the savage monster inside of you

Утро для Джихуна началось не с солнечного света, пробивающегося сквозь занавески, а с ощущения тепла. Тепла чужого тела, прижатого к его спине, тепла руки, всё ещё лежащей на его талии, тепла дыхания, которое мерно и спокойно гладило его затылок. Он лежал, боясь пошевелиться, и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и сладкое, чему он, кажется, наконец-то нашёл название. Счастье. Простое, тихое, не требующее слов. Он осторожно, чтобы не разбудить Хосока, повернул голову и посмотрел на него. Во сне лицо альфы было расслабленным, лишённым той вечной напряжённости, которая стала его неотъемлемой частью. Морщинка между бровей, обычно такая глубокая, сейчас почти разгладилась, а губы, обычно сжатые в тонкую линию, были чуть приоткрыты. Джихун смотрел на него и думал о том, что этот человек — самый сильный, самый закрытый, самый опасный из всех, кого он знал, — сейчас лежит рядом с ним, безоружный, доверчивый, тёплый. И от этой мысли хотелось плакать от нежности. Он вспомнил прошедшую ночь — каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое слово, которое Хосок шептал ему, пока они были единым целым. «Я люблю тебя», — сказал он тогда, и Джихун поверил. Поверил всем сердцем, потому что невозможно было не поверить, когда на тебя смотрели таким взглядом. Он и сам сказал это в ответ — впервые в жизни, — и это было самым естественным, самым правильным из всего, что он когда-либо делал. Тело всё ещё помнило каждое прикосновение, и Джихун, пошевелившись, почувствовал лёгкую, приятную боль в мышцах. Он улыбнулся. Боль была не страшной — она была доказательством того, что всё это было на самом деле, что он не спал и не грезил. Он повернулся на бок, лицом к Хосоку, и начал разглядывать его — так, как никогда не позволял себе раньше. Старые шрамы на плечах и груди, о происхождении которых он мог только догадываться. Сильные руки, которые прошлой ночью были такими нежными, что у него перехватывало дыхание. Пальцы — длинные, с выступающими костяшками, — которые он целовал, пока Хосок спал, едва касаясь губами. Он впервые видел его таким: не в дорогом пальто, не с оружием на поясе, не с холодным, оценивающим взглядом, а обнажённым, уязвимым, настоящим. И это зрелище переполняло его любовью до краёв. Но вместе с любовью пришёл и страх. Тонкий, холодный, противный. А что, если Хосок получил то, что хотел, и теперь потеряет к нему интерес? Что, если он исчезнет, как исчезал раньше, не предупреждая, не объясняя, просто растворяясь в ночи? Что, если эта ночь была единственной, и больше никогда не повторится? Джихун знал, что эти мысли иррациональны. Он видел, как альфа смотрел на него, слышал, что он говорил. Но страх не был логичным. Страх был частью его самого — частью, которая помнила, как теряют близких. Он потерял родителей, когда был слишком мал, чтобы понимать. Он почти потерял брата, когда тот ушёл на своё опасное задание. Он не хотел терять ещё и Хосока. Не сейчас. Не после того, что между ними было. Он тихо, стараясь не разбудить альфу, сел на кровати и потянулся за футболкой, лежавшей на полу. Натянул её через голову — ту самую, что Хосок снял с него прошлой ночью, — и замер, вдохнув её запах. Она пахла им. Кедром, кожей и табаком. И ещё чем-то — чем-то, что было только их, чем-то, что слилось в какой-то уникальный парфюмерный всплеск, когда их запахи смешались. Омега прижал ткань к лицу и глубоко вдохнул. Ему хотелось сохранить этот запах навсегда. Хотелось запомнить каждую секунду этой ночи, каждое слово, каждый вздох. Осторожно, стараясь не издать ни звука, он вышел из спальни, прикрыв за собой дверь. В гостиной было светло и тихо. Он подошёл к окну и выглянул на улицу. Город просыпался: первые машины, первые прохожие с чашками кофе, первый солнечный луч, пробившийся сквозь тучи. Обычное утро. Но для Джихуна оно было особенным. Сегодня он проснулся другим человеком. Он прошёл на кухню и поставил чайник. Руки двигались машинально, а мысли были далеко. Он думал о том, что должен сделать. Должен — ради себя, ради альфы, ради их будущего, которое теперь, после этой ночи, стало осязаемым и реальным. Он должен узнать правду. Не для того, чтобы упрекнуть или осудить. Для того, чтобы понять. Он достал из рюкзака старенький ноутбук — тот самый, который Юнги оставил ему перед уходом, — и сел за стол. Чайник закипел, но он не обратил на это внимания. Его пальцы уже бегали по клавиатуре. Он начал с того, что уже знал. Восточный порт. Перестрелка. Он нашёл ту самую статью, которую читал вчера, и перечитал её снова, на этот раз внимательнее, подмечая каждую деталь. «Неизвестные в масках», «предположительно, конфликт между конкурирующими группировками», «многочисленные жертвы». Ни имён, ни фамилий. Но Джихун уже научился читать между строк. Он знал, что в таких случаях пресса пишет далеко не всё, а полиция — тем более. Он свернул статью и открыл поисковик. Запрос: «Чон Чонгук». Система выдала несколько ссылок, но все они вели на старые, ничем не примечательные страницы: упоминания в светской хронике, пара интервью в деловых изданиях, фотография с какого-то благотворительного вечера. Ничего криминального. Ничего такого, что могло бы связать его с бойней в порту. Омега и не ожидал другого. Такие люди, как Чонгук, не оставляют следов в открытом доступе. Но у них есть окружение. И это окружение — те, кто выполняет их приказы. Он вспомнил ссадину на скуле Хосока после облавы. Вспомнил запах гари, который пропитал его одежду. Вспомнил обрывок фразы, случайно услышанный в разговоре альфы с кем-то по телефону: «южный клан». Он начал искать по этим зацепкам, перебирая десятки страниц, просматривая архивы новостей, закрытые форумы, куда пускали не всех, но у омеги был навык находить лазейки. Его брат был полицейским, и он кое-чему научился у него, хоть Юнги об этом и не знал. Через час поисков он нашёл то, что искал. Статья была старой, почти архивной, и висела на каком-то полузаброшенном сайте, который не обновлялся уже несколько лет. В ней упоминался «высокий альфа в тёмном пальто», который сопровождал «предположительно, Чон Чонгука» во время «инцидента в портовой зоне». Имени Хосока там не было, но Джихун знал. Знал так же твёрдо, как знал, что солнце встаёт на востоке. Он нашёл ещё одну статью — о зачистке на складе тремя месяцами ранее. И ещё одну — о перестрелке в промзоне. И везде, во всех этих кровавых, страшных историях, рядом с именем Чон Чонгука упоминался один и тот же человек. Высокий. В чёрном пальто. Правая рука. Джихун смотрел на экран и чувствовал, как внутри всё сжимается. Не от страха. Не от отвращения. От осознания масштаба. Его Хосок — не просто человек, который выполняет чьи-то приказы. Он — часть чего-то огромного и страшного, часть системы, которая держит в страхе весь город, а может, и не только город. И он — её сердце, её правая рука. Джихун откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове крутились обрывки прочитанного, но он не позволял им оформиться в осуждение. Он обещал себе, что не будет судить. Он хотел понять. И он понял. Хосок делал то, что должен был делать, чтобы выжить в мире, в котором родился. И то, что он, несмотря на всё это, смог остаться человеком — человеком, который способен на нежность, на любовь, на заботу, — было не проклятием, а чудом. Он открыл глаза, когда услышал шаги за спиной. альфа стоял в дверях кухни — всё ещё сонный, в одних брюках, со следами подушки на щеке. Его волосы были растрёпаны, а на лице застыло то самое выражение, которое омега видел каждое утро: смесь настороженности и нежности, словно Хосок всё ещё боялся, что это сон, и в любой момент может проснуться. — Ты не спишь, — произнёс Чон, и его голос прозвучал хрипло со сна. — Не сплю, — ответил Джихун и улыбнулся. — Я искал тебя. — Меня? — альфа подошёл ближе и увидел открытый ноутбук. Его взгляд скользнул по экрану, по заголовкам статей, по фотографиям с мест преступлений. Он замер. — Джихун... что это? Омега повернулся к нему вместе со стулом. Его лицо было спокойным, а голос прозвучал ровно, без тени обвинения. — Это правда. Правда о тебе. Прости, что нашёл её сам.— Он сделал паузу. — Я понимаю, почему ты молчал. Но теперь я знаю. Знаю, кто ты. Знаю, что ты делал. И я хочу, чтобы ты знал: это ничего не меняет. Я люблю тебя. Я выбрал тебя. И я не откажусь от тебя, что бы ни случилось. Хосок стоял, не в силах пошевелиться. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он опустился на колени перед стулом омеги и обнял его, уткнувшись лицом в его живот. Джихун запустил пальцы в его волосы и начал гладить — медленно, успокаивающе. — Ты не обязан ничего объяснять сейчас, — произнёс он. — Когда будешь готов, я выслушаю. — Я обещаю, — прошептал Хосок, не поднимая головы. — Я расскажу тебе всё. Скоро. Очень скоро. Они сидели так несколько минут — просто обнимаясь, просто дыша, — и омега чувствовал, как стена между ними, та самая, которая была построена из лжи и недомолвок, рушится окончательно. Он не знал, что будет дальше, но он знал, что больше не один. И Хосок тоже. Позже, когда они позавтракали и альфа ушёл, Мин снова сел за ноутбук. Но на этот раз он не искал статьи о перестрелках. Он открыл чистый документ и начал записывать всё, что знал об альфе: его привычки, его жесты, его слова, его прошлое. Он хотел сохранить это. Хотел, чтобы у него было что-то, что он сможет прочитать, когда станет страшно. Что-то, что напомнит ему, ради чего он борется.

***

Тэхён проснулся в незнакомой постели — уже в который раз за последние дни, — и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. Потолок был другим. Не лепнина спальни Чонгука, не выцветшие обои его старой комнаты в особняке, не серый бетон камеры. Обычный белый потолок. Потолок конспиративной квартиры. Потолок свободы. Он сел на кровати и огляделся. Комната была маленькой, но чистой: узкая кровать, тумбочка, шкаф, окно с плотными шторами. На тумбочке стоял стакан с водой и лежала книга, которую он вчера начал читать, но так и не смог сосредоточиться. За окном шумел город — приглушённо, словно сквозь вату, — и этот шум был чужим. В резиденции всегда было тихо. Только ветер в соснах да шаги охраны в коридоре. А здесь — машины, голоса, чья-то музыка, доносящаяся из соседней квартиры. Жизнь. Настоящая, обычная жизнь, от которой он отвык. Прошло уже несколько дней с побега. Тело постепенно заживало: синяки побледнели, укус на плече почти затянулся, мышцы перестали ныть при каждом движении. Но внутри — внутри всё ещё саднило. Он думал о Чонгуке каждый день. Каждую ночь. Иногда ему казалось, что он чувствует его запах, но это был самообман, игра воображения, от которой становилось только больнее. «Почему я не могу просто забыть его? Почему я не могу просто радоваться свободе?» Ответа не было. Вернее, он был, но Тэхён не хотел его признавать. Он встал, и направился на кухню. Джин уже ждал его — сидел за столом с чашкой кофе и просматривал какие-то бумаги. При виде омеги он поднял голову и внимательно посмотрел на него тем самым взглядом, которым смотрел всегда: с заботой, с тревогой, с той особенной, почти отцовской нежностью, которую никогда не высказывал вслух. — Как спалось? — Нормально, — ответил Тэхён, садясь напротив. — Неправда, — спокойно сказал Сокджин и пододвинул к нему чашку с чаем. — Ты опять не спал. Я слышал, как ты ворочался. Омега взял чашку и уставился в неё, избегая взгляда Джина. Он не хотел говорить об этом. Не сейчас. Возможно, никогда. Но Сокджин, как всегда, был настойчив и довольно проницателен. — Ты думаешь о нём, — произнёс он, и это был не вопрос. — Я думаю обо всём сразу, — ответил Тэхён. — О нём, об отце, о том, что теперь делать. Я свободен, Джин. Я должен быть счастлив. Но я не знаю, кто я теперь. Там, в резиденции, всё было просто: я был пленником. Я знал свою роль. Я знал, что должен выжить и сбежать. А теперь... теперь я никто. Ким Тэхён, наследник клана, которого больше нет. Омега, который раньше был якобы альфой, который провёл несколько недель в постели человека, убившего его отца. Кто я теперь? Сокджин отставил чашку и посмотрел на него долгим, серьёзным взглядом. — Ты — тот, кем ты себя сделаешь. Твой отец говорил тебе это, и я повторю: ты не просто наследник клана, ты не просто чья-то собственность. Ты — человек. Умный, сильный, способный на то, на что другие не способны. И ты должен сам решить, чего ты хочешь. Не ради меня, не ради памяти отца, не ради Чонгука. Ради себя. — Я не знаю, чего хочу, — прошептал Тэхён. — Тогда подумай. У тебя есть время. Но не слишком много. Чонгук не остановится, пока не найдёт тебя. Мы должны быть готовы. Тэхён кивнул. Он знал, что Джин прав. Но думать о будущем было страшно. Гораздо проще было думать о прошлом — о том, что он оставил в резиденции, о человеке, который, возможно, сейчас тоже не спит и смотрит на засохший лепесток камелии. О том, что их связь — неправильная, больная, невозможная, — была единственным настоящим, что у него осталось. Всё то время, как он оказался на свободе, он провёл в размышлениях. Он пытался анализировать свои чувства — методично, как учил его отец, — раскладывая их по полочкам. Ненависть к Чонгуку — есть. Глубокая, старая, никуда не девшаяся. Но теперь она смешана с чем-то ещё — с благодарностью за то, что он дал ему уйти, с нежностью за те редкие моменты, когда он был не Монстром, а человеком, с желанием, которое он испытывал каждый раз, когда их тела соприкасались. И с чем-то ещё, чему он боялся дать название. «Неужели это любовь?» — подумал он и тут же отогнал эту мысль. Любовь не может быть такой. Любовь не должна причинять столько боли. Но если это не любовь, то что? Одержимость? Зависимость? Стокгольмский синдром? Он не знал. И от этого незнания становилось тошно. Он попытался представить свою жизнь без Чонгука. Свободную жизнь. Он мог бы уехать в другой город, сменить имя, начать всё заново. Мог бы найти работу, завести друзей, может быть, даже встретить кого-то другого. Но эта картина будущего была пустой и безжизненной, как старый фотоснимок. В ней не было огня. Не было того, что он чувствовал каждую минуту рядом с альфой — пусть это чувство было болезненным, пусть оно разрывало его на части, но оно было настоящим. «Я не хочу спокойной жизни, — вдруг понял он. — Я хочу жизни. Настоящей, полной, с болью и страстью. И Чонгук — единственный, кто даёт мне это чувство». Это осознание ударило его, как молния. Он замер тогда посреди комнаты, прижимая ладонь к груди, и долго стоял так, чувствуя, как колотится сердце. Он не хотел забывать Чонгука. Он хотел помнить. Хотел, чтобы эта связь — какой бы мучительной она ни была — не прерывалась. Но он также понимал, что не может вернуться просто так. Не сейчас. Он должен был стать кем-то, кто сам выбирает свою судьбу, а не плывёт по течению. Он должен был стать собой — настоящим, цельным, свободным. И только тогда, когда он поймёт, кто он такой на самом деле, он сможет вернуться. Не как пленник — как равный. Он вышел на крошечный балкон, вдохнул холодный воздух и посмотрел на город. Где-то там, в нескольких милях отсюда, Чонгук, возможно, тоже стоял у окна и думал о нём. «Я вернусь, — мысленно пообещал он. — Когда придёт время. Когда я буду готов. Не ради тебя, не ради мести. Ради себя. Потому что я так хочу». Прошло уже несколько дней с побега, а он всё ещё не мог привыкнуть к тому, что больше не пленник. Что он может выйти на улицу когда захочет. Что ему не нужно спрашивать разрешения, чтобы поесть, поспать или просто посидеть у окна. Что его больше не касаются руки, которые когда-то причиняли боль, а когда-то — странную, болезненную нежность. Что он больше не чувствует запаха Чонгука. Эта мысль заставила его замереть. «Я скучаю по нему», — признался он сам себе. — «Я скучаю по его запаху, по его голосу, по его прикосновениям. Я ненавижу его за то, что он сделал, но я скучаю по нему. Это неправильно. Это извращённо. Это как болезнь какая-то». — Ты опять застыл. Тэхён обернулся. Сокджин стоял в дверях балкона, скрестив руки на груди, и смотрел на него с тем самым выражением, которое бывало у него всегда, когда он беспокоился. — Я думал, — ответил Тэхён. — О нём? — Обо всём. О нём, об отце, о том, что теперь делать. О том, что я ничего не умею, Джин. Я всю жизнь был наследником. Меня учили стратегии, переговорам, бою. Но меня никогда не учили быть... обычным человеком. Я не умею готовить. Я не знаю, сколько стоят продукты. Я даже не знаю, как пользоваться этой чёртовой кофеваркой. — Он кивнул в сторону кухни, где на столе стояла допотопная капельная кофеварка, которую Сокджин купил по случаю. Джин усмехнулся, и его усмешка была тёплой, почти отеческой. — Этому можно научиться. Пойдём, покажу. Они прошли на кухню. Ким достал из шкафа банку с молотым кофе, фильтр, налил воды в резервуар. Его движения были точными и привычными — видно было, что он делал это тысячи раз. — Смотри: сначала фильтр. Потом кофе. Две ложки на чашку. Если хочешь покрепче — три. Вода — вот сюда. Нажимаешь кнопку и ждёшь. Всё просто. Омега смотрел на его руки и чувствовал себя беспомощным. Он, наследник одного из крупнейших кланов, не мог справиться с кофеваркой. Это было унизительно и...странно освобождающе. Словно он заново учился быть человеком, и каждое новое умение — даже самое простое — было шагом к тому, чтобы стать собой. — Теперь ты, — сказал Сокджин и отступил, уступая место. Тэхён неуверенно взял фильтр, насыпал кофе — чуть больше, чем нужно, — залил воду. Его пальцы дрожали, но он справился. Когда кофеварка зашумела, наполняя кухню ароматом свежего кофе, он почувствовал странную гордость. Он сделал это. Сам. — Вот видишь, — сказал Джин. — Ты можешь. Ты просто никогда не пробовал. — Я много чего никогда не пробовал, — тихо ответил Тэхён. — Я даже не знаю, кто я на самом деле. Всю жизнь я был холёным наследником. Потом — жалким пленником. А теперь... теперь я никто. И я не знаю, что с этим делать. Сокджин налил им кофе и сел за стол. Он долго молчал, прежде чем заговорить. — Твой отец однажды сказал мне: «Тэхён — самый сильный из всех нас, потому что он умеет выживать. Но он ещё не знает, что сила — это не только умение держать удар. Сила — это умение быть собой, когда весь мир пытается тебя сломать». — Сокджин сделал глоток. — Ты не никто. И ты имеешь право быть тем, кем захочешь. У тебя есть выбор, и это никто не может у тебя отнять. Омега посмотрел в свою чашку и почувствовал, как к горлу подступает ком. Он не плакал — он уже выплакал всё, что мог, — но слова наставника тронули его глубже, чем он ожидал. — Спасибо, — прошептал он. — Я попробую.

***

Остаток дня они провели за бытовыми делами. Сокджин учил его составлять список покупок, показывал, как выбрать свежие овощи в магазине у дома, объяснял, как оплачивать счета через телефон. Всё это было для омеги чуждым и новым, но он впитывал информацию, как губка. Ему нравилось учиться. Нравилось чувствовать, что он становится самостоятельным, что он больше не зависит от других, что он может сам позаботиться о себе. Вечером, когда они сидели на балконе и пили чай, Тэхён вдруг спросил: — Как думаешь, Чонгук уже знает? — О том, что ты здесь? — Джин покачал головой. — Пока нет. Но он ищет. И он найдёт, если мы не будем осторожны. — Я знаю, — ответил омега. — Я готов. Я больше не боюсь его. Я... — он помолчал, подбирая слова. — Я хочу увидеть его снова. Но не сейчас. Не так. Сначала я должен разобраться в себе. Сокджин ничего не ответил, только сжал его плечо. Они сидели в тишине, глядя на закат, и Тэхён думал о том, что, возможно, впервые в жизни он делает что-то правильно.

***

Чонгук стоял у окна в своём кабинете и смотрел на сад. Камелии осыпались окончательно — голые ветви чернели на фоне серого неба, и только несколько засохших лепестков ещё цеплялись за стебли, словно отказывались умирать. Прошло несколько дней с побега, а он всё ещё не мог привыкнуть к пустоте. Она преследовала его повсюду: в спальне, где всё ещё пахло карамелью, в кабинете, где Тэхён сидел напротив и помогал ему с бумагами, в саду, где они стояли рядом и говорили о цветах. Хосок вошёл неслышно и остановился у двери. — Есть новости, — произнёс он. Чонгук повернулся. — Докладывай. — Информатор из порта видел фургон без опознавательных знаков, направлявшийся на север. Он не смог проследить его до конца, но направление совпадает с теми данными, что мы получили раньше. Также есть запись с камеры на трассе — фургон проехал в сторону лесного массива через час после побега. Дальше след обрывается. — Это работа Чимина, — произнёс Чонгук, и в его голосе не было ни вопроса, ни сомнения. — Он слишком умён, чтобы оставлять следы. Но он забыл одну вещь. — Какую? — Что я терпеливее его. — Чонгук отвернулся к окну. — Продолжай поиски. Проверь всех людей Чимина, всех его связных, все его конспиративные квартиры. Он где-то прячет Тэхёна, и я найду, где именно. А пока — усиль наблюдение за штабом. Я хочу знать о каждом шаге Пака. — Будет сделано. — Хосок помолчал. — Это война? Чонгук повернул голову и посмотрел на него. В его глазах была та самая темнота, которую Хосок видел только в худшие времена. — Это охота, — ответил он. — Война начнётся, когда я пойму, где нанести удар. — Понял. — Хосок задержался у двери. — Ты уверен, что Тэхён захочет вернуться? Чонгук повернулся, и его взгляд был тёмным и бездонным. — Он вернётся. Потому что я этого хочу.

***

В портовом штабе Чимин и Юнги сидели над картами. Сообщение от Джина пришло час назад: «Тэхён готов сотрудничать. Нужно обсудить следующие шаги». Это означало, что их операция вступала в новую фазу. — Он согласился, — произнёс Юнги, откладывая телефон. — Тэхён. Он готов использовать базу данных, чтобы помочь нам. Чимин поднял голову и встретил его взгляд. — Это рискованно. Если Чонгук узнает... — Если Чонгук узнает, он придёт за нами, — перебил его Юнги. — Но он и так уже идёт. Мы оба это знаем. Вопрос только в том, успеем ли мы подготовиться. Пак откинулся в кресле и потёр переносицу. Он выглядел уставшим, но в его глазах горела та самая решимость, которую Юнги видел в нём с первой встречи. — У нас есть преимущество, — произнёс он. — Тэхён знает слабые места Чонгука. Он провёл с ним достаточно времени, чтобы понять, как тот мыслит. И у него есть доступ к информации, которая может разрушить империю изнутри. — Тогда чего мы ждём? — спросил Юнги. — Мы ждём, пока Сокджин и Тэхён будут готовы к встрече, — ответил капо. — А пока — готовимся. Усиливаем охрану, проверяем всех людей, заметаем следы. Если Чонгук нападёт сейчас, у нас должно быть преимущество. Юнги кивнул. Он понимал, что альфа прав, но внутри у него всё сжималось от тревоги. Он знал, на что способен Чонгук, и знал, что эта война будет самой опасной из всех, что они вели. — Мы справимся, — произнёс он, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Мы всегда справляемся. Пак посмотрел на него и вдруг улыбнулся — легко, почти незаметно. — Знаешь, что мне в тебе нравится? Ты никогда не сдаёшься. — Это у нас семейное, — ответил Юнги и улыбнулся в ответ.