the savage monster inside of you

Тэхён лежал на боку и смотрел на Чонгука. Альфа спал — тяжело, без сновидений, без Зверя, — и его дыхание было единственным звуком в комнате. Раненое плечо было перевязано свежей повязкой, которую Тэхён сменил ночью, когда Чонгук метался в жару и сбивчиво шептал что-то неразборчивое — не слова, а обрывки фраз, стоны, глухие рыки, — и омега, сам не зная зачем, сидел рядом и держал его за здоровую руку, пока лихорадка не отступила. Сейчас альфа был спокоен. Бледный, осунувшийся, с залёгшими под глазами тенями, но спокойный. Его дыхание было ровным, размеренным, и в этом дыхании было что-то почти мирное — то, чего Тэхён никогда не видел в нём наяву. Во сне Чонгук не был Монстром. Во сне он был просто человеком — уязвимым, смертным, — и это несоответствие разрывало парня на части. Он помнил каждую секунду прошлой ночи. Помнил, как направил пистолет на Чонгука — и как тот, проснувшись, не испугался, не позвал охрану, а улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Тэхёна всегда внутри всё переворачивалось. «Стреляй, ну же», — пробасил он, и его голос прозвучал низко и хрипло со сна, а потом он коснулся ствола и направил его себе в лоб. «Сюда. Если хочешь убить — стреляй сюда». Тэхён помнил, как его пальцы дрожали на спусковом крючке, как он не мог нажать — не из страха, а из-за того, что часть его, та самая тёмная и больная часть, не хотела жить в мире, где Чонгука нет. А потом Чонгук взял его снова — страстно, жадно, — и он отвечал, стонал, царапал его спину и шептал «да». А потом плакал и бил его кулаками в грудь, крича, что ненавидит. «Лучше?» — спросил Чонгук, и это «лучше» до сих пор звенело в ушах. Нет. Лучше не стало. Но что-то внутри Тэхёна неумолимо сдвигалось, и это что-то требовало выхода — не через слёзы, не через крик, а через действие. Через побег. От себя, от Чонгука, от всего, что их связывает. Если так продолжится, он точно потеряет рассудок и станет безвольной куклой, и будет даже счастлив этой участи – такой исход пугает его до чёртиков. Он тихо поднялся с кровати, стараясь не разбудить Чонгука. Его тело всё ещё болело — синяки на бёдрах, укус на плече, саднящая пустота внутри, — но он заставил себя двигаться. Накинул рубашку, подошёл к окну. Внутренний двор был серым и пустым, только охранник у ворот курил, сложив руки на груди от холода. Тэхён вгляделся в его лицо и узнал Минсока. Значит, его смена. Значит, сегодня будет шанс. Он отошёл от окна и повертел пистолет, который альфа так и не убрал никуда, оставив его лежать на полу там, где бросил его омега. Он достал записку, которую написал ещё вчера — «Я готов. Жду сигнала», — и перечитал её. Два слова. Вся его жизнь теперь сводилась к этим двум словам. Он сложил записку в несколько раз и спрятал в карман рубашки. Потом достал пистолет, проверил обойму — полная, восемь патронов, — и убрал обратно в тайник. Оружие ему пока не понадобится. Сначала — разведка. Сначала — план. Сначала — убедиться, что путь к отступлению существует. Он вышел из спальни, тихо прикрыв за собой дверь. В коридоре было пусто — охранник, стоявший у лестницы, куда-то отошёл, и Тэхён воспользовался этим. Он скользнул вниз по лестнице, стараясь не скрипеть половицами, и через боковой проход вышел к кухне. Минсок теперь стоял у двери, ведущей во внутренний двор, и нервно курил, пуская дым в приоткрытую форточку. Увидев Тэхёна, он вздрогнул и быстро затушил сигарету о подоконник. — Господин Ким? Вы... вас не должны видеть здесь. Если старший охранник узнает... — Плевать, — перебил его Тэхён. Он вытащил записку и сунул Минсоку в руку. — Передай тем, кто снаружи. Это срочно. Я не могу больше ждать. Если они не придут в ближайшие дни, я буду действовать сам. Минсок посмотрел на сложенную бумагу, потом на Тэхёна. Его лицо было бледным, но в глазах горела та самая решимость, которую омега видел в нём всё чаще. — Я передам. Сегодня же, — он помолчал. — Но господин Ким... если вас поймают... — Я знаю, что будет, — ответил Тэхён. — Я готов к этому. — А если господин Чон... — Я сказал: я готов. — Голос Тэхёна прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Ты мне поможешь? Минсок сглотнул и кивнул. — Да. Я помогу. Тэхён сжал его плечо — коротко, почти по-братски, — и быстро ушёл обратно в спальню, пока никто не заметил его отсутствия. Чонгук всё ещё спал. Омега сел в кресло у окна и стал ждать. Ждать, когда его план начнёт осуществляться. Ждать, когда придёт свобода — или смерть. Он был готов к обоим вариантам. В голове крутились обрывки мыслей: что, если Минсока раскроют? Что, если Сокджин мёртв? Что, если Чонгук узнает и запрёт его снова — или сделает что-то похуже? Он отгонял эти мысли, но они возвращались, как прилив. Страх никуда не делся. Но рядом с ним теперь была решимость — та самая, которую он разбудил в себе вчера, когда направил пистолет на Чонгука. И эта решимость была сильнее страха. Она была его топливом. Его единственным оружием, чтобы осмелиться бежать как можно дальше. Он не сломается. Он выберется. Или умрёт. Третьего не дано.

***

В портовом штабе день тянулся бесконечно. Сводки, отчёты, карты — работа, которая обычно поглощала Чимина целиком, сегодня не спасала. Он то и дело поднимал голову и смотрел на Юнги, сидевшего напротив, и каждый раз их взгляды встречались. Юнги тут же отводил глаза, но Чимин успевал заметить этот взгляд — быстрый, горячий, полный того самого, о чём они говорили вчера. Они не обсуждали это. Весь день — ни слова о поцелуе, ни слова о признании. Чимин пытался сосредоточиться на работе, но мысли то и дело возвращались к Юнги: к его запаху, к его пальцам, лежащим на столе, к его губам, которые вчера были такими мягкими и податливыми под его губами. Он вспоминал каждую секунду вчерашнего вечера — как решился сказать то, что сказал, как его голос дрожал, когда он произносил «я не хочу ждать», как Юнги смотрел на него с тем самым выражением, которое Чимин видел только у него одного: удивление пополам с надеждой, страх пополам с желанием. И сам поцелуй — не осторожный, не пробный, а глубокий, требовательный. Это сводило с ума. Мешало думать. Мешало дышать. Юнги, со своей стороны, чувствовал то же самое. Он пытался работать, пытался анализировать сводки, но его мысли были заняты Чимином. Он вспоминал, как капо смотрел на него вчера —не как на подчинённого, а как на кого-то, кто стал ему жизненно необходим, — и от этого воспоминания внутри разливалось тепло, смешанное с паникой. Он понимал, что это опасно, что это может разрушить всё, что он строил годами: его миссию, его прикрытие, его долг перед памятью родителей. Но он также понимал, что больше не может притворяться, будто Чимин для него — просто объект наблюдения. Он стал чем-то большим. Кем-то большим. И это пугало его больше, чем разоблачение. К вечеру пришло донесение, которое разрушило хрупкое равновесие. Минсу, верный и молчаливый, вошёл в кабинет, когда за окнами уже сгущались сумерки и в комнате горела только настольная лампа, и положил перед Чимином короткий отчёт. — Разведчик не вернулся. Последний сигнал был из восточного сектора. Возможно, его перехватили люди Чонгука. Чимин прочитал отчёт, и его лицо застыло. На несколько долгих секунд он просто сидел, глядя в одну точку, и Юнги видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших бумагу. Разведчик — молодой бета по имени Ли Ханыль — был одним из его лучших людей. Если его действительно взяли, Чонгук может узнать об операции. И тогда конец всему. Конец Тэхёну. Конец Сокджину. Конец Юнги. — Минсу, свободен, — бросил он, и когда дверь закрылась, со всей силы ударил кулаком по столу. Бумаги разлетелись, стакан с водой опрокинулся, и вода растеклась по карте восточного побережья, размывая пометки, сделанные за последние недели. Альфа не обратил на это внимания. Его плечи дрожали, дыхание стало рваным, и Юнги впервые видел его таким — не собранным, не стратегом, не командиром, а человеком на грани срыва. — Чимин, — позвал он и поднялся из-за стола. — Не сейчас. — Чимин, — повторил Юнги, подходя ближе. Он положил руку ему на плечо — легко, почти невесомо, — и Чимин замер. Его спина напряглась, дыхание перехватило, и на несколько долгих секунд он просто стоял, чувствуя тепло чужой ладони сквозь ткань рубашки. Он не привык, чтобы кто-то касался его так — без страха, без расчёта, просто чтобы поддержать. Он не привык, чтобы кто-то был рядом в такие моменты. Обычно он справлялся сам — сжимал зубы, загонял эмоции поглубже и продолжал работать. Но сейчас, чувствуя ладонь Юнги на своём плече, он понял, что не хочет справляться сам. Не в этот раз. А потом он развернулся. Резко, как от удара, — и прижал Юнги к столу, не давая опомниться. Его руки легли на бёдра омеги, сжали до боли и посадили на стол, а губы впились в его губы грубым, отчаянным поцелуем, в котором не было ни вчерашней нежности, ни осторожности. Только страх. Только ярость. Только желание, которое он больше не мог сдерживать. — Я не могу потерять тебя, — прошептал он, отрываясь от его губ, но не отпуская. Его лоб прижался ко лбу омеги, их дыхание смешалось, и голос прозвучал хрипло, почти отчаянно. — Не сейчас. Не после всего. Я только нашёл тебя. Только начал... я не могу... Юнги не дал ему договорить. Он сам потянулся к его губам и поцеловал — не нежно, не осторожно, а так же отчаянно, как целовали его. Его руки обвили шею Чимина, притягивая ближе, и на несколько бесконечных секунд мир сузился до этого единственного ощущения: горячих губ, сильных рук, запаха инжира, смешанного с кардамоном и отчаянием. Он чувствовал, как дрожит Чимин — не от холода, не от слабости, а от перенапряжения, которое наконец нашло выход. Его собственное тело отвечало тем же: сердце колотилось где-то в горле, пальцы впивались в плечи Пака, а внутри разливалось тепло, смешанное со страхом и тем самым, ещё не названным чувством, которое он так долго подавлял. — Ты не потеряешь меня, — прошептал Юнги, когда они наконец оторвались друг от друга. Его голос звучал твёрдо, хотя губы дрожали. — Всё будет хорошо. Альфа смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то ломается — та пружина, которую он держал в тисках годами, та стена, которую он строил вокруг себя, — и в этой трещине было что-то одновременно пугающее и освобождающее. Он не знал, что будет дальше. Не знал, выживут ли они в этой войне. Но сейчас, в эту минуту, Юнги был рядом, и это было всё, что имело значение. Он снова поцеловал его — на этот раз медленнее, глубже, — и Юнги ответил с той же страстью, с той же жадностью, с какой отвечают на вопрос, который слишком долго оставался без ответа. Их тела прижимались друг к другу, руки скользили по спинам, по плечам, по шее, и каждый поцелуй, каждое прикосновение было обещанием — невысказанным, но понятным обоим: что бы ни случилось дальше, они больше не одни. Чимин отстранился на секунду — ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Юнги. Его дыхание было рваным, а в глазах стояло то самое выражение, которое Юнги видел у него только на грани боя: решимость пополам с уязвимостью. — Я хочу тебя, — произнёс он, и его голос прозвучал хрипло, почти с мольбой. — Сейчас. Здесь. Я не могу больше ждать. Я устал ждать. — Тогда не жди, — ответил Юнги и сам стянул с себя рубашку. Они снова слились в поцелуе, температура в комнате начала расти. Омега стал таким горячим, как вулканическая лава. Чимин с каждым прикосновением ощущает, как обжигается, но продолжает гладить его нежную молочную кожу, гладит его лицо, касаясь его нижней губы, тут же всасывая ее и прикусывая. Некогда молчаливый и скромный парень еще больше плавится в его руках, только крепче его ногами обхватывает сзади, за шею ближе притягивает. Подставляется под поцелуи, обнажая тонкую шею и пальцы на затылке альфы сжимает. Чимин всё еще не веря в происходящее, разрывает поцелуй, смотря на омегу. Мин отталкивает его от себя, спрыгивая со стола и тут же присаживается на корточки, начав орудовать с ремнем альфы. Пак поспешно расстёгивает брюки, не зная как реагировать, а Юнги выбивает из него воздух, обхватив маленькими пальчиками возбужденный член мужчины и заглатывает наполовину. Дыхание альфы тут же обрывается, а из груди вырывается глухой стон, стоит омеге только обхватить головку своими сладкими губами, насаживаясь глубже. Такой совершенной картины Чимин не видел нигде, даже в порно. У мужчины в глазах темнеет от этих ярких ощущений, которые доставляет ему этот маленький ротик. Капо даже подумать не мог, что Юнги вообще на такое способен. Омега же в свою очередь делает только хуже, он поднимает свой неожиданно кокетливый возбужденный взгляд на Пака, проводит языком по всей длине, а после так развратно причмокивает, будто он развернул леденец. Альфа только от одного этого вида готов кончить, он теряется в чувствах и ощущениях, хватает Мина за волосы и тянет к себе, наверх. — Кто ты, чёрт возьми, такой, Мин Юнги, и где научился такое вытворять? — хрипло басит альфа, сажая омегу на стол и разводя ноги омеге. — Я довольно рано узнал, что такое порно, — омега краснеет, закусывает губу избавляясь от остатков одежды. Альфа не даёт омеге продолжить, впивается в губы жадным поцелуем, раскрывает рот, напирает, хозяйничает, нападает, не дает увернуться, а Юнги даже не сопротивляется, только сильнее румянцем покрывается. Он расслабляется в сильных руках, отметая все тревожные мысли как можно дальше, хочет забыться в этих ощущениях. Только они вдвоем, в этой комнате, а остальной мир подождёт. Парень начинает слегка тереться о стояк альфы, но Пак не спешит, вставляет в омегу палец, затем два, позволяя Мину наслаждаться тем, как он его трахает. Юнги уже от этих ощущений забывает, кто он и где он, откидывается на стол, позволяя Чимину покрывать свою грудь, свою шею поцелуями, облизывать себя. Омега только больше млеет, а его тело цветет от этих сладких ласк, наполняя комнату своим ароматом и запахом возбуждения. Капо добавляет еще палец, а Мин от этого только больше сжимается, но бедрами виляет, раззадоривая мужчину еще больше. Чимин просто с ума сходит от вида омеги перед собой, от того, какой он мягкий, податливый, нежный, лежит тут перед ним полностью открытый и готовый только для него. Член альфы уже сильно ноет от напряжения, требуя разрядки, требуя этого мальчишку, только его и никого другого. Он приставляет головку к колечку мышц, глядя на реакцию Юнги. — Давай же, Чимин, чего ты ждёшь? — омега снова закусывает губу, сильнее краснеет и лицо отворачивает. Альфа осторожно погружает головку, а сам тянет лицо Мина на себя, вгрызаясь в него жадным поцелуем, и от этого контраста у омеги пальчики на ногах поджимаются. Юнги ощущает, как его колечко мышц неумолимо растягивается под напором Пака, который только глубже входит, и Мин задохнулся от этого ощущения. Омега с трудом расслабляется, принимая член альфы полностью, и немного привыкнув начинает подмахивать бёдрами сам. Чимин тут же берет инициативу на себя, углубляя поцелуй и начав ускорять темп. Комнату наполнили влажные звуки поцелуев, рваное дыхание, скрип стола под их телами, шорох падающих на пол бумаг и шлепков двух тел, которые сейчас были одним целым. Юнги царапает шею альфы, делит с ним одно дыхание на двоих, отдается без остатка, и капо отвечает ему тем же. Это было совсем не так, как он представлял, — не грубо, не животно, а наполнено той самой отчаянной нежностью, на которую способны только люди, знающие цену потерям. Чимин двигался в нём, и с каждым движением Юнги чувствовал, как внутри него что-то ломается: не боль, а та стена, которую он строил годами, та изоляция, в которую он сам себя загнал. Чимин был то нежным, то грубым, то замирал на несколько долгих секунд, чтобы посмотреть в глаза Юнги — проверить, не передумал ли он, не хочет ли остановиться, — но Юнги каждый раз отвечал новым поцелуем, притягивая его ближе. Чимин покрывал поцелуями его шею, плечи, ключицы, спускаясь ниже, и Юнги стонал, запрокидывая голову, чувствуя, как его тело плавится под этими прикосновениями. Он не был пассивным. Он брал и отдавал одновременно: его пальцы скользили по спине Чимина, находя старые шрамы, его губы отвечали на каждый поцелуй с голодом, который пугал его самого. Он столько времени отрицал это, столько времени притворялся, что между ними ничего нет, — и теперь, когда барьеры рухнули, он чувствовал себя так, словно вынырнул из-под толщи воды и наконец вдохнул. — Смотри на меня, — прошептал Чимин, и Юнги открыл глаза. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было больше близости, чем в любых объятиях. Чимин ускорил темп, и теперь они двигались вместе — не как двое отдельных людей, а как единое целое, связанное ритмом, дыханием, общим желанием. Юнги цеплялся за его плечи, стонал его имя, и каждый звук, слетавший с его губ, отдавался в груди Чимина странным, почти болезненным счастьем. Когда они наконец достигли пика — почти одновременно, с тихими, сдавленными стонами, — Чимин замер, прижимаясь лбом ко лбу Юнги, и тяжело дышал, не в силах пошевелиться. Его тело дрожало от напряжения и разрядки, и он чувствовал, как Юнги, всё ещё обнимающий его за плечи, постепенно расслабляется под ним. — Я... — начал он, но Юнги приложил палец к его губам. — Не говори ничего. Просто будь здесь. Со мной. Сейчас. Чимин закрыл глаза. Он был здесь. Впервые за долгое время — по-настоящему здесь, не в прошлом, не в будущем, а в этом моменте, с этим человеком. Его дыхание постепенно выравнивалось. Он чувствовал, как сердце Юнги бьётся под его ладонью — быстро, но уже спокойнее, — и это биение было самым честным ответом на все вопросы, которые он не решался задать. — Я никуда не уйду, — повторил Юнги, словно угадав его мысли. — Что бы ни случилось. Я с тобой. Чимин ничего не ответил. Он просто поцеловал его — легко, почти невесомо, — и этот поцелуй был благодарностью, и обещанием, и всем, что он не мог выразить словами.

***

Хосок приехал к Джихуну вечером. Он не планировал — просто оказался в том районе после проверки складов, которую Чонгук поручил ему лично, несмотря на собственное ранение, — и ноги сами принесли его к знакомой пятиэтажке. Он стоял у машины, глядя на освещённое окно на третьем этаже, и пытался понять, что он здесь делает. После той ночи, после облавы, после того, как Чонгук сорвался и досталось всем, включая его самого, — ему следовало бы поехать домой, залить рану антисептиком и лечь спать. Но вместо этого он стоял здесь, в промозглых сумерках, и не мог заставить себя уехать. Джихун был его слабостью. Он знал это. Знал с того самого момента, когда впервые увидел его у булочной — худенького, светловолосого, улыбающегося серому небу, — и что-то внутри него дрогнуло. Тогда он списал это на раздражение. Теперь — не списывал. Теперь он принимал это как факт: он привязался к этому мальчику так, как не привязывался ни к кому за всю свою взрослую жизнь, — и эта привязанность была опаснее любой пули. Он поднялся на третий этаж и постучал. Джихун открыл почти сразу — как будто ждал. Он был в той же домашней растянутой футболке и свободных трениках, с такими же растрёпанными после душа волосами, и от него всё так же пахло зелёным чаем после дождя — тем самым запахом, который Хосок запомнил с первой встречи и который теперь преследовал его даже во сне, являясь в коротких, обрывочных сновидениях, где он, Хосок, был не солдатом, а просто человеком. — Привет, — произнёс Джихун, и его лицо озарилось улыбкой. — Я думал, ты сегодня не придёшь. Уже поздно. — Я тоже так думал, — ответил Хосок и вошёл. В квартире было тепло и уютно. Горел торшер у старого дивана, на столе стояли две чашки — словно Джихун ждал кого-то, — и пахло чаем и старыми книгами. Хосок сел на привычный диван, и Джихун устроился рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы альфа чувствовал его запах и тепло его тела. — Ты голоден? — спросил Джихун. — У меня есть рис. И, кажется, ещё осталось немного кимчи. Брат всегда говорил, что я слишком много готовлю на одного. — Я не голоден, — ответил Хосок. — Но от чая не откажусь. Джихун кивнул и поставил чайник. Они сидели в тишине, пока вода закипала, и Хосок чувствовал, как напряжение последних дней медленно отпускает его. Здесь, в этой маленькой квартире, с этим мальчиком, он был не правой рукой Монстра, не убийцей, не солдатом. Он был просто Хосоком — человеком, который устал, который запутался, который впервые за долгие годы не знал, что делать дальше. И это было странно. И страшно. И хорошо. Когда чай был заварен и Джихун поставил перед ним чашку, он начал рассказывать. О школе, об экзаменах, о какой-то книге по ботанике, которую ему подарила библиотекарша — «старая-старая, с потрясающими иллюстрациями папоротников, ты бы видел, какие они там красивые, почти живые». Хосок слушал и не перебивал. Ему нравилось слушать. Голос Джихуна был спокойным и мелодичным, и в нём было что-то такое, что заставляло забывать обо всём остальном — о Чонгуке, о синдикате, о крови на его руках. Он не заметил, как начал просто любоваться омегой. Смотреть на его губы, которые так красиво двигались, произнося слова — быстро, увлечённо, — на то, как он заправлял прядь волос за ухо своим привычным, почти машинальным жестом, который Хосок ловил уже десятки раз и который каждый раз отзывался где-то глубоко внутри. На то, как его глаза блестели, когда он рассказывал о чём-то, что ему нравилось, — о книге, о библиотекарше, о том, как он хочет стать врачом когда-нибудь, чтобы помогать таким, как его брат, который вечно приходит домой побитый. Джихун замолчал на полуслове и посмотрел на Хосока в ответ. В его взгляде не было страха — только любопытство и что-то ещё, что-то более глубокое, чему Хосок не мог дать названия, но что чувствовал каждой клеткой. — Ты смотришь на меня, — произнёс Джихун негромко. — Так, как будто хочешь что-то сказать. Хосок не ответил. Вместо этого он протянул руку и коснулся его щеки — легко, почти невесомо. Джихун замер, но не отстранился. Его кожа была тёплой и нежной, и Хосок почувствовал, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться быстрее — тяжело, неровно. — Я не должен, — прошептал он. — Ты ещё... ты не знаешь обо мне всего. Ты не знаешь, кто я такой. Если бы ты знал... — он осёкся, не в силах закончить. — Я знаю достаточно, — ответил Джихун, и его голос прозвучал твёрдо, неожиданно твёрдо для его возраста. В нём не было ни колебаний, ни страха — только та самая мудрость, которую Хосок заметил ещё в их первую встречу. —Ты заботишься обо мне. Ты приходишь, даже когда занят. Ты помогаешь, даже когда не должен. Этого достаточно. — Этого недостаточно, — попытался возразить Хосок, но Джихун не дал ему закончить. — Достаточно, — повторил он. — Я не знаю, что ты делаешь там, куда уходишь. Я не знаю, из-за какого задания ты следил за мной поначалу. Но я знаю, что сейчас ты здесь не из-за задания. Ты здесь, потому что хочешь быть здесь. И я хочу быть с тобой. Это всё, что мне нужно знать. Хосок наклонился и поцеловал его. Поцелуй получился осторожным, почти благоговейным — он касался губ Джихуна так, словно боялся разбить что-то хрупкое и драгоценное, что-то, что он не имел права трогать, но не мог удержаться. Джихун замер на секунду — ровно на один удар сердца, — а потом ответил. И в его поцелуе не было ни робости, ни детской невинности. Он целовал…страстно? Требовательно, словно ждал этого очень долго и больше не хотел ждать ни секунды. Его руки легли на плечи Хосока, притягивая ближе, и Хосок, теряя остатки самоконтроля, углубил поцелуй. Его ладони скользнули по спине Джихуна, прижимая его к себе, и на несколько бесконечных секунд мир перестал существовать. Остались только эти губы — мягкие, тёплые, пахнущие зелёным чаем, — и это дыхание, смешивающееся с его собственным, и это сердце, бьющееся где-то совсем рядом. Они целовались долго — жадно, но без спешки. Хосок чувствовал, как его броня трескается, как стена, которую он строил годами, рассыпается в прах под прикосновениями этого юноши, который не боялся его. Джихун был требователен и нежен одновременно: его пальцы скользили по плечам Хосока, зарывались в его волосы, а губы то прижимались крепче, то отстранялись, дразня, заставляя Хосока следовать за ними. В этом поцелуе не было ни капли неуверенности. Джихун знал, чего хотел, — и брал это с той же тихой, спокойной решимостью, с какой делал всё в своей жизни. Хосок отстранился первым, тяжело дыша. Его лоб прижался ко лбу Джихуна, и он закрыл глаза, пытаясь восстановить дыхание и хоть как-то собрать рассыпающиеся мысли. Его руки всё ещё лежали на талии омеги, и он чувствовал, как тот дрожит — не от страха, а от возбуждения, — и от этого осознания внутри всё сжималось. — Прости. Я не должен был. Ты ещё... — Не говори, что я ещё ребёнок, — перебил его Джихун. Его голос прозвучал твёрдо, а глаза горели тем самым огнём, который Хосок видел у него только в моменты, когда он говорил о чём-то по-настоящему важном. — Я знаю, чего хочу. И я хочу тебя. Не как защитника, не как старшего друга — как тебя, Хосок. Я хочу быть с тобой. Хосок смотрел на него и не мог найти слов. Перед ним стоял не наивный подросток, каким он его когда-то считал. Перед ним стоял человек, сделавший свой выбор — осознанно, уверенно, без тени сомнения. Человек, который не боялся его прошлого, не требовал объяснений, а просто принимал его таким, какой он есть. Его плечи, ещё угловатые, были расправлены, а в глазах стояла та самая спокойная осознанность, которая не вязалась с его возрастом, но была неотъемлемой частью его натуры. Он был прекрасен в этот момент. — Ты удивительный, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал хрипло, почти сломанно. — Ты хоть понимаешь это? — Понимаю, — ответил Джихун и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Хосока внутри всё переворачивалось. — Ты мне уже говорил. Он потянулся к Хосоку и снова поцеловал его — на этот раз сам, без приглашения, без колебаний, — и Хосок ответил, обнимая его за талию и прижимая к себе так крепко, словно боялся, что он исчезнет. Они стояли посреди кухни, в тусклом свете лампы, и целовались, пока за окном не начал накрапывать дождь. Капли барабанили по карнизу, и этот звук был единственным, что нарушало тишину, кроме их рваного дыхания и тихих, сдавленных стонов, которые срывались с губ Джихуна. — Останься, — прошептал Джихун, когда они наконец оторвались друг от друга. Его голос прозвучал тихо, но в нём не было мольбы. Только приглашение. — Сегодня. Не уходи. Хосок замер. Он знал, что должен отказаться. Что это неправильно. Что он — просто преступник, у которого руки по локоть в крови, а Джихуну всего шестнадцать, и он заслуживает большего, чем то, что Хосок может ему дать. Но он также знал, что не хочет уходить. Да, пусть он слишком жаден и не хочет отдавать этого ангела никому другому, но он хочет остаться здесь — в этой маленькой квартире, с этим мальчиком, который смотрит на него так, словно он — что-то стоящее. — Я не могу, — произнёс он, и это было самым трудным, что он когда-либо говорил. — Пока не могу. Я не могу вот так с тобой поступить, не хочу делать того, о чем ты можешь пожалеть. Джихун не отвёл взгляда. Он всё ещё держал Хосока за плечи, и его пальцы чуть дрожали — не от страха, а от того напряжения, которое требовало выхода. Он понимал, что Хосок прав. Понимал, что между ними — пропасть из невысказанных слов, непрожитых лет и чужих преступлений, к которым Хосок, возможно, причастен. Но он также понимал, что этот человек — первый, кто отнёсся к нему, как к равному. Первый, кто смотрел на него так, словно он — что-то стоящее. Первый, с кем ему было не страшно оставаться собой. — Я не пожалею, — сказал он, и его голос прозвучал мягко, но твёрдо, без колебаний. — Я не знаю всего, что ты сделал. Я не знаю, кем ты был до меня. Но я знаю, кем ты стал сейчас. Ты тот, кто приходит, когда мне плохо. Тот, кто держит мою руку и не просит ничего взамен. Тот, кто только что пытался уйти, потому что не хотел сделать мне больно. — Он взял ладонь Хосока и прижал к своей щеке. — Вот что я знаю о тебе. И этого правда достаточно. Хосок закрыл глаза. Его пальцы дрогнули, касаясь тёплой кожи, и он почувствовал, как внутри что-то окончательно ломается — последняя стена, за которой он прятал свою способность чувствовать. Он открыл глаза и встретил взгляд Джихуна — спокойный, ясный, полный решимости. — Ты слишком хорош для меня, — произнёс он. — Не тебе решать, — ответил Джихун и улыбнулся — той самой крышеносной улыбкой. — Ты можешь уйти сейчас. Я не буду тебя держать. Но знай: когда ты вернёшься — а ты вернёшься, —мой ответ не изменится. Хосок смотрел на него и не мог найти слов. Он наклонился и поцеловал его — легко, почти невесомо, — и в этом поцелуе было больше обещания, чем в любых словах. — Я вернусь, — произнёс он, отстраняясь. Хосок развернулся и вышел. Его шаги были тяжёлыми, и каждый шаг отдавался эхом в пустом подъезде. В машине он долго сидел, глядя на освещённое окно на третьем этаже, и чувствовал, как внутри борются два чувства: страх от того, что он только что сделал, и странное, почти эйфорическое облегчение от того, что он наконец перестал врать — не Джихуну, а самому себе.

***

Чонгук проснулся среди ночи от боли в плече. Резкой, пульсирующей — видимо, действие обезболивающего, которое Тэхён вколол ему перед сном, закончилось, и теперь рана напоминала о себе. Он открыл глаза и уставился в потолок, чувствуя, как пульсирует плечо в такт ударам сердца. В комнате было темно — только слабый свет луны пробивался сквозь шторы, — и тихо, если не считать его собственного дыхания. Он повернул голову и увидел Тэхёна, сидящего в кресле у окна. Омега не спал. Он сидел, поджав под себя ноги, и смотрел на Чонгука — и в его глазах было что-то новое. Что-то, чего Чонгук раньше не видел за все эти недели. — Ты всё ещё здесь, — произнёс он хрипло. — Я всё ещё здесь, — ответил Тэхён. — Но это ненадолго. Чонгук нахмурился. В его затуманенном болью сознании фраза прозвучала странно — двусмысленно, — но он был слишком истощён, чтобы додумывать её до конца. Может, не хотел понимать. Может, не мог. Он закрыл глаза и снова провалился в сон, а Тэхён остался сидеть, сжимая в кармане записку, которая должна была изменить всё. Он смотрел на спящего Чонгука и думал о том, что через несколько дней — может быть, через неделю — его здесь не будет. Он покинет эту спальню, этот дом, эту клетку. Он снова будет свободным. Он снова будет собой. И эта мысль не приносила радости. Она приносила странную, тянущую пустоту — ту самую, которую он чувствовал каждый раз, когда думал о том, что больше никогда не увидит Чонгука. Он ненавидел его. Он хотел его. Он хотел сбежать от него. Он хотел остаться. Всё это существовало в нём одновременно, и каждое из этих желаний было одинаково сильным. Он поднялся с кресла и подошёл к кровати. Посмотрел на Чонгука — на его бледное лицо, на перевязанное плечо, на то, как беззащитно вздымается и опадает его грудь. Потом наклонился и легко, почти невесомо коснулся губами его лба. Чонгук не проснулся. — Прощай, — прошептал Тэхён. — Когда придёт время. Он выпрямился и отошёл к окну. За стеклом занимался рассвет — серый, безрадостный, — и где-то там, за соснами, за воротами резиденции, был мир, в который он собирался вернуться. Осталось только дождаться сигнала. Он достал из кармана записку — маленький сложенный квадратик — и посмотрел на неё. «Я готов. Жду сигнала». Завтра Минсок передаст её Сокджину. Завтра всё начнётся.

***

Чимин лежал в своей постели и смотрел в потолок. Его губы всё ещё горели от поцелуев Юнги, а в голове крутились обрывки прошедшего вечера — как он потерял контроль, как целовал его с отчаянием обречённого, как шептал «я не могу потерять тебя». Он не знал, что будет дальше, не знал, правильно ли поступил. Но он знал, что больше не хочет быть один. И это знание было одновременно самым страшным и самым важным из всего, что он когда-либо осознавал. Юнги лежал в своей каморке и думал о Чимине. О том, как тот прижимал его к столу, как целовал — сначала грубо, отчаянно, а потом нежно, почти благоговейно, — как шептал его имя в момент наивысшего наслаждения. Он понимал, что это опасно, что это может разрушить всё, что он строил годами — его миссию, его прикрытие, его долг перед памятью родителей. Но он также понимал, что больше не может притворяться. Что его чувства к Чимину — не симуляция, не часть задания. Они настоящие. Хосок сидел в своей машине у дома Джихуна и смотрел на тёмное окно. Джихун уже лёг спать — или просто выключил свет, потому что тоже не мог уснуть, — и Хосок представлял, как он лежит там, в своей постели, и, может быть, думает о нём так же, как Хосок думает о нём. Он знал, что перешёл черту. Знал, что теперь обратной дороги нет. Но он не жалел. Впервые за долгие годы он чувствовал не пустоту, а что-то иное — что-то, похожее на надежду. И Джихун в своей квартире, лёжа в постели и глядя в потолок, вспоминал каждую секунду их поцелуя. Он прижимал пальцы к губам, всё ещё горящим от прикосновений Хосока, и улыбался в темноте. Он знал, что Хосок что-то скрывает. Знал, что его прошлое опасно. Но он также знал, что этот человек — самый надёжный, самый настоящий из всех, кого он встречал. И он готов был ждать. Столько, сколько потребуется. А в резиденции Чонгук снова проснулся — на этот раз от холода. Он повернул голову и увидел, что Тэхён спит в кресле у окна, свернувшись калачиком и накрывшись пледом. Его лицо было спокойным, дыхание — ровным, и в этом сне он не хмурился, не стонал, не метался. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается странное, почти забытое чувство — то самое, которое он испытывал только рядом с этим омегой. Покой. Зверь внутри молчал. И в этой тишине было что-то почти мирное. Он закрыл глаза и снова провалился в сон. Завтра будет новый день. Завтра он продолжит охоту на предателя, продолжит строить свою империю, продолжит держать в клетке человека, который, возможно, был единственным, кто мог его спасти. Но сегодня — он спал. И Зверь спал вместе с ним.