the savage monster inside of you

Тэхён проснулся первым — и замер, едва открыв глаза. Чонгук спал рядом — не так, как обычно. Не на спине, прямой и напряжённый, а на боку, повернувшись к Тэхёну лицом. Его дыхание было глубоким и ровным, и во сне он казался моложе, беззащитнее, почти человеком. Раненое плечо было перевязано свежей повязкой — Тэхён сменил её ночью, когда Чонгук метался в жару и сбивчиво шептал что-то неразборчивое. Тогда омега действовал на автомате, не задумываясь, просто потому что не мог смотреть, как его мучает боль. Но сейчас, в тишине утра, он смотрел на альфу и чувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое и совершенно неуместное. В комнате было холодно — осенний ветер задувал в приоткрытое окно, — но тело Чонгука под одеялом излучало жар, как печь. Тэхён поймал себя на том, что придвинулся ближе. Заметил это — и отдёрнул руку. «Нет. Не смей». Он напомнил себе, что этот человек убил его отца, запер в клетке и использовал. Но аргументы, раньше такие весомые, теперь звучали в голове глухо, словно доносились из-за стены. Было трудно ненавидеть того, кто час назад дрожал в твоих руках и шептал твоё имя в бреду. Он отвёл взгляд, заставляя себя думать о записке, которую вчера получил от Минсока. «Окно через три дня. Будь готов». Свобода была близко — как никогда раньше. Но вместо радости Тэхён чувствовал лишь пустоту, смешанную с подступающей тошнотой. Он должен был радоваться. Должен был планировать, действовать, готовиться. Вместо этого он лежал и смотрел на человека, совершил столько дерьма, а теперь спал рядом, повернувшись к нему лицом, словно ждал защиты. «Что со мной не так?» — подумал Тэхён и зажмурился. Но он уже знал ответ. И от этого было только хуже. Чонгук зашевелился и открыл глаза. Их взгляды встретились — без привычной стены, без масок, — и на несколько долгих секунд ни один не произнёс ни слова. Потом Чон потянулся здоровой рукой и коснулся щеки омеги — легко, почти невесомо. Ким замер, не зная, как реагировать. В горле у него будто ком встал. — Ты не спал, — произнёс Чонгук хрипло, и это был не вопрос. — Не спал, — подтвердил Тэхён. — Думал. — О чём? — О том, что многое изменилось с того самого вечера, как мы встретились на тех переговорах. Альфа убрал руку, но не отвёл взгляда. Его лицо было бледным после ранения, но в глазах не было ни угрозы, ни насмешки — только усталость и что-то ещё, чему омега не мог подобрать названия. — Я устал, — произнёс он наконец. — Устал от крови, от криков, от всего этого. И от того, что ты смотришь на меня как на чудовище. — А как мне на тебя смотреть? — спросил Тэхён, и его голос дрогнул. — Ты…сам хоть помнишь, что совершил? Как будто тебе каждый раз стоит об этом напоминать. И ты хочешь, чтобы я смотрел на тебя иначе? — Я не сказал, что заслуживаю этого, — ответил Чон. — Я сказал, что устал. Он сел на кровати, морщась от боли в плече, и Тэхён машинально протянул руку, чтобы помочь ему — и осёкся, заметив, что сделал это. Это…не прошло незамеченным от обоих. Их взгляды снова встретились, и в воздухе повисло что-то недосказанное, что-то, что ни один из них не решался произнести вслух. — Я не хочу больше тебя запирать, — произнёс Чонгук, глядя в сторону. — Не хочу, чтобы ты жил здесь, как пленник. — Это ничего не меняет, — ответил Тэхён, но его голос прозвучал менее уверенно, чем ему хотелось бы. — Может быть, — согласился Чонгук. — Но я хотя бы попытался.

***

Завтрак прошёл в тишине, но эта тишина была другой — не напряжённой, а почти уютной. Чонгук сидел напротив, пил чёрный кофе и просматривал сводки на планшете, а Тэхён молча ел, то и дело бросая на него короткие взгляды. Часы в коридоре пробили девять, и Минсок заглянул в столовую, чтобы убрать посуду. Тэхён поднял на охранника глаза — на долю секунды, — и Минсок едва заметно кивнул. Записка Сокджина всё ещё лежала в кармане его рубашки, и этот кивок был напоминанием: время идёт. — Ты можешь гулять по резиденции, — произнёс Чонгук, не поднимая головы от планшета. — Я распорядился, чтобы тебя не останавливали. Если хочешь — выйди в сад. Там сейчас цветут камелии. Тэхён замер с чашкой в руке. Он не знал, что удивило его больше: то, что Чонгук дал ему разрешение, или то, что он знал о цветущих камелиях. Этот человек, который пытал и убивал, знал названия цветов. Откуда? Может быть, его научила мать в детстве. Может быть, садовник. А может быть, он сам любил этот сад — в те редкие минуты, когда позволял себе быть человеком. — Ты серьёзно? — спросил он. — Я похож на человека, который шутит? — Ты похож на человека, который проверяет меня. Ищет подвох. Альфа отложил планшет и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Я не ищу подвоха, — произнёс он, и в его голосе проскользнула усталость. — Я просто хочу, чтобы тебе было здесь легче. Если это вообще возможно. Омега не нашёлся с ответом. Он допил чай и вышел из-за стола, чувствуя, как внутри разливается странное, почти болезненное тепло. Он направился к двери, но на пороге остановился и обернулся: — Я подумаю. Чонгук кивнул, не поднимая головы, но в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на тень улыбки.

***

Сад действительно был прекрасен. Камелии цвели — белые и розовые, с блестящими тёмными листьями, — и пахли сладко, почти приторно. Дорожки были усыпаны гравием, и каждый шаг отдавался хрустом под ногами. Тэхён сорвал один цветок, повертел в пальцах и раздавил. Лепестки окрасили пальцы соком. Он смотрел на них и думал о том, что Чонгук, наверное, сам посадил эти цветы. Или приказал посадить. Или вообще не имел к ним отношения. Неважно. Важно было то, что он знал об этих цветах. Что он хотел, чтобы Тэхён их увидел. Что он хотел, чтобы омеге было здесь легче. «Зачем?» — спросил себя парень, и ответ пришёл слишком быстро: «Потому что он хочет, чтобы ты остался». Он сжал кулак, чувствуя, как лепестки превращаются в кашицу между пальцев. Записка Сокджина жгла карман. Он должен был бежать. Должен. Но каждый жест Чонгука — каждое его слово, каждый его взгляд — привязывал его к этой клетке сильнее любых цепей.

***

Днём Чонгук попросил его зайти в кабинет. Тэхён ожидал чего угодно — новых допросов, новых приказов, — но не того, что увидел. Чонгук сидел за столом, заваленным бумагами, и выглядел не как Монстр, а как человек, который пытается разобраться в хаосе. На столе, кроме бумаг, стояли две чашки с остывшим кофе, а на спинке стула висел его любимый чёрный пиджак — тот самый, в котором он был в день их первой встречи. Тэхён поморгал, прогоняя непрошеное воспоминание о том вечере. — Ты разбираешься в логистике? — спросил Чонгук, не поднимая головы. — В логистике? — переспросил Тэхён, сбитый с толку. — Твой отец говорил, что ты умён. А у меня здесь бардак, и мой аналитик занят другим. — Чонгук пододвинул к нему папку. — Посмотри. Может, найдёшь то, что я упустил. Тэхён взял папку и сел в кресло напротив. На несколько минут в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только шорохом бумаг. Он просматривал отчёты, отмечал нестыковки, делал пометки на полях — и на какое-то время забыл, что он пленник, а человек напротив — его тюремщик. Он просто работал. Перед ним лежали те же отчёты, которые приносили Хосоку или Чимину, — сводки по портам, графики поставок, имена грузчиков. Чонгук дал ему доступ к информации. Это было либо огромное доверие, либо тонкая проверка — и Тэхён не знал, какой вариант пугает его больше. — Вот здесь, — произнёс он, указывая на строчку в отчёте. — Поставка через восточный порт. Цифры не сходятся. И вот здесь — дублирование маршрутов. Если оптимизировать, можно сэкономить до десяти процентов. Чонгук взял у него бумаги и пробежался глазами по пометкам. — Ты действительно умён, — произнёс он, и в его голосе не было ни насмешки, ни снисхождения, ни угрозы. Только констатация факта. И от этого простого, честного признания у омеги что-то дрогнуло внутри. Раньше Чонгук говорил ему «ты мой» — и это было про обладание. А «ты действительно умён» — это было про него самого. Про его способности. Про его суть. — Мой отец не ошибался, — ответил Тэхён, и его голос дрогнул при упоминании отца. Альфа заметил это. Он отложил бумаги и посмотрел на омегу так, словно хотел что-то добавить, но не решался. — Я знаю, что ты никогда меня не простишь, — произнёс он наконец. — Но я хочу, чтобы ты знал: я не горжусь тем, что сделал. Я сделал это не потому, что ненавидел твоего отца. Не для того, чтобы принести тебе…боль. Я сделал это, потому что так требовала война. И я не жду, что ты поймёшь. Тэхён молчал. Он смотрел на свои руки и чувствовал, как внутри борются два чувства: старая, привычная ненависть и что-то новое, что-то, что он не хотел признавать. — Ты просишь прощения? — спросил он наконец. — Нет, — ответил Чонгук. — Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы ты знал. — Спасибо, — произнёс омега. — За работу. И за то, что сказал. И вышел. В коридоре он прислонился к стене и долго стоял так, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. «Спасибо». Он сказал «спасибо» своему тюремщику. Потому что тот дал ему работу. Потому что тот сказал, что не гордится. И это было так мало и так много одновременно, что Тэхён не знал, плакать ему или смеяться.

***

Ближе к вечеру Чонгук позвал его ужинать. Это тоже было новым — раньше он либо ел один, либо не ел вовсе. Теперь же они сидели напротив друг друга, и Тэхён не мог отделаться от мысли, что это выглядит почти как... семейный ужин. Обычный. Неправильный. Пугающий. Слуга принёс поднос с рисом, рыбой и чайником. Чонгук сам разлил чай по чашкам — не позвал Минсока, не приказал Тэхёну сделать это, а разлил сам. Омеге вдруг вспомнилось, как отец когда-то говорил, что лидер не должен брезговать простой работой. Чон соответствовал этому правилу, и это почему-то бесило сильнее всего. — О чём ты думаешь? — спросил альфа, перехватив его взгляд. — О том, что это неправильно, — ответил Тэхён. — Всё это. Ты и я. То, что мы делаем. То, во что мы превращаемся. — И во что мы превращаемся? — Чонгук поднял на него глаза, и в этом взгляде был не вызов, а вопрос. Настоящий, открытый вопрос, на который он, кажется, сам хотел узнать ответ. Тэхён отвёл глаза, уставившись в чашку. Его пальцы сжались на фарфоре так сильно, что тот, казалось, вот-вот треснет. — Понятия не имею, — прошептал он. — Я ни черта не понимаю. Ты причинил мне столько боли, что я до сих пор не могу спать по ночам. Но когда ты смотришь на меня так — вот как сейчас, — я забываю. Понимаешь? Это же просто…неправильно. Это что-то нездоровое. Мы нездоровы. Чонгук не перебивал. Он молчал, и в этом молчании было больше понимания, чем Тэхён ожидал. А потом он произнёс то, что омега не надеялся услышать: —Я привык, что всё просто: враги, союзники, цели. В работе нет ничего личного. И…ты, как-будто, положил этому конец. Знаешь, я даже сам этого не заметил. Я просто хотел тобой обладать, а ты заставил меня чувствовать что-то странное. И я не знаю, что с этим делать. Я не умею по-другому. — Ты можешь попробовать, — тихо сказал Тэхён. — Хотя бы попробовать. Чонгук не ответил. Но его рука, лежавшая на столе, чуть сдвинулась ближе к руке Тэхёна — не коснулась, но почти. И этого «почти» было достаточно, чтобы сердце омеги пропустило удар.

***

Вечером, когда Тэхён гулял по саду, вдыхая запах цветущих камелий, его перехватил Минсок. Охранник был бледен и взволнован, и его пальцы, сжимавшие сложенный листок, дрожали. — Господин Ким, — прошептал он, сунув записку ему в руку. — Это от них. Срочно. Тэхён развернул бумагу. Торопливый почерк Сокджина, знакомый до боли: «Окно через три дня. Южный выход, смена в два часа ночи. Будь готов. Я приду». Сердце снова пропустило удар. Три дня. Свобода — через три дня. Он должен был радоваться. Должен был чувствовать облегчение, надежду, восторг. Но вместо этого он почувствовал, как внутри всё сжимается, скручивается в тугой, болезненный узел. «Я уже не хочу», — пронеслась мысль, и он тут же отогнал её, словно ядовитую змею. «Нет. Я хочу. Я должен хотеть. Это то, ради чего я боролся все эти недели». Но мысль вернулась, и на этот раз она звучала громче, отчётливее, неумолимее: «Я не хочу. Не сейчас. Только не теперь, когда он... когда мы...» Тэхён стоял в саду, сжимая записку в кулаке, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Камелии пахли сладко, и их запах смешивался с запахом травы и сырой земли, и этот запах он будет помнить всегда — как запах момента, когда он понял, что больше не хочет бежать. Что часть его предпочла бы остаться здесь, в этой золотой клетке, с этим человеком, который убил его отца, но который сегодня сказал «спасибо» и признал его интеллект. Он скомкал записку и сунул в карман. Минсок же смотрел на него с тревогой. — С вами всё в порядке, господин Ким? — Да, — ответил Тэхён, и его голос прозвучал глухо. — Всё в порядке. Спасибо, Минсок.

***

Ночь опустилась на резиденцию. Тэхён сидел у окна, глядя на сосны за воротами. Через три дня он должен был быть там, по ту сторону. Свобода — вот она, протяни руку. Но каждый раз, когда он думал об этом, перед его взором вставало лицо Чонгука — не Монстра, а того человека, который сегодня утром коснулся его щеки и попросил остаться. Того, кто сказал «я не горжусь тем, что сделал». Внезапно им овладела ярость. Не на Чонгука — на себя. Он схватил со стола пустую чашку и с размаху швырнул её в стену. Чашка разлетелась вдребезги, осколки фарфора разлетелись по полу. омега стоял, тяжело дыша, и смотрел на осколки, чувствуя, как ярость отступает, оставляя после себя только тоску. Зачем он это сделал? Зачем разбудил в себе надежду — глупую, невозможную надежду на то, что у них может быть будущее? Он не должен был давать никаких послаблений этому подонку. Он должен был ненавидеть. Должен был помнить. Но эта стена — стена чистой ненависти, на которую он опирался все эти недели, — дала трещину. И Тэхён не знал, как её восстановить. Чонгук вошёл, когда часы пробили полночь. Он увидел осколки на полу, перевёл взгляд на омегу, но ничего не спросил. Молча сел на кровать и посмотрел на омегу. — Ты всё ещё здесь, — произнёс он, и это прозвучало не как утверждение, а как облегчение. — Я всё ещё здесь, — ответил Тэхён. — Пока что. — «Пока что», — повторил Чонгук и горько усмехнулся, потянувшись за стаканом воды. — Ты только это и твердишь. Я могу сказать, что не убивал твоего отца лично, а отдал приказ, — но разве это что-то изменит? Тэхён повернулся к нему. В его глазах стояли невыплаканные слёзы, но он заставил себя говорить ровно. — Я бы хотел, чтобы что-то изменило. Чтобы я перестал тебя ненавидеть. Это было бы легче. Проще. Возможно, меня перестало бы разрывать на части. Но на это никак не повлиять. Чонгук отставил стакан с водой, которую так и не выпил, и долго молчал, прежде чем задать следующий вопрос. — Если бы ты мог что-то изменить в своей жизни, — произнёс он, — что бы это было? Тэхён обдумывал вопрос долго — целую вечность, как ему показалось, — а потом заговорил медленно, словно сам только сейчас осознавал то, что говорит: — Я бы хотел, чтобы у нас был шанс. Настоящий, а не такой. Ты и я, но без всей этой крови. Без аукциона. Без клетки. Без того, что ты сделал с моим отцом. Начать с нуля. Не как наследники кланов Ким и Чон. Чонгук молчал, и Тэхён продолжил — слова лились из него, как вода сквозь прорванную плотину: — Ты спрашиваешь, почему я всё ещё здесь. Почему не сбежал раньше, когда ты дал мне свободу передвижения. Почему не убил тебя ночью, когда у меня был пистолет. Я сам не знаю. Может, потому что ты единственный, кто смотрит на меня и не видит просто…омегу? Ты видишь меня. Даже когда унижаешь. Даже когда делаешь больно. И это... это ненормально, но я не могу на это просто закрыть глаза. — Этого я не могу тебе дать, — ответил Чонгук. — Я не могу оживить мёртвых. Но пока ты здесь... пока ты со мной... — он осёкся. — Я просто хочу, чтобы ты знал: я сожалею. Не обо всём. Но о том, что сделал с тобой. Да. Я хочу, чтобы ты был со мной. Не как пленник. Как... — Не говори этого, — перебил его Тэхён, и собственный голос показался ему чужим. — Не говори того, чего не можешь доказать. Чонгук кивнул и отвёл взгляд. Тэхён лёг на свою половину кровати, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Через три дня он должен был бежать. Но сейчас, в эту минуту, он не был уверен, что сделает это. И это пугало больше всего.

***

В портовом штабе Чимин и Юнги работали над планом операции. Сокджин прислал детали: время, точка входа, маршрут отхода. Чимин разложил карту резиденции на столе, и они вместе прорабатывали каждую деталь, каждый шаг, каждую возможную ошибку. Их взаимодействие было отлажено, как часы: Юнги находил слабые места, Чимин тут же предлагал решения. При Минсу и других подчинённых они продолжали изображать лишь коллег. Но когда Минсу вышел, чтобы отдать распоряжения бойцам, Чимин позволил себе на секунду расслабиться. Он потянулся, разминая затёкшую шею, и вдруг почувствовал, как пальцы Юнги легли на его плечо — легко, почти невесомо. — Ты устал, — произнёс Юнги. — Ты не спал почти двое суток. — Посплю, когда всё закончится, — ответил Чимин, не оборачиваясь. — Или когда умру. Что наступит раньше. Юнги не убрал руку. Вместо этого он наклонился и коснулся губами его виска — короткий, почти незаметный жест, который, однако, заставил Чимина застыть. — Ты не умрёшь, — произнёс Юнги. — Я тебе не позволю. — Ты становишься сентиментальным. Или я становлюсь сентиментальным. Одно из двух. — Оба, — ответил Юнги, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на улыбку. — Мы оба.

***

Хосок приехал к Джихуну поздно вечером. Он вошёл в новую квартиру — светлую, просторную, пахнущую свежим ремонтом, — и застал омегу за ноутбуком. Джихун быстро закрыл экран, но Хосок успел заметить, что это была не учёба: страница новостей, что-то о перестрелке в промзоне. — Ты следишь за новостями? — спросил он, садясь рядом. — Просто читаю, — ответил Джихун, но его голос прозвучал слишком ровно для «просто читаю». Хосок не стал настаивать. Он знал, что Джихун умён и наблюдателен, и рано или поздно начнёт задавать вопросы. Он сам этого хотел — когда-нибудь, когда всё закончится. Но сейчас, глядя в эти тёмные, полные любопытства глаза, он понимал, что «когда-нибудь» может наступить раньше, чем он готов. — Ты обещал рассказать мне о себе, — произнёс Джихун, словно прочитав его мысли. — Не всё. Хотя бы что-то. Что-то, что не связано с работой. Хосок долго молчал, глядя на свои руки. Потом заговорил — медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Я вырос в пригороде, — начал он. — Мой отец был военным. Он учил меня стрелять, когда я ещё не доставал до стола. Мать умерла, когда мне было десять. После этого — армия, потом... — он осёкся. — Потом много всего. Я не был хорошим человеком, Джихун. Я делал вещи, за которые меня не простят. Но я не хочу, чтобы ты боялся меня. Я... — Он поднял глаза и встретил взгляд омеги. — Ты единственный, кто смотрит на меня так, словно я могу быть другим. Джихун потянулся и взял его за руку. Его пальцы были тёплыми и тонкими, но хватка — уверенной. — Ты уже другой, — сказал он. — Когда ты со мной, ты другой. Ты должен был это заметить и сам. Позже, когда Хосок ушёл, Джихун снова открыл ноутбук. Он нашёл кое-что — обрывки статей о перестрелках, о криминальных разборках в восточном секторе, об одном человеке, который всегда был рядом с неким Чонгуком. Это было немного, но достаточно, чтобы понять: Хосок связан с чем-то гораздо более опасным, чем он думал. омега сохранил страницу и закрыл ноутбук. Он не знал, что делать с этой информацией, но решил, что будет ждать. И наблюдать.

***

Три дня до побега. На следующий день Тэхён проснулся от холода — осенний ветер снова пробрался в щель приоткрытого окна и гулял по комнате. Чонгук всё ещё спал, но его дыхание изменилось: стало более рваным, поверхностным, с присвистом. Рана беспокоила его даже во сне. Омега потянулся к тумбочке, взял баночку с мазью и свежую повязку и, стараясь не разбудить альфу, начал менять компресс. Его пальцы двигались сами — привычно, осторожно, почти профессионально. За эти дни он научился обрабатывать раны не хуже штатного врача. Альфа зашевелился, но не проснулся, только глухо застонал, когда Тэхён коснулся воспалённого края. Омега на мгновение замер, давая ему привыкнуть, и продолжил. Он заметил, что рана заживала хорошо — края стянулись, отёк спал, — и это принесло ему странное, почти неуместное облегчение. Он не хотел, чтобы Чонгук страдал. Он хотел, чтобы этот человек жил. И это желание противоречило всему, во что он верил. Он закончил перевязку и уже собирался встать, когда Чон открыл глаза. Их взгляды встретились, и альфа, не говоря ни слова, коснулся пальцами его запястья. Легко, почти невесомо. Тэхён даже не отдёрнул руку. — Ты снова меня лечишь, — прошептал Чонгук. — Кто-то должен, — ответил Тэхён. — Ты мог бы просто уйти. Не помогать. — Мог бы, — согласился омега. Чонгук ничего не ответил, только его пальцы чуть сильнее сжались на запястье Тэхёна, а потом отпустили. Ким поднялся, собрал использованные бинты и вышел, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается. Через два дня он должен был бежать. Он знал это. Знал каждую деталь плана, каждую минуту, каждый шаг. Но с каждым часом, проведённым рядом с Чоном, решимость таяла, и он ничего не мог с этим поделать.

***

В кабинет он пришёл после полудня — как и вчера. Это могло бы стать рутиной, и от этой мысли желудок болезненно скрутило. Чонгук сидел за столом, заваленным бумагами, и выглядел уставшим, но сосредоточенным. Он молча пододвинул Тэхёну стопку отчётов, и омега принялся за работу. На несколько часов они погрузились в тишину, нарушаемую только шорохом бумаг и скрипом ручки. Ким сверял цифры, отмечал нестыковки, делал пометки. Чон иногда бросал на него короткие взгляды, но ничего не говорил. В этой тишине было что-то почти мирное — то, чего Тэхён никогда не испытывал в этом доме, наполненном страхом и насилием. Он поймал себя на мысли, что ему это нравится. Просто сидеть рядом. Просто работать. Просто быть полезным. Внезапно дверь открылась, и вошёл Хосок. Он замер на пороге, увидев Тэхёна с бумагами, но не выказал удивления — только коротко кивнул и обратился к Чонгуку: — Отчёт по южному сектору. Конкуренты затихли. Допросы ничего не дали. Предатель всё ещё не найден. Чонгук взял папку и пробежался глазами по строчкам. Его лицо оставалось непроницаемым, но Тэхён заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших бумагу. — Продолжай искать, — бросил он, и Хосок вышел, не задавая лишних вопросов. Тэхён молчал, уткнувшись в бумаги. Он понимал, что Хосок знает — не всё, но достаточно, — и это знание повисло в воздухе невысказанной угрозой. — Ты не спрашиваешь, — произнёс Чонгук, не поднимая головы. — Почему я позволяю тебе видеть всё это. Почему даю тебе доступ. — Потому что ты знаешь, что я не могу этим воспользоваться, — ответил Тэхён. — Я здесь заперт. Любая информация, которая у меня есть, бесполезна, пока я в этой клетке. — Ты не в клетке, — ответил Чонгук, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на раздражение. — Ты можешь гулять. Можешь выходить в сад. Я не держу тебя на цепи. — Нет, — согласился Тэхён. — Ты держишь меня по-другому. Чонгук поднял голову и посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Тэхён выдержал этот взгляд, не отводя глаз, и в воздухе между ними повисло то самое — недосказанное, пугающее, невыносимое. — Ты прав, — произнёс Чонгук наконец, и его голос прозвучал глухо. — Я держу тебя по-другому. И я не знаю, как отпустить.

***

За ужином они снова сидели напротив друг друга. Свечи на столе почти догорели, и их колеблющееся пламя отбрасывало на стены длинные, изломанные тени. Чонгук выглядел уставшим — не физически, а той особенной, глубинной усталостью, которая копится годами. Тэхён смотрел на него и думал о том, что этот человек — тот самый, который когда-то казался ему непобедимым, — сейчас сидит перед ним как обычный смертный. Раненый. Вымотанный. Почти сломленный. — Что бы ты делал, если бы мог уйти? — спросил Чонгук, и его голос прозвучал негромко, почти задумчиво. Тэхён отставил чашку и долго молчал, глядя на догорающую свечу. Вопрос застал его врасплох, хотя он должен был ожидать чего-то подобного. — Раньше я знал ответ, — произнёс он наконец. — Я бы вернулся. Восстановил клан. Отомстил. Продолжил дело отца. — Он помолчал, подбирая слова. — Теперь я уже ни в чём не уверен. Я не знаю, что там, за этими воротами. Я не знаю, кто я без титула наследника. Я не знаю, хочу ли я мести. Раньше хотел — а теперь... теперь это кажется пустым. Бессмысленным. Чонгук молчал, и его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось что-то, чего Тэхён раньше не видел. — А если бы ты остался? — спросил он. — По своей воле. Не как пленник. Как... — Как кто? — перебил его Тэхён, и его голос дрогнул. — Как твой партнёр? Как твой союзник? Как твой... — он осёкся, не в силах произнести последнее слово. — Как тот, кто мне нужен, — закончил за него Чонгук, и это признание прозвучало так, словно он вырвал его из себя силой. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то рушится. Он ждал этих слов, но не был готов их услышать. Не сейчас. Не за два дня до побега. — Ты говоришь это, потому что боишься меня потерять, — произнёс он, и его голос прозвучал почти жёстко. — Но ты уже потерял. В тот день, когда ты убил моего отца. — Тогда почему ты всё ещё здесь? — спросил Чонгук, и это был вопрос, на который он, кажется, действительно хотел получить ответ. Тэхён не ответил. Он встал из-за стола и вышел, оставляя Чонгука одного. В коридоре он прислонился к стене и долго стоял так, пытаясь восстановить дыхание. Он не знал, почему всё ещё здесь. Или знал, но не хотел признаваться в этом даже себе. Не он ли пытался сбежать, а Чон вечно обрывал любые попытки? Как будто, сейчас можно просто пройти к воротам и покинуть это место по своему желанию? Что за идиотский вопрос?

***

Два дня до побега. Тэхён почти не спал. Мысли крутились по кругу, не давая покоя, и к рассвету он чувствовал себя разбитым и опустошённым. Он спустился в кабинет раньше обычного, надеясь застать Чонгука за работой и отвлечься, но то, что он увидел, заставило его замереть на пороге. Чонгук спал прямо за столом, уронив голову на скрещённые руки. Бумаги разлетелись по полу, ручка выпала из пальцев. Он был без рубашки — видимо, перевязка сбилась, и он снял её, оставшись в одних брюках. Повязка на плече сползла, обнажая край заживающей раны. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое и мучительное одновременно. Он подошёл ближе и осторожно, стараясь не разбудить, коснулся его плеча. — Чонгук, — позвал он тихо. — Проснись. Альфа зашевелился, но вместо того, чтобы открыть глаза, схватил Тэхёна за руку и притянул к себе — резко, почти рефлекторно, словно во сне защищался от невидимой угрозы. — Останься, — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло и сломанно, как у человека, который давно разучился просить. — Просто останься. Тэхён замер. Его рука, зажатая в горячей ладони Чонгука, дрогнула. Он мог бы вырваться — альфа был ослаблен, ранен, полуспал, — но он не сделал этого. Вместо этого он стоял и смотрел на Чонгука, чувствуя, как внутри что-то ломается. — Ты бредишь, — прошептал он, но его голос дрогнул. — Ты не понимаешь, что говоришь. — Понимаю, — ответил Чонгук, открывая глаза. Его взгляд был мутным, но осознанным. — Я понимаю. Я хочу, чтобы ты был здесь. Не как пленник. Не как трофей. Просто... ты. Я не знаю, что это. Я не умею называть такие вещи. Но я знаю, что когда тебя нет, мне... — он осёкся. — Мне плохо. Я не сплю. Я не могу работать. Я смотрю на дверь и жду, когда ты войдёшь. Это правда ненормально. Тэхён сглотнул и осторожно высвободил руку. Чонгук не удерживал его, и омега отступил на шаг, а потом ещё на один, словно боялся, что если останется рядом, то уже не сможет уйти. — Тебе нужно поесть, — произнёс он, отводя взгляд. — И сменить повязку. Ты опять запустил рану. Чонгук усмехнулся — горько, почти беззвучно, — и попытался подняться. Тэхён, забыв о своей решимости держаться на расстоянии, тут же шагнул обратно и помог ему. Их лица оказались близко — слишком близко, — и омега почувствовал запах бергамота и апельсина, пробивающийся сквозь запах болезни. Он хотел отстраниться, но не смог. Он просто стоял, поддерживая Чонгука за здоровое плечо, и думал о том, что завтра ночью должен покинуть этот дом навсегда.

***

Разговор о прошлом начался неожиданно. Они сидели в кабинете — Чонгук на диване, с перевязанным плечом и чашкой остывшего чая в руке, Тэхён в кресле напротив, — и альфа вдруг спросил: — Расскажи мне о нём. О твоём отце. Тэхён поднял голову и встретил его взгляд. Он ожидал чего угодно, но не этого. Это прозвучало почти как просьба. Как попытка понять. — Зачем тебе? — спросил он. — Потому что я хочу знать, — ответил Чонгук. — Я убил его, но я почти ничего о нём не знал. Только то, что он был главой клана и что у него была база данных. Мне этого было достаточно. Теперь — нет. Тэхён долго молчал. Он не хотел говорить об отце с этим человеком. Не хотел делить с ним воспоминания, которые были слишком личными, слишком дорогими, чтобы осквернять их таким признанием. Но что-то в этом разговоре было нужно и ему самому. Как вскрытие старой раны — болезненное, но необходимое. — Он был строгим, — начал Тэхён, и его голос прозвучал глухо. — Очень строгим. Он учил меня, что я должен быть лучшим, потому что я наследник. Что я не имею права на слабость, потому что слабость убивает. Он никогда не говорил мне, что любит меня, но я знал это — по тому, как он поправлял мне галстук перед важными встречами. По тому, как задерживался в дверях моей комнаты, когда думал, что я сплю. Иногда он просто стоял и смотрел на меня, а потом уходил. Я притворялся спящим, чтобы не спугнуть эти моменты. Чонгук слушал, не перебивая. Его лицо было неподвижным, но в глазах читалось что-то, чего Тэхён раньше не видел: возможно, понимание. Возможно, сожаление. — Он знал, что я омега, — продолжил омега. — Знал и всё равно воспитывал меня как альфу. Не потому, что стыдился. А потому, что хотел, чтобы я мог себя защитить. Чтобы я не был жертвой. Чтобы я не зависел от чужого снисхождения. — Он горько усмехнулся. — Ирония в том, что я всё равно стал жертвой. Наступила тишина, вязкая, наполненная тем, что ни один не решался произнести вслух. Потом Чонгук заговорил — медленно, словно взвешивая каждое слово: — Твой отец был достойным противником. Я не уважал его при жизни — я вообще мало кого уважал, — но…я понимаю, что он был лучшим отцом, чем мой когда-либо был для меня. Мой отец учил меня убивать. Твой — учил тебя выживать. Это разные вещи. Тэхён не ответил. Он смотрел на свои руки и чувствовал, как внутри что-то медленно, неохотно отпускает. Не прощение. Нет. Просто принятие того, что этот человек — не абсолютное зло. Что за маской психопата скрывается кто-то, кто тоже был сломан своим отцом, своей судьбой, своей войной. — Я не могу тебя простить или оправдать, — произнёс он наконец. — Но я больше не хочу тебя убивать. Может быть, это что-то значит. — Может быть, — ответил Чонгук.

***

Тэхён снова вышел в сад — уже по привычке, как делал это каждый вечер с тех пор, как Чонгук дал ему разрешение. Камелии всё ещё цвели, но некоторые лепестки уже начали опадать, устилая гравий бело-розовым ковром. Он стоял у куста, сорвал один цветок и поднёс к лицу. Запах был сладким, почти приторным — странный контраст с тем, что творилось у него внутри. — Почему ты показал мне сад? — спросил он, услышав шаги за спиной. Он знал, что это Чонгук, даже не оборачиваясь. Альфа подошёл и встал рядом — не слишком близко, но и не далеко. Он смотрел на цветы, и его лицо было спокойным, почти умиротворённым. — Я хотел, чтобы ты увидел что-то красивое, — ответил он. — Здесь. Со мной. В этом доме, который стал твоей тюрьмой. Я думал... может быть, если ты увидишь, что здесь есть не только боль и страх, тебе будет легче. Я не умею говорить такие вещи, но я подумал, что камелии скажут за меня. Тэхён повернулся к нему, и их взгляды встретились. В сумерках лицо Чонгука казалось резче, строже, но в его глазах не было ни угрозы, ни насмешки — только странная, незащищённая честность. — Ты никогда не говорил мне таких вещей, — произнёс омега. — Я никогда никому их не говорил, — ответил Чонгук. — Никому. Они стояли рядом, не касаясь друг друга, но воздух между ними был наэлектризован до предела. Тэхён думал о том, что этот человек — тот самый, который когда-то называл его шлюхой и трахал до крови, — стоит перед ним и говорит о цветах. И от этого несоответствия хотелось смеяться и плакать одновременно. Он сжимал в кармане камелию — ту самую, которую сорвал несколько минут назад, — и записку Джина, которая жгла хуже огня. Завтра ночью он должен был уйти. И эта навязчивая мысль сейчас причиняла почти физическую боль. — Ты сегодня странный, — произнёс он, отводя взгляд. — Говоришь вещи, которых я от тебя не ожидал. — Я не хочу притворяться, — ответил Чонгук. — Я не хочу быть Монстром. С тобой... с тобой я могу быть просто человеком. И это единственное, что имеет значение. Тэхён не ответил. Он смотрел на камелии и думал о том, что завтра в это время его здесь уже не будет. И от этой мысли внутри всё сжималось. Он не хотел уходить. Он хотел остаться — здесь, в этом саду, с этим человеком, который только что сказал ему самые честные слова в своей жизни. Но он также знал, что если останется, то потеряет себя. Или уже потерял.

***

20 часов до побега. Тэхён знал, что сегодня ночью за ним придут. Он проснулся с этим знанием, и оно лежало на его груди тяжёлым камнем, мешая дышать. Чонгук уже не спал — сидел на краю кровати и застёгивал рубашку, морщась от боли в плече, но упрямо не прося о помощи. Омега смотрел на него и думал о том, что, возможно, видит его в последний раз. За завтраком они почти не разговаривали. Воздух между ними был пропитан тем самым напряжением, которое всегда возникало перед важными событиями. Чонгук не спрашивал, в чём дело, но Тэхён чувствовал, что он что-то подозревает. Альфа слишком хорошо знал людей, чтобы не заметить перемену. Но он ничего не сказал — только перед уходом попросил сменить повязку в последний раз. — Почему «в последний»? — спросил Тэхён, и его голос дрогнул. — Потому что рана почти зажила, — ответил Чонгук, и в его голосе не было подвоха. Только усталость. Тэхён кивнул и сменил повязку. Его руки работали привычно, аккуратно, но внутри всё дрожало. Он запоминал этот момент — запах мази, тепло чужой кожи, тихое дыхание Чонгука, — потому что знал, что больше этого не будет. Никогда.

***

Сад встретил его непривычной тишиной. Даже птицы сегодня молчали, словно чувствовали, что должно произойти. Тэхён стоял у куста камелий почти час, прощаясь с этим местом, которое стало его тюрьмой и его убежищем одновременно. Он сорвал ещё один цветок — последний — и засунул в карман, сам не зная зачем. Может быть, на память. Может быть, чтобы доказать себе, что всё это было реальным. Что боль, которую он испытывал сейчас, была настоящей. Минсок нашёл его, когда солнце уже клонилось к закату. Он выглядел бледным и напряжённым, но держался. — Сегодня, — прошептал он, и это слово прозвучало как приговор. — В два часа ночи. Южный выход. Тэхён кивнул. Его сердце колотилось так, словно хотело вырваться из груди, но он заставил себя говорить ровно: — Спасибо тебе, Минсок. За всё. — Не благодарите меня, господин Ким, — ответил охранник, и его голос дрогнул. — Просто... будьте счастливы. Вы этого заслуживаете. Тэхён слабо улыбнулся и сжал его плечо. Потом развернулся и пошёл обратно в дом — туда, где его ждал человек, которого он должен был покинуть.

***

Чонгук пришёл раньше обычного. Тэхён сидел в кресле у окна, глядя на последние отблески заката, когда дверь открылась и он вошёл. Не говоря ни слова, альфа сел на кровать и долго смотрел на омегу. В его глазах было что-то новое — не угроза, не подозрение, а глубокое, почти невыносимое понимание. — Я знаю, что ты что-то задумал, — произнёс он наконец. — Я чувствую это. Ты весь день был не здесь. Ты смотрел на меня так, словно прощался. Я не знаю, что именно ты планируешь — побег, месть, что-то ещё, — и я не буду тебя останавливать. Я хочу, чтобы ты знал это. Я не буду тебя останавливать. Тэхён замер. Он не ожидал этого — не ожидал, что Чонгук сам даст ему разрешение уйти, не держа, не угрожая. Это было... неожиданно. И больно. — Почему? — прошептал он. — Потому что я устал, — ответил Чонгук. — Устал быть твоим тюремщиком. Устал видеть, как ты страдаешь. Устал от того, что ты смотришь на меня и не знаешь, ненавидеть или... — он осёкся, не в силах закончить. — Если ты хочешь уйти — уходи. Я не буду держать тебя. Но я хочу, чтобы ты знал: если ты уйдёшь, я не смогу тебя вернуть. А если ты останешься... я не знаю, что из этого выйдет. Я не умею быть хорошим, нормальным. В моей голове полная каша, я вообще не понимаю, как сказать что-то нормальное, для тебя. Я не умею быть тем, кого ты заслуживаешь. Но я хочу, чтобы ты остался. — Не говори этого, — перебил его Тэхён. Его голос дрогнул, и он сам услышал в нём слёзы, которые ещё не пролились. — Не говори того, чего не можешь доказать. — Я могу доказать, — ответил Чонгук. Он поднялся с кровати и шагнул к Тэхёну. Остановился в шаге, не касаясь, но так близко, что омега чувствовал его дыхание на своей коже. — Я могу доказать тем, что я здесь. Что я не сплю ночами, думая о тебе. Что я даю тебе свободу, хотя каждая клетка моего тела кричит запереть тебя и никуда не отпускать. Я могу доказать тем, что я говорю тебе всё это. Омега стоял перед ним, чувствуя, как внутри всё разрывается. Перед ним был выбор — самый трудный в его жизни. Свобода — там, за воротами. Там ждал Джин. Ждал Чимин со своими людьми, которые рисковали всем ради этой операции. Но здесь, в этой комнате, стоял человек, который только что признался ему в том, в чём не признавался никому. Человек, который сломал ему жизнь — и который только что дал ему эту злополучную, давно желанную, свободу. Тэхён закрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках. — Я не знаю, что выбрать, — прошептал он. — Я хочу свободы. Я мечтал о ней неделями. Но я также хочу... — он осёкся и встретил взгляд Чонгука, — ...тебя. Чонгук ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел на Тэхёна, и в его глазах была та самая темнота, которая когда-то пугала омегу, а теперь стала почти привычной, почти родной, почти необходимой. — У тебя есть время до рассвета, — произнёс он наконец. — Я не буду тебя торопить. Я не буду тебя запирать. Решай сам. Он развернулся и вышел из комнаты, оставляя Тэхёна одного — с его мыслями, с его сомнениями, с его камелией в кармане и сердцем, которое разрывалось между двумя мирами.

***

Наступила ночь, и Тэхён не спал. Он сидел у окна и смотрел, как луна медленно ползёт по небу, отсчитывая часы до рассвета. В два часа ночи за ним придут. Джин будет ждать у южного выхода. Чимин — с отрядом, готовым прикрыть отход. Всё было готово. Всё было продумано. И как будто в этом уже не было смысла после того, как Чон сам...отпустил его. Но Тэхён не двигался с места. Он думал о том, как Чонгук коснулся его руки вчера утром. Как сказал «останься» в полусне. Как стоял с ним в саду и говорил о цветах. Как признался, что устал от крови. Как дал ему свободу — настоящую, без условий, без угроз. Он думал об отце. О том, что тот сказал бы ему сейчас. «Беги. Ты должен выжить. Ты должен восстановить клан. Ты должен отомстить». Но Тэхён больше не знал, хочет ли он мести. Он больше не знал, хочет ли он восстанавливать клан. Он знал только, что хочет быть с этим человеком — несмотря ни на что. Когда часы пробили час ночи, Тэхён поднялся. Он подошёл к кровати, где спал Чонгук — свернувшись на своей половине, словно защищаясь от невидимой угрозы, — и долго смотрел на него. Потом наклонился и легко, почти невесомо коснулся губами его лба. — Я вернусь, — прошептал он. — Я не знаю когда. Но я вернусь. Не как пленник. Как... — он осёкся, не в силах закончить. — Просто вернусь. Обещаю. Он выпрямился и вышел в коридор, где его ждал Минсок. Охранник молча кивнул и протянул ему ключ-карту. — Удачи, господин Ким, — прошептал он. Тэхён сжал его плечо и шагнул в темноту.

***

В портовом штабе Чимин и Юнги проверяли снаряжение уже в третий раз. Люди были готовы, маршруты выверены до метра, время рассчитано до секунды. Минсу доложил, что отряд ждёт у машин и что Сокджин уже на позиции. — Если что-то пойдёт не так, — произнёс Чимин, не глядя на Юнги, — уходи. Не жди меня. Не пытайся спасти. Просто уходи. Юнги взял его за руку и заставил посмотреть на себя. Его пальцы были холодными, но хватка — твёрдой. — Я не уйду без тебя, — ответил он. — Я не для того встретил тебя, чтобы потерять. Чимин долго молчал, глядя в его глаза. В них была та самая решимость, которую он видел у Юнги с первой встречи — когда тот смотрел на него в зале для испытаний и не отводил взгляда. Тогда Чимин понял, что этот омега особенный. Теперь он понял, что этот омега — его. И от этого понимания внутри становилось страшно и тепло одновременно. — Ты невозможный, — произнёс он наконец. — Знаю, — ответил Юнги и улыбнулся. Они вышли к машинам, и ночь поглотила их.

***

Хосок приехал к Джихуну поздно. Он знал, что сегодня происходит что-то важное — Чонгук был напряжён, Чимин куда-то исчез со своими людьми, и воздух в резиденции был пропитан ожиданием. Но он всё равно поехал к омеге — потому что не мог не поехать. Потому что этот мальчик стал его якорем в хаосе, и он нуждался в нём сейчас больше, чем когда-либо. Мин открыл дверь почти сразу и, увидев лицо Хосока, не стал спрашивать, что случилось. Он просто взял его за руку, привёл на кухню и поставил чайник. — Ты сегодня другой, — произнёс он, садясь напротив. — Ты выглядишь так, словно вот-вот что-то случится. — Уже случилось, — ответил Хосок, глядя в свою чашку. — Или случится. Я не знаю. Но я хотел... я должен был увидеть тебя. Сказать тебе... — Что? — спросил Джихун, когда он замолчал. Хосок поднял глаза и встретил его взгляд. В этом взгляде было всё, что он не мог выразить словами: страх, надежда, благодарность, нежность. — Что ты важен для меня, — произнёс он наконец. — Что я не знаю, что будет дальше, но я хочу, чтобы ты знал это. Чтобы ты помнил. Чтобы... Джихун не дал ему договорить. Он наклонился и поцеловал его. И Хосок ответил — впервые сам, без колебаний, без страха. Просто потому, что это было правильно. Просто потому, что этот мальчик заслуживал того, чтобы его целовали, а не только защищали.

***

Сокджин стоял у южного входа в резиденцию и смотрел на часы. Две минуты до назначенного времени. Его люди были готовы, фургон ждал за углом, путь к отступлению был проверен. Он поправил пистолет за поясом и глубоко вздохнул. Годы службы клану Ким, месяцы ожидания, недели планирования — всё сводилось к этой ночи. — Я иду, Тэхён, — прошептал он в темноту. — Держись. Я уже рядом.

***

Омега вышел в ночь. Южный коридор был пуст, как и обещал Минсок, и ключ-карта сработала безотказно. Замок щёлкнул, дверь открылась, и в лицо ударил холодный осенний ветер. Он пах соснами, сырой землёй и свободой. Он сделал шаг, другой, третий — и замер на полпути. Обернулся. В окне спальни на втором этаже горел свет — тусклый, приглушённый. Там, в этой комнате, спал человек, которого он когда-то ненавидел, а теперь... теперь он не знал. Не знал, что чувствует. Знал только, что часть его остаётся там, за этим освещённым окном. Знал, что уходит не навсегда — потому что пообещал вернуться. Он сунул руку в карман и нащупал камелию. Она была чуть завядшей, но всё ещё пахла сладко. Тэхён сжал её в кулаке и шагнул в темноту. Навстречу свободе. Навстречу тому, что ждало его за воротами. Навстречу будущему, в котором — он теперь знал это точно — будет место и для него, и для Чонгука. Когда-нибудь. Когда придёт время. Но не сегодня.