the savage monster inside of you

Чонгук проснулся от холода. Окно было распахнуто настежь, и ледяной осенний ветер гулял по спальне. Он потянулся к другой половине кровати — машинально, как делал это каждое утро последние недели, — и его пальцы встретились с пустотой. Простыня была холодной, но всё ещё хранила слабый, почти неощутимый запах молочной карамели. «Вышел в сад», — лениво подумал он, проваливаясь обратно в дрёму. Тэхён полюбил эти ночные прогулки, и Чон привык к тому, что иногда просыпается один. Он уже закрыл глаза, когда холод окончательно разогнал остатки сна и заставил сесть на кровати. Окно. Окно было открыто настежь, а омега всегда, всегда закрывал его перед уходом, ворча что-то о сквозняках и больном плече Чонгука. — Тэхён, — позвал он в пустоту спальни. Ответа не было. Он поднялся — слишком резко, так что раненое плечо отозвалось тупой болью, — и подошёл к окну. Внутренний двор был пуст и тих. Дорожка к саду, усыпанная палыми листьями, была нетронутой. Никаких следов. В свете одинокого фонаря гравий блестел от инея, и эта безжизненная картина вдруг показалась Чонгуку невыносимо тоскливой. Он привык, что Тэхён всегда возвращается. Он привык, что тот ждёт его, сидя в кресле у окна или лёжа на своей половине кровати. Он привык к его дыханию, к его запаху, к его молчаливому присутствию, которое стало частью его самого. И сейчас, стоя у открытого окна и глядя на пустой двор, он вдруг осознал: он никогда не думал, что омега действительно уйдёт. Он дал ему свободу, думая, что тот не воспользуется ею. Он сказал «я не буду тебя останавливать», надеясь, что эти слова заставят его остаться. Это была игра — тонкая, жестокая игра, — в которой он поставил всё. И проиграл. Чонгук резко развернулся и направился к двери. В коридоре горел дежурный свет, и у лестницы стоял ночной охранник — не Минсок, а другой, старше и угрюмее, — который вытянулся по стойке смирно при виде босса. — Где он? — Кто, господин Чон? — Тэхён. Где он? — голос альфы прозвучал низко и хрипло, и охранник побледнел, судорожно соображая. — Я... я не видел, господин Чон. Минсок должен был... — Минсок, — перебил его альфа. — Приведи его. Сейчас же. Он вернулся в спальню и начал методично обыскивать комнату. Ящики — пусто. Шкаф — одежда на месте, но та самая бледно-голубая рубашка, которую Тэхён носил в последние дни, исчезла. Тумбочка — мазь, бинты, всё нетронуто. Пузырёк с обезболивающим, который он сам дал омеге, чтобы тот мог менять повязки, стоял на месте. Чонгук взял его в руку, посмотрел на свет — половина содержимого была использована. Тэхён ушёл, но не забрал лекарства. Словно хотел оставить что-то для него. Или просто не подумал. Или подумал, но решил, что альфе это нужнее. Он опустился на колени и отодвинул ковёр. Половица была сдвинута с места — он знал о ней с того самого дня, когда Минсок доложил о тайнике, — и сейчас она была пуста. Ни записок, ни пистолета, ни карты, которую он однажды видел краем глаза. Только пыль, и больше ничего. И тут его взгляд упал на подоконник. На белом мраморе, чуть присыпанный пылью, лежал один-единственный засохший лепесток камелии. Розовый, сморщенный, но всё ещё хранящий слабый, почти неощутимый аромат — тот самый, который смешивался с запахом карамели в их последние дни вместе. Тэхён сорвал его в саду — возможно, сегодня, а может быть, раньше, — и оставил здесь, как невысказанное «прощай». Чонгук взял его в руки — осторожно, словно тот мог рассыпаться от одного прикосновения, — и замер. Он стоял посреди опустевшей спальни и смотрел на этот лепесток, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Чонгук не понимает, что именно он чувствует. Он привык к ярости и узнает эту подкатывающую к горлу желчь за секунду, но сейчас он чувствует не её. Он чувствует горечь от потери. Потому что Чонгук потерял то, чем никогда и не обладал. Чонгук думал, что приручил, что сделал своим, присвоил, но Тэхён как вода, просачивается сквозь пальцы и утекает, оставляя за собой пустоту. Глухую и звенящую, абсолютную пустоту, в которой не было ничего, кроме тихого, почти неслышного воя раненого Зверя. «Я сам его отпустил. Я сказал ему: "Я не буду тебя останавливать". Я думал, это будет жестом силы. Я думал, что смогу. Я думал, что контроль означает способность отдать. Но я не смог». Он опустился на край кровати — на ту половину, где обычно спал Тэхён, — и провёл ладонью по холодной простыне. Запах был ещё здесь — слабый, но различимый, — и Чонгук вдохнул его полной грудью, закрывая глаза. В его голове проносились обрывки воспоминаний: как омега впервые посмотрел на него без страха, как сменил ему повязку, когда он метался в жару, как плакал и бил его кулаками в грудь, крича «ненавижу», как целовал его в ответ, когда он сказал «я не горжусь тем, что сделал». Каждое из этих воспоминаний было как заноза — глубоко, так просто не вытравить. А не вытравишь -загноится. Они проносились с бешеной скоростью, выжигая на веках образ за образом. Зверь внутри него не рычал, не рвался наружу, не требовал крови. Он был ранен — и от этого становился стократ опаснее. Раненый хищник не знает пощады, и Чонгук, стоя посреди своей спальни и сжимая в кулаке засохший лепесток камелии, уже знал: он не остановится, пока не вернёт то, что принадлежит ему. Не потому что хочет наказать. Не потому что жаждет мести. А потому что без него он задыхается. Потому что без него Зверь снова становится диким, а сам он — тем, кем был до Тэхёна. Монстром. «Ты выбрал свободу. Ты выбрал не меня. И я... я приму это. Но это не значит, что я позволю тебе исчезнуть навсегда. Ты сказал, что не хочешь быть вещью. Я услышал тебя. Но я не могу перестать хотеть тебя вернуть. Я не умею по-другому. И ты знаешь это». В коридоре послышались шаги, и Чонгук поднялся. Он не стал ждать, пока приведут Минсока. Он знал: молодой охранник — предатель, но предатель мелкий, купленный или запуганный. Допрос ничего не даст, кроме нескольких минут удовлетворения. А время сейчас было важнее. Вместо этого он спустился в кабинет, сел за стол и уставился в темноту за окном. За окном занимался рассвет — серый, холодный, безрадостный, — и Чонгук, глядя на первые лучи солнца, начал прокручивать в голове всё, что знал. Кто мог помочь Тэхёну? Кто был заинтересован в его побеге? Кто ненавидел его настолько, чтобы пойти на такой риск? И ответ пришёл сам собой. Чимин. Только он. Больше некому. Мысль эта не была озарением, вспышкой, ударом. Она была результатом методичного анализа, к которому Чонгук прибегал всегда, когда эмоции зашкаливали. Он привык раскладывать любую проблему на составляющие, и сейчас, в тишине своего кабинета, он проделал то же самое. Тэхён не мог сбежать в одиночку — это было ясно. У него был сообщник внутри, Минсок или кто-то ещё, и сообщник снаружи. Транспорт, связь, место назначения — всё это требовало ресурсов, которых у омеги не было. Но они были у Чимина. Умного, расчётливого, амбициозного Чимина, который давно мог метить на его место. Чимина, который имел доступ к его графикам, к его людям, к информации о периметре. Чимина, который слишком интересовался базой данных клана Ким. Только у него хватило бы ума и наглости провернуть такую операцию. «Я не могу это доказать. Пока. Но я знаю, уверен. И этого достаточно». Он не сомневался. Сомнения были не в его природе. Он просто знал, и это знание наполняло его холодной, абсолютной решимостью.

***

В фургоне гудел двигатель, и каждый толчок на ухабах отдавался в рёбрах тупой болью. Тэхён сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу запасного выхода, и смотрел, как огни резиденции становятся всё меньше и меньше, пока не превратились в крошечную точку на горизонте, а потом и вовсе исчезли за поворотом. Джин сидел рядом и молчал, не задавая вопросов и не пытаясь утешить. Он знал: слова сейчас не нужны. Всё, что можно было сказать, уже было сказано там, в саду, когда Тэхён в последний раз обернулся на освещённое окно спальни. Он видел этот взгляд, и он понимал, что значили эти несколько секунд, эта пауза, это молчание. Он ничего не спросил. Он просто завёл мотор и нажал на газ. Он ждал этого дня почти полгода — а теперь, когда он настал, не чувствовал триумфа, а только глухую усталость и тревогу за своего подопечного. Тэхён сунул руку в карман и нащупал камелию — смятую, засохшую, но всё ещё хранящую слабый, едва уловимый аромат. Он сжал её в кулаке, чувствуя, как лепестки крошатся под пальцами, и вдруг понял, что по его щекам текут слёзы. Он не заметил, когда это началось. Просто в какой-то момент всё, что он сдерживал все эти дни — и недели, и месяцы, — прорвалось наружу, и он плакал беззвучно, глядя на удаляющиеся огни дома человека, который, возможно, только что дал ему свободу — и которого он, возможно, уже никогда не увидит. Он вспоминал его слова: «Если ты уйдёшь, я не смогу тебя вернуть». Вспоминал, как Чонгук стоял на пороге спальни и смотрел на него — без угрозы, без насмешки, только с той странной, незащищённой честностью, которая была так не свойственна ему. Вспоминал каждое «доброе утро», каждую сменённую повязку, каждый раз, когда Чонгук, думая, что Тэхён спит, касался его волос. Вспоминал сад, камелии и слова «я хотел, чтобы ты увидел что-то красивое. Здесь. Со мной». Вспоминал, как дрогнул его голос, когда он сказал: «Я не горжусь тем, что сделал». Вспоминал всё — и каждое воспоминание кромсало сердце в мелкие клочья. Он понимал: он ушёл не потому, что хотел свободы. Он ушёл, потому что должен был. Потому что свобода была тем, ради чего он боролся все эти недели. Потому что этого хотели от него Джин, и Чимин, и его отец. Потому что это было правильно. Но правильность не приносила облегчения. Она приносила только пустоту — ту самую, которую он чувствовал сейчас, сидя в трясущемся фургоне и глядя на своё искажённое отражение в холодном стекле. «Я вернусь, — прошептал он сам себе и сжал камелию крепче. — Я не знаю когда, но я вернусь. Не как пленник. Как... я сам. Когда придёт время. Когда я буду готов. Не ради клана, не ради мести — ради себя. Ради того, чтобы понять, что между нами на самом деле. Ради того, чтобы дать нам шанс — если он ещё возможен». Он не знал, верит ли в это сам. Но эта мысль была единственным, что удерживало его от того, чтобы приказать Сокджину развернуть машину и ехать обратно. Обратно в клетку, которая перестала быть клеткой. Обратно к человеку, который перестал быть палачом. Городские огни сменились пригородами, пригороды — лесом. Фургон остановился у старого склада, где их ждала другая машина — неприметный седан, который должен был отвезти их на конспиративную квартиру. Сокджин помог омеге выйти. Ким двигался как во сне — медленно, механически, — и, только оказавшись в новой машине, вдруг спросил: — Ты знал? — О чём? — Сокджин повернулся к нему. — О том, что я... что он... — Тэхён осёкся, не зная, как закончить. — О том, что я не хотел уходить. Сокджин долго молчал, глядя на дорогу. Потом ответил: — Я знал, что тебе будет трудно. Я не знал, что будет настолько. Прости, что заставил тебя выбирать. — Ты не заставлял, — ответил Тэхён. — Ты дал мне шанс. Я сам выбрал. Просто... я не думал, что свобода будет такой. — Свобода всегда горькая, — тихо сказал Джин. — Особенно когда оставляешь что-то важное позади. Они замолчали. Машина прорезала ночную тьму, и Тэхён, глядя на мелькающие за окном деревья, думал о том, что оставил в резиденции не только боль и унижение. Он оставил там часть себя — ту самую, которая проснулась в нём за последние дни и которую он только начал узнавать. И эта часть не хотела уходить. Она хотела остаться — рядом с человеком, который, возможно, был единственным, кто видел его по-настоящему.

***

На рассвете Чонгук вызвал Хосока в кабинет. Он успел привести себя в порядок — переоделся в свежую рубашку, умылся, выпил кофе, — но под глазами залегли тени, а в движениях чувствовалась та особая, напряжённая собранность, какая бывает у людей, которые не спали несколько суток. Хосок, войдя, сразу заметил это и внутренне приготовился к худшему. Чонгук сидел за столом и методично просматривал какие-то бумаги. Он поднял голову, когда Хосок вошёл, и его взгляд был спокойным — почти до жути спокойным, — и это спокойствие пугало Хосока больше, чем любая ярость. Он видел Чонгука в гневе, видел его Зверя, видел его на грани. Но таким — пустым и сосредоточенным, как остриё ножа, — он не видел его никогда. — Тэхён исчез, — произнёс Чонгук без предисловий. — Прошлой ночью. Ему помогли. Внутри и снаружи. — Я понял, — ответил Хосок, и это было правдой. Он понял это ещё вчера, по тому, как напряжён был Чимин, как странно вёл себя Юнги, как всё в резиденции дышало ожиданием чего-то неизбежного. — Найди его, — голос Чонгука прозвучал ровно, без эмоций. — Проверь порты, вокзалы, аэропорты, подключи всех информаторов. Я хочу знать, где он, с кем он и куда направляется. — Я займусь этим, — Хосок помолчал. — Ты уверен, что это Чимин? Чонгук поднял на него глаза, и в этом взгляде было что-то, от чего даже у Хосока, привыкшего ко всему, холодок пробежал по спине. — Уверен, — произнёс он. — Я не могу это доказать. Пока. Но я знаю. Тэхён не смог бы сбежать в одиночку. У него не было связи, транспорта, ресурсов. Ему помогли. Кто-то, у кого есть доступ к моим графикам, к моим людям, к информации о периметре. Кто-то, кто достаточно умён, чтобы замести следы так, что мои люди ничего не нашли. — Чонгук помолчал, постукивая пальцами по столу. — Это сужает круг подозреваемых до одного человека. Чимин — единственный, кому это под силу. Единственный, у кого есть мотив: база данных и власть, которую он получит, если я ослабну. Единственный, у кого есть ресурсы: люди, транспорт, оружие. И единственный, кто знал о моём ранении и о том, что часть охраны переброшена на юг. Он рассчитал всё идеально — так, как это делает только он. Хосок молчал, переваривая услышанное. Он знал, что Чонгук редко ошибается в таких вещах, и понимал, что это значит: грядёт война. Не просто стычка, не просто разборка — настоящая война, которая изменит расстановку сил в синдикате и, возможно, разрушит всё, что они строили годами. — Ты же понимаешь, что это война, — произнёс он. — Понимаю, — ответил Чонгук. — И я к ней готов. А Чимин, кажется, ещё не до конца понимает, с кем связался. Но скоро поймёт. — Я дал ему свободу, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо. — Это был мой выбор. Я сказал ему, что не буду его останавливать. Я хотел, чтобы он сделал выбор сам — и он сделал. Но это не значит, что я позволю другим распоряжаться этой свободой за меня. Чимин думает, что он умён. Но он забыл одну простую вещь. — Какую? — спросил Хосок. — Я никогда никого не отпускаю навсегда, — ответил Чонгук. — Найди его, Хосок. Где бы он ни был. А с Чимином я разберусь сам. Хосок кивнул, развернулся и вышел. Он знал, что делать, и знал, что времени почти нет. Но прежде чем начать поиски, ему нужно было сделать ещё кое-что. Он должен был увидеть Джихуна. Просто увидеть. Просто убедиться, что с ним всё в порядке. Потому что если Чонгук начнёт войну, никто не будет в безопасности.

***

Джихун проснулся от того, что кто-то осторожно, почти невесомо гладил его по волосам. Жест был таким робким, словно тот, кто его делал, сам не верил, что имеет на это право. Он открыл глаза и увидел Хосока, сидящего на краю его кровати. Альфа был всё в той же одежде, что и вчера, и выглядел так, словно не спал всю ночь. Под глазами залегли тени, на скуле всё ещё темнела ссадина, а в выражении лица читалась та особая, глубокая усталость, которая бывает не от физического изнеможения, а от тяжёлых мыслей. — Ты здесь, — прошептал Джихун и улыбнулся. — Ты остался. — Я не мог уйти, — ответил Хосок. — Не сегодня. Джихун смотрел на него и думал о том, как странно всё сложилось. Когда они встретились впервые — у булочной, кажется? Или у автобусной остановки? — Хосок был просто незнакомцем в дорогом пальто. Высоким, широкоплечим, с холодным взглядом и странными вопросами об аптеке. Джихун тогда не испугался — он вообще редко боялся людей, — но заметил, что этот альфа не такой, как все. Слишком дорогое пальто для этого района. Слишком пристальный взгляд для случайного прохожего. Слишком много вопросов для человека, который просто ищет аптеку. Потом были другие встречи — всегда неожиданные, всегда странные. Хосок появлялся там, где его не должно было быть, и каждый раз Джихун чувствовал, что это не совпадение. Он не был наивным. Он понимал, что за ним следят. Но шло время, и страх сменился любопытством, а любопытство — чем-то другим. Чем-то, чему он не мог дать названия, но что заставляло его ждать каждой новой встречи с замиранием сердца. Влечение пришло не сразу. Сначала была просто благодарность — за помощь с термосом для брата, за кофе в той маленькой кофейне, за то, что Хосок слушал его, не перебивая. Потом — интерес. Ему хотелось узнать, кто этот человек на самом деле, почему он так внимательно на него смотрит, почему в его глазах мелькает что-то, похожее на боль. А потом, в один из вечеров, когда Хосок, прощаясь, задержал его руку в своей чуть дольше, чем нужно, Джихун понял: он не просто ждёт этих встреч. Он хочет большего. Хочет прикосновений, хочет взглядов, хочет, чтобы этот угрюмый, молчаливый альфа смотрел только на него. Он помнил их первый поцелуй — неожиданный, но такой желанный. Помнил, как сердце колотилось где-то в горле, как пальцы Хосока дрогнули на его щеке. Помнил, как после этого поцелуя не мог уснуть всю ночь, прокручивая в голове каждую секунду. Тогда он понял: это не просто симпатия. Это что-то гораздо более глубокое, что-то, что он не мог контролировать. Сейчас, глядя на Хосока, сидящего на краю его кровати, Джихун чувствовал то же самое. Только сильнее. Гораздо сильнее. Каждая их встреча могла стать последней, и эта мысль жгла изнутри, не давая покоя. За завтраком они говорили о прошлом Хосока, и Джихун, слушая его сбивчивый, тяжёлый рассказ, думал о том, что этот человек — самый сильный из всех, кого он знал. Пройти через всё это и не сломаться. Делать то, что он делал, и всё ещё находить в себе силы для нежности. Это было достойно не осуждения — восхищения. И Джихун восхищался им. Всем сердцем. Когда Хосок закончил, Джихун сказал: «Ты для меня не тот, человек, каким себя считаешь. Ты — больше, чем твоя работа». И это была правда. Самая честная правда, которую он когда-либо произносил. Звонок Чонгука разорвал тишину, и Хосок ушёл, пообещав вернуться. Весь день Джихун не находил себе места. Он бродил по квартире, брался за книгу и откладывал её, смотрел в окно и не видел улицы. В его голове крутилась одна и та же мысль: а что, если он не вернётся? Что, если сегодняшнее утро было последним? Что, если он так и не успеет сказать ему то, что должен? Ближе к вечеру он принял решение. Он не будет сидеть и ждать. Когда Хосок вернётся — а он вернётся, обязательно вернётся, — он сделает то, что давно хотел. Он не будет ждать подходящего момента. Потому что подходящего момента может не быть. Когда замок щёлкнул, Джихун уже стоял у двери. Он не спрашивал, где Хосок был — какая разница, главное, что он здесь, живой, — а просто шагнул вперёд и, когда Хосок переступил порог, молча обнял его. Уткнулся лицом в его грудь, вдохнул запах кедра и табака, который стал для него таким родным, и замер, чувствуя, как напряжены плечи альфы и как часто бьётся его сердце. — Что случилось? — спросил Хосок, обнимая его в ответ. — Ты весь дрожишь. Джихун не ответил. Вместо этого он поднял голову и, не дав себе времени на колебания, потянулся к его губам. Поцелуй был настойчивым, даже требовательным — совсем не таким, как их предыдущие поцелуи. Джихун целовал его жадно, словно пытался выпить всё, что Хосок мог ему дать, и альфа, опешив на мгновение, ответил — с той же страстью, с той же отчаянной нежностью, которая всегда появлялась, когда они оставались вдвоём. Его руки скользнули на талию омеги, притягивая ближе, и на несколько долгих секунд мир перестал существовать. Джихун оторвался от его губ ровно настолько, чтобы перевести дыхание, и снова поцеловал — ещё глубже, ещё настойчивее. Он чувствовал, как внутри разрастается что-то горячее и требовательное, и не хотел этому сопротивляться. Он хотел быть ближе. Хотел, чтобы между ними не осталось ни миллиметра расстояния. Хотел его — всего, целиком. Его пальцы, всё ещё дрожащие от волнения, потянулись к подолу собственной футболки. Он начал задирать её — медленно, не прерывая поцелуя, — и в этот момент Хосок замер. Его руки, лежавшие на талии омеги, дрогнули, и он отстранился, тяжело дыша. — Подожди, — произнёс он, и его голос прозвучал хрипло. — Подожди секунду. Джихун замер с занесёнными руками, всё ещё держась за подол футболки. Его глаза — тёмные, блестящие, полные желания — встретились с глазами Хосока. — Что? — спросил он, и в его голосе не было ни стыда, ни смущения, только лёгкое нетерпение. — Что-то не так? — Нет, — ответил альфа и взял его за подбородок, заставляя смотреть прямо на него. — Всё так. Просто... я хочу убедиться. Это то, чего ты действительно хочешь? Не потому, что боишься, что я не вернусь. Не потому, что думаешь, что ты мне что-то должен. А потому, что ты правда этого хочешь. — Я этого хочу, — ответил Джихун, и его голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — Я уже давно этого хочу. Просто раньше я не был уверен, что ты тоже этого хочешь. У меня никогда не было подобных отношений и чувств к кому-то. Но…я правда хочу…тебя. — Щёки омеги покрылись румянцем. — Я хочу, чтобы ты был моим первым, — прошептал омега. — Во всём. Хосок долго смотрел на него — на его раскрасневшееся лицо, приоткрытые губы, горящие глаза, — и пытался запомнить этот момент навсегда. Потом наклонился и поцеловал его — на этот раз медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. — Хорошо, — прошептал он, отрываясь от его губ. Он подхватил Джихуна на руки и понёс в спальню. Там, в мягком свете ночника, уложил на кровать и помог стянуть футболку через голову — медленно, осторожно, покрывая поцелуями каждый открывающийся участок кожи. Джихун смущённо прикрыл глаза, чувствуя, как жар приливает к щекам: он лежал перед Хосоком совершенно обнажённый, уязвимый, но в то же время в безопасности. Впервые в жизни он не боялся. — Не прячься, — прошептал Хосок, заметив его смущение, и коснулся пальцами его подбородка, заставляя открыть глаза. — Ты самый красивый из всех, кого я видел. Не прячься от меня. Джихун сглотнул и кивнул, позволяя себе расслабиться. Хосок наклонился и поцеловал его — не в губы, а в шею, оставляя за собой дорожку из лёгких, почти невесомых прикосновений. Он спускался ниже, к ключицам, к груди, и каждый поцелуй был пропитан такой нежностью, что у омеги перехватывало дыхание. Когда губы Хосока коснулись его соска, омега тихо застонал и выгнулся навстречу, вцепившись пальцами в простыни. — Тебе нравится? — спросил альфа, поднимая голову и глядя на него. — Да, — выдохнул Мин. — Очень... Хосок улыбнулся — впервые за долгое время, — и его улыбка была тёплой и искренней. Он снова склонился над ним, ведет губами по молочным скулам, спускается вниз к подбородку, пропадает окончательно на шее, слегка прикусывает, зализывает, вновь возвращается к губам. У омеги невероятно изящное и красивое тело, он выгибается навстречу губам Чона, подставляется и ещё больше краснеет. Этот омега будит в Хосоке настолько глубокие и яркие чувства, которые просто переполняют сердце альфы до краёв. Он, сам того не осознавая, управляет Чоном — своими тонкими пальцами, скользящими по груди альфы, этими нежными губами, которые он сейчас так сладко кусает, сам тянется к нему, и для Хосока весь остальной мир меркнет. Спальня сужается до минимальных размеров, меркнут все задачи, мысли о предстоящей войне, всё теряет свою значимость, ценность, потому что настоящая ценность лежит сейчас перед ним. Открытая, искренняя, ласковая, любимая. Джихун под поцелуями млеет, возгорается, как огонь, и Хосок готов гореть с ним вместе, целую вечность. Чувства обостряются, воздуха для двоих слишком мало, альфа зажимает сосок омеги и глубоко целует омегу, жадно глотая каждый его выдох. Неизвестно, выживет ли Хосок, неизвестно, будет ли вообще он всегда рядом с этим мальчиком, но должен быть рядом, должен оберегать, не отпускать, не отдавать, никому, никогда. Нежность затапливает альфу, заполняет каждую клетку его тела, каждую артерию и вену, и Хосок ею делится, отдает все свои чувства и ощущения омеге, потому что тот заслуживает всё и даже больше. Джихун мечется по постели, уже не контролируя себя, его дыхание стало рваным, а стоны смелее, которые Чон ловит с таких желанных губ. Возбуждение омеги собирается в узел где-то внизу живота, а смазка стекает на простыни. Спальня пропитывается запахом дождя и зеленого чая, и Чон глубоко вдыхает, хочет насытиться, наполнить лёгкие до краёв, чтобы в ноздрях стоял только запах Джихуна. Никакого пороха, никакой крови. Только он. Но, кажется, ему всегда будет мало. — Я хочу подготовить тебя, — произнёс Хосок, отстраняясь на мгновение. — Чтобы не было больно. Ты мне скажешь, если что-то пойдёт не так? — Скажу, — прошептал Джихун. — Я тебе доверяю. Его движения были медленными и осторожными, словно он боялся спугнуть омегу. Он начал с одного пальца — едва касаясь, давая привыкнуть, — и Джихун замер, чувствуя, как внутри всё сжимается от новых, неизведанных ощущений. — Расслабься, — прошептал Хосок, целуя его в висок. — Дыши со мной. Вдох — выдох. Джихун кивнул и попытался расслабиться. Постепенно дискомфорт отступил, сменяясь чем-то новым — ощущением наполненности, которое было почти приятным. Хосок добавил второй палец, потом третий, двигая ими осторожно, ритмично, и омега застонал, вцепившись пальцами в плечи альфы. — Вот так, — шептал Хосок, покрывая его лицо поцелуями. — Ты умница. Всё хорошо. Когда он наконец понял, что Мин готов, то надел презерватив, навис над ним и посмотрел в глаза. — Я войду сейчас, — произнёс он, и в его голосе прозвучала всепоглощающая нежность. — Ты уверен? — Уверен, — выдохнул Джихун. — Я хочу этого. Хочу тебя, Хосок. Хосок медленно, очень медленно вошёл в него, замирая при каждом движении, чтобы дать привыкнуть. Джихун застонал — не от боли, а от странной, тянущей наполненности, — и обхватил ногами его талию, притягивая ближе. — Я люблю тебя, — прошептал Хосок, начиная двигаться. — Люблю тебя, слышишь? Просто будь со мной. По щекам Джихуна потекли слёзы — не от боли, а от переполнявшего его счастья. Он улыбался сквозь них, шептал в ответ «я тоже тебя люблю», и с каждым движением их близость становилась всё глубже, пока весь мир не сузился до их переплетённых тел и общего дыхания.

***

В портовом штабе царила атмосфера странного, хрупкого покоя после бури. Люди Чимина вернулись с операции без потерь, Минсок доложил, что Тэхён ушёл чисто, а Сокджин подтвердил, что они добрались до убежища. Всё прошло успешно. Можно было выдохнуть. Чимин и Юнги сидели в кабинете, когда первые лучи солнца упали на карту, всё ещё разложенную на столе. Они не обсуждали операцию — в этом не было нужды. Вместо этого Чимин, отложив все дела, попросил Юнги рассказать о брате. — Ты упоминал, что у тебя есть брат, — произнёс он. — Расскажи мне о нём. Я хочу знать. Не для отчёта. Для себя. Юнги поднял голову и встретил его взгляд. Он знал, что Чимин спрашивает не из праздного любопытства, а потому что хочет знать — о его жизни, о его прошлом, о том, что для него важно. И он решил, что может довериться. Что Чимин заслужил это. — Его имя Джихун, — начал он. — Ему шестнадцать. Он младше меня на семь лет. Когда наши родители погибли, ему было всего шесть, и он мало что помнит. Наверное, это к лучшему. Он умный — намного умнее меня в его возрасте. Он хочет стать врачом, представляешь? Говорит, что хочет помогать таким, как я — тем, кто вечно приходит домой побитый. — Юнги усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Он ждёт меня дома, даже когда я не возвращаюсь ночами, и всегда оставляет ужин в холодильнике. Я не говорил ему, что я...чем я занимаюсь. Он догадывается, наверное, но не спрашивает. Он вообще не задаёт лишних вопросов. Просто ждёт. Чимин слушал, не перебивая, и когда Юнги замолчал, потянулся через стол и накрыл его ладонь своей. — Ты снова его увидишь, — произнёс он. — Когда всё закончится, я сделаю так, чтобы ты мог вернуться к нему. Или чтобы он мог быть с тобой. Я обещаю. Что бы ни случилось, ты увидишь брата. Юнги сжал его пальцы в ответ. Он не знал, что будет дальше, но в эту минуту, здесь, с этим человеком, он чувствовал себя по-настоящему в безопасности. Впервые за долгое время — по-настоящему. Остаток дня они провели, разрабатывая планы на случай, если Чонгук выйдет на их след. Чимин знал, что это вопрос времени, и готовился к худшему. Но когда они оставались вдвоём, работа отходила на второй план. Они не говорили о чувствах — слова были излишни, — но каждый жест, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение было наполнено тем, что они не решались произнести вслух: «Я с тобой. Я не оставлю тебя. Мы справимся вместе».

***

Тэхён стоял у окна в убежище и смотрел на незнакомый двор. Сокджин ушёл за продуктами, оставив его одного в пустой, безликой квартире с выцветшими обоями и продавленным диваном. В углу стоял старый телевизор, на подоконнике — горшок с засохшим кактусом, единственным живым существом, которое здесь кто-то когда-то пытался вырастить. Здесь пахло пылью и чужим табаком. Здесь не было ни камелий, ни запаха бергамота, ни апельсина. Здесь была свобода — та самая, о которой он мечтал неделями, — и она оказалась горькой на вкус. Он думал о том, что впервые за долгое время может делать всё, что захочет. Может выйти на улицу, не опасаясь охраны. Может позвонить кому угодно. Может просто сидеть и смотреть в потолок, и никто ему ничего не скажет. Но эта свобода не приносила радости. Она приносила лишь пустоту и странное, щемящее чувство, будто он забыл что-то важное, а теперь не может вспомнить, что именно. Он забыл, каково быть свободным. Он привык к клетке — и теперь, оказавшись вне её, чувствовал себя потерянным. Он достал из кармана засохшую камелию и положил её на подоконник. Потом нашёл в ящике стола огрызок карандаша и клочок бумаги — старый счёт за электричество, чистый с одной стороны, — и сел писать. Он писал не для того, чтобы отправить письмо. Он писал, чтобы разобраться в себе. Чтобы выплеснуть на бумагу то, что не мог сказать вслух. Слова давались трудно — он не привык выражать свои чувства, — но карандаш скользил по бумаге, и постепенно из обрывочных фраз складывалось что-то цельное. «Чонгук, ты дал мне свободу, и я её взял. Я ушёл не потому, что ненавижу тебя, а потому, что должен. Ради себя, ради памяти отца, ради всех, кто в меня верит и кто рисковал жизнью, чтобы меня вытащить. Но я хочу, чтобы ты знал: это было самым трудным решением в моей жизни. Труднее, чем направить на тебя пистолет. Труднее, чем бороться с собой каждую ночь. Я не знаю, что между нами. Это неправильно, это больно, это невозможно. Но это существует. Ты существуешь — во мне. Я думал, что хочу забыть тебя. Теперь я знаю, что хочу помнить. Даже если это больно. Даже если это никогда не станет чем-то нормальным. Я обещаю вернуться. Не сейчас. Я должен разобраться в себе. Должен понять, кто я теперь — наследник клана Ким или просто человек, который провёл несколько недель рядом с тобой и уже не может представить свою жизнь иначе. Когда я вернусь, я не буду пленником. Я буду тем, кто сам выбрал быть рядом с тобой. Если ты ещё захочешь меня видеть. Если ты ещё будешь ждать.». Он перечитал написанное, сложил листок в несколько раз и сунул в ту же коробку, где Сокджин хранил старые карты и документы. Он не знал, прочитает ли когда-нибудь Чонгук это письмо. Возможно, оно так и останется лежать здесь, в этой пустой квартире, забытое и никому не нужное. Но сама мысль о том, что оно существует, приносила странное успокоение. Как якорь. Как напоминание о том, что его чувства реальны, что эти недели были не сном и не кошмаром, а чем-то настоящим — изломанным, болезненным, но настоящим.

***

Вечером третьего дня Чонгук получил донесение. Информатор из порта сообщил, что в ночь побега видел фургон без опознавательных знаков, направлявшийся от резиденции на север. Он не смог проследить его до конца — помешала патрульная машина, — но запомнил направление и время. Чонгук выслушал доклад молча, а потом отдал приказ проверить все записи камер в радиусе десяти километров от резиденции за ту ночь. Это была кропотливая работа, которая требовала времени, но другого пути не было. Он должен был найти след, и он его найдёт. Когда информатор ушёл, Чонгук остался стоять у окна. Он смотрел на сад, где ещё недавно цвели камелии, и думал о Тэхёне. О том, как тот уходил — тихо, не попрощавшись, оставив только засохший лепесток на подоконнике. Он думал о том, что сделает, когда найдёт его. Он не знал. Возможно, просто посмотрит. Возможно, скажет то, что не успел сказать. Возможно, снова запрёт — на этот раз так, чтобы никогда не сбежал. Но одно он знал точно: он не остановится, пока не вернёт Тэхёна. И когда он вернёт его — он уже не отпустит. Никогда. Зверь внутри поднял голову — не рыча, а скорее утверждая: «Мы найдём его. Мы вернём его. Он наш». И Чонгук, впервые за долгое время, был с ним согласен. Он коснулся пальцами стекла, за которым чернели голые ветви камелий, и прошептал в пустоту: — Я найду тебя. Где бы ты ни был.