, что-то, что тянуло на дно, лишало воли и решимости. — Почему ты не стреляешь? — спросил Чонгук, и его голос стал ниже, интимнее, почти ласковым. — Ты боишься? Может быть, ты хочешь чего-то другого? — Заткнись, — прошептал Тэхён, но его голос дрогнул, и он сам услышал в нём слабость. — Нет. — Чонгук отвёл ствол от своего лба — медленно, осторожно, — и сел на кровати, морщась от боли в плече. Теперь их лица были на одном уровне, и Тэхён чувствовал его дыхание на своей коже — горячее, пахнущее кровью и чем-то ещё, чем-то, что он научился распознавать за недели заточения. — Ты направил на меня пушку, но не стреляешь. Ты зол на меня. Ты ненавидишь меня. Но твоё тело говорит громче твоих слов. Я чувствую твой запах. Даже в такой момент ты пахнешь просто крышесносно. — Я не... — начал Тэхён, но осёкся. — Лжёшь, — перебил его Чонгук. Он поднялся с кровати, и теперь они стояли друг напротив друга — омега с пистолетом в дрожащих руках и альфа, раненый, бледный, но всё ещё опасный, как притаившийся хищник. — Ты стоишь передо мной, и твой член твердеет. Ты держишь оружие, но твоя смазка уже течёт по бёдрам. Ты ненавидишь меня, но хочешь меня. Это противоречие разрывает тебя на части. Какой же это сладкий миг, малыш. Тэхён молчал. Слова застревали в горле, потому что Чонгук был прав, и отрицать это было бессмысленно. Он хотел его. Хотел вопреки разуму, вопреки памяти, вопреки ненависти, которая никуда не делась, но больше не была чистой — она смешалась с чем-то, чему он боялся дать название. Чонгук шагнул ближе. Пистолет теперь упирался ему в грудь — прямо в сердце, — но альфа не остановился. Он поднял здоровую руку и накрыл ладонью руку Тэхёна, сжимавшую оружие. Не отвёл — просто держал. — Ты можешь выстрелить, — произнёс он, и его голос прозвучал почти нежно. — Прямо сейчас. Я не буду тебе мешать. Но если ты этого не сделаешь, — он сделал ещё один шаг, и теперь их тела почти соприкасались, — я возьму тебя снова. И тебе понравится. Обещаю, - альфа заговорщически улыбнулся. Тэхён всхлипнул — беззвучно, одними губами. Его тело предавало его: член болезненно ныл, смазка стекала по внутренней стороне бедра, а запах — его собственный запах, молочно-карамельный, — заполнял комнату, смешиваясь с запахом крови и бергамота. Чонгук видел это. Чувствовал. И его зрачки расширились, втягивая полумрак. — Брось пистолет, — приказал он. И Тэхён бросил. Оружие упало на пол с глухим стуком, а Чонгук уже рванул его на себя — здоровой рукой, с неожиданной силой — и впился в его губы грубым, голодным поцелуем. Тэхён ответил — не задумываясь, не сопротивляясь, просто поддаваясь порыву, который был сильнее его. Их зубы столкнулись, и медный привкус крови снова наполнил его рот, но он не остановился. Он хватал Чонгука за плечи, за шею, запускал пальцы в его волосы и притягивал ближе, ближе, ближе — словно хотел раствориться в нём, исчезнуть, перестать быть собой. Тэхён тает в его руках. Откидывает голову назад, подставляя тонкую шею, позволяя делать с собой всё, что альфе только захочется. Чонгук покрывает его шею поцелуями-укусами, тут же зализывая сладкую, такую нежную кожу. Как же чертовски сейчас хочется губ омеги, альфу просто кроет от Тэхёна, он сходит с ума рядом с ним, и даже не знает, как остановиться. Чон не хочет сдерживаться, за подбородок перехватывает лицо парня, впиваясь в губы жадно, страстно, выпивая его без остатка. Он хочет его, всего, всегда, сейчас и в будущем. Их языки сливаются в этом ненормальном ритуальном танце, зажигая огонь, который только разгорается все сильнее. Да пусть, хоть всё на свете сгорит дотла, Чонгук не остановится. Весь остальной мир сейчас сузился только до этих пухлых губ на его, на этих нежных руках на его плечах, на этих медовых глазах, смотрящих на него так пронзительно. Член уже болезненно ноет, требуя разрядки, требуя этой чертовски охуенной задницы. Чонгук толкнул омегу на кровать и навис сверху, опираясь на здоровую руку. Его плечо кровоточило, повязка сползла, но он не обращал на это внимания. Он смотрел на Тэхёна — на его раскрасневшееся лицо, на искусанные губы, на влажные дорожки слёз на щеках, — и в его глазах горел тот самый чёрный огонь, который появлялся только тогда, когда он хотел кого-то до безумия. — Ты мой, — прорычал он, срывая с Тэхёна остатки одежды. — Ты понял? Мой. — Да, — выдохнул Тэхён, и это слово сорвалось с его губ как молитва. — Твой. Альфа разводит ноги омеги и аккуратно проталкивает внутрь два пальца. Оглаживает гладкие стенки внутри, восхищаясь от того, какой же омега, всё-таки, узкий. Чон поймал взгляд Тэхёна, полный желания и стыда одновременно. Хочется искупаться в этих эмоциях, выпить их, иссушить этот бездонный океан. Чонгук увлекает омегу в глубокий поцелуй, разводя пальцы внутри, отчего Тэхён немного хмурится, ёрзает на пальцах альфы, тогда Чон вставляет в омегу ещё два и ускоряет темп. Тэхён стонет в губы, а Чонгук только углубляет поцелуй, переплетая их языки снова. Альфа понимает, что омега готов, и в нетерпении приподнимает парня за бедра здоровой рукой, желая поскорее оказаться в этом сводящем с ума горячем маленьком теле. Омега в нерешительности поджимает губы, взгляд уводит, закрыться хочет, но Чонгук не даёт, пальцем направляет лицо Тэхёна к себе, облизываясь. Рукой водит по его обнажённой груди, касается сосков, заставляя его вздрагивать. Чон приставляет головку к заднице омеги, предвкушая, как будет им лакомиться. Медленно погружается в него, внимательно следя за реакцией Тэхёна. Тот губы кусает, жмурится, дышит рвано, в ощущениях путается, не зная, куда себя деть. Тогда Чон погружается еще глубже, выбивая из омеги такой сладкий, сводящий с ума стон, который просто кроет Чонгука, срывая с петель все двери и барьеры. Он погружается в Тэхёна до конца, выбивая из мальчишки громкий стон, который тут же ловит губами. Их языки снова сплетаются в танце, пока комната наполнялась запахом карамели, апельсина и крови. Это сумасшедшее сочетание стало уже почти чем-то привычным и еще более заводящим. Тэхён разорвал их поцелуй, открывисто произнося. — Ты сводишь меня с ума, путаешь меня. Я больше не понимаю, кто я и чего хочу. Альфа начинает двигаться, увеличивая амплитуду движений, внимательно наблюдая за реакцией омеги. — Тебе нравится, что я с тобой делаю, малыш? – Чон улыбается, губы облизывает, растворяясь в этом мальчишке. — Да, — стонет Тэхён, кусает губы, глаза закрывает, жмурится. — Ты хочешь меня? – Чонгук ускоряет темп, вбиваясь в омегу до самого основания. — Всегда, — уже кричит омега, руками пытается прикрыться, сам краснеет то ли от возбуждения, то ли от стыда. Альфа руки его разводит, в губы впивается и в возбужденное тело вбивается так, что у Тэхёна звезды пляшут перед глазами. Так глубоко, омега ощущает Чона везде, эта наполненность просто сводит с ума, заставляя кричать от удовольствия и плакать от переизбытка эмоций. И Тэхён кричал, царапал его спину, оставляя кровавые полосы, и слёзы текли по его щекам, но он не просил остановиться. Его тело принимало каждое движение, каждый толчок, каждую вспышку боли, которая тут же сменялась удовольствием — тёмным, животным, всепоглощающим. Чонгук двигался в нём, и с каждым движением омега чувствовал, как внутри него что-то ломается окончательно — та стена, которую он строил годами, та гордость, за которую он цеплялся из последних сил. Ему хотелось плакать, кричать, смеяться — и он делал всё это одновременно, размазанный по постели, раздавленный, но странно, уродливо счастливый. Чонгук не выдерживает, тянет парня на себя, глубже толкается. Одной рукой держит омегу за шею. Чон, как опытный кукловод, управляет телом в руках, нанизывает на твердый, как камень, член, и только успевает ловить стоны, слетающие с чужих губ. Боль в плече отошла куда-то на задний план, глушимая наслаждением от этого безупречного тела. Тэхён вновь раздирает чужие лопатки, полосует ногтями грудь альфы, слизывает пот с шеи Чона, будто раззадоривает только больше. Чонгук только сильнее сжимает шею омеги, заставляя того хрипло стонать и подмахимать бёдрами в такт их демоническому ритму. Резче и быстрее натягивает это прекрасное тело под ним, растворяясь в нём, утопая в нём. Тэхён же будто горит в этом адском пламени, который только больше разгорается, превращаясь в настоящую природную катастрофу и хаос. Чонгук окончательно лишается рассудка, когда омега громко выстанывает имя альфы, кончая себе на грудь и подрагивая всем телом, сжимаясь вокруг члена Чонгука так, что у Чона все белеет перед глазами. Его просто кроет от этого дрожащего нежного тела в своих руках, на своем члене, от этих томно прикрытых век, мокрых от слёз, от этого рваного дыхания, от сорванного от криков голоса, который стонет его имя во время оргазма. Он кончает следом, крепче цепляясь за шею омеги, оставляя следы, и впивается в губы омеги поцелуем ловя каждый его вздох. Он не выходит из Тэхёна, растворяясь в этой послеоргазменной неге. Спустя пару минут он замечает, как между ними образовалось мокрая липкая лужа, бьющая своим запахом в нос. Альфа приподнимается, выходя из омеги, смотря как тот лежит, открытый, счастливый, измазанный собственной спермой и кровью альфы, и зависает. Кажется, ничего прекраснее он в своей жизни не видел, ему хочется запомнить это, желательно навсегда. Эта их больная, сумасшедшая связь, смешанная со спермой, кровью, карамелью и апельсином формировала какой-то инфернальный коктейль, сваренный в каком-то особенном адском котле. — Ты тоже сводишь меня с ума, — произнёс Чон в тишину и лёг рядом. Тэхён не ответил. Он лежал, измазанный спермой и кровью, наполненный спермой Чонгука, и чувствовал, как внутри борются два чувства: стыд за то, что он позволил этому случиться снова, и странное, извращённое удовлетворение от того, что он сам выбрал это. Он мог бы нажать на курок. Мог бы прекратить всё раз и навсегда. Но он этого не сделал. Не из страха. А из-за того, что часть его — та самая тёмная, больная часть, — не хотела жить в мире, где Чонгука нет. И это осознание было страшнее всего. Альфа потянулся и притянул Тэхёна к себе — без спроса, без разрешения, — и омега не сопротивлялся. Он уткнулся лицом в его здоровое плечо и закрыл глаза. Однако слёзы не останавливались. Они текли и текли — беззвучно, но неудержимо, — и Тэхён не пытался их унять. Они были не облегчением. Они были выходом — единственным способом выпустить ту ярость, которая всё ещё кипела внутри. Он оттолкнул Чонгука — резко, неожиданно, — и сел на кровати, тяжело дыша. Его лицо было мокрым от слёз, глаза горели, а голос сорвался на крик: — Ты чудовище! Ты заставляешь меня хотеть тебя, потом называешь шлюхой! Ты убил моего отца! Ты держишь меня в клетке! И я всё равно... я всё равно... Он не закончил. Всхлип перебил его, и он сжал кулаки, молотя ими по грудь Чонгука — не сильно, почти бессильно, — но каждый удар был наполнен болью, которую он копил неделями. Чонгук не блокировал удары. Он лежал и смотрел на Тэхёна, и в его глазах не было ни гнева, ни насмешки. Только усталость. — Лучше? — спросил он, когда Тэхён обессиленно замер. — Нет, — прошептал омега и упал на подушку, закрывая лицо руками. — Но я хотя бы попробовал.