Адепт и Юродивая

      Забежав в тот дом, я успела заметить, как двоих должан словно серпом скосило. Они повалились на землю, а остальные, догадавшись, что попали в прицел снайпера, нещадно матерясь, поспешили ретироваться. За мою голову, видимо, им всем обещали если не повышение, то премию точно. Непонятно почему, но в спины снайпер стрелять им не стал стрелять.        «А жаль» — подумала я, поднимаясь на этаж выше. В предбаннике подъезда раздался хруст сминаемой битой плитки. Я похолодела. Какая-то сволочь долговская умудрилась-таки просочиться в подъезд, пока снайпер отвлекся на его товарищей, и теперь собиралась закончить начатое.       Дотумкав до этого, я побежала по ступенькам наверх, по пути проверив патроны в рожке: штуки три-четыре последних остались — больше не было. Не успела ничего схватить с собой, когда убегала с последней стоянки, где меня застали долговцы. А значит сейчас перспектива не особо веселая: пуля либо от долговца, либо — от снайпера непонятно какой группировки. Но делать было нечего, страх и надежда на шанс лазейки, как для загнанного волка, гнали меня наверх. А вдруг чердак открыт и получится уйти по крышам соседних домов?       Ступеньки мелькали под ногами, внизу долговец уже не скрывался и материл меня на чем свет стоит, проклинал и убеждал, что оторвет мою гнилую башку голыми руками, а кишки намотает на ноги.       Но вот и последний этаж. Стоп. Двери на чердак нет. Вернее она есть, но ее перекрыла собой аномалия «Телепорт». Холера-холера…. Великий Хаос! Что ж делать? Меня может выкинуть где угодно: на Янтаре, на крыше станции, на кордоне возле заставы военных… Может замуровать в стену или в полость под саркофагом, как бедолагу Шухова, или…. Или вообще накрошить на молекулярную взвесь, если аномалия раскроется неправильно где угодно. Но это лишь возможные варианты, которые могут сбыться, а могут и нет. А если останусь — меня точно прикончат. Поэтому…       — Помилуй меня Зона! — подтянувшись на ржавой скобе, я сунулась в сияющую голубизной, воронку аномалии.

***

      Почему-то я думала, что перемещение будет долгим, но по субъективным ощущениям, прошло секунд двадцать парения в холодном нигде-без-верха-и-низа. А потом я грохнулась с высоты метров двух на что-то очень твердое, что тут же подо мной развалилось, и я упала еще раз, в этот раз уже на пол. Несколько секунд я лежала не шевелясь и ожидая, когда исчезнет свист в ушах и развеется кислотно-оранжевая муть в глазах. На периферии слуха проявились невнятные, как сквозь воду, звуки, от чего меня словно пружиной подбросило. Стоя на коленях, не видя еще ничего от темноты, застлавшей глаза после резкой смены положения, я лихорадочно прислушивалась к происходящему. Возня, шум борьбы и короткие сдавленные ругательства говорили о том, что кроме меня в квартире, где я оказалась, есть еще люди. И они явно настроены не дружелюбно. Выбравшись из обломков старого комода, на который мне посчастливилось выпасть, я, стараясь не шуметь, пошла на звук. Тело плохо слушалось после перемещения и падения, меня шатало. Краем глаза я в окне заметила все те же постройки, которые видела, когда забегала в дом с аномалией, значит…       Б-БАХ! — сухой выстрел оборвал мои размышления, но не остановил движения, я как на автопилоте заглянула в соседнюю комнату и увидела стоящего на четвереньках, спиной ко мне, того самого долговца. Под ним растянулось тело в лохматом снайперском комбезе.       — Сукааа… — прохрипел долгарь, и вдруг рухнул сверху на противника. На несколько секунд я зависла и, не шевелясь, смотрела на все это. Получается, что меня зашвырнуло в квартиру со снайпером, куда приперся долговец. Они схлестнулись, пока я болталась в аномальном нигде, и как раз к моему появлению один другого укокошил.       В итоге имеем одного дохлого защитника человечества и полудохлого непонятного снайпера. Но это уже лучше, чем два исправных, боеспособных противника на одну безоружную юродивую.       Я заметила, как дернулись руки снайпера, он вроде пытался к чему-то дотянуться, долговец же не шевелился вовсе.       Подойдя ближе, я сбросила мертвеца с выжившего, наклонилась. Передо мной лежал монолитовец. Характерная нашивка с человеком на фоне черного камня на рукаве и пустые серые глаза отличали сталкеров из этой группировки от всех остальных. Фанатик смотрел на меня из-под опущенных век, рукой тянулся к выпавшей беретте, но не доставал пары сантиметров. Я оттолкнула ее ногой еще дальше. Лицо фанатика, вымазанное в крови, дернулось, губы скривились. «Нет-нет, в меня ты стрелять точно не будешь», — подумала я, и пригляделась к раненому: кровь была у него и на груди и на левой ноге, и понять, где его, а где чужая было невозможно. Но крови было много, нужно было помочь, раз уж так сложилось. Может тогда и не пристрелит сразу, хотя…хрен их знает этих фанатиков. Они все ушибленные на всю маковку.       — Э-эй…куда тебя ранил этот гад? — спросила я, наклонившись еще ближе.       — Нога… — коротко ответил монолитовец, прикрыл глаза, — Подай рюкзак…       — Что? — я не разобрала, голос у него был тихим и совсем бесцветным, лицо бесстрастным, словно боли он вообще не ощущал.       — Рюкзак подай…там аптечка, — повторил он, и тяжело приподнялся на руках, пытаясь сесть.       Резко, слишком быстро для меня… Не отдавая отчета себе, я пнула ботинком его пистолет так, что он отлетел на балкон, ударился о прутья перил и вывалился на улицу. Глупо… У него могло быть спрятано в одежде еще пара стволов, но чертов страх…он заставлял действия опережать мысли.       Монолитовец все-таки сел, скривился, но непонятно, то ли от моей выходки, то ли от боли в ране, попытался осмотреть себя. Крови под его ногой натекло много, и я заметила, что руки у него подрагивают. Движения медленные, словно он путается в вязкой смоле и пытается вырваться.       Жалость больно укусила сердце и я пошла в дальний угол комнаты за лежащим там рюкзаком (тяжелый зараза), притащила. Фанатик быстро расстегнул его, стал ковыряться внутри. На свет из объемистого рюкзачищи показалась военная аптечка, бинты и флакон какой-то странной черной жижи.       Он разрезал штанину на ноге. И комбез и то, что было ниже, разорвал упаковку бинта и попытался открыть бутылку со своим непонятным зельем. С первого раза не удалось, окровавленные руки скользили, не получалось зацепить пробку. Но он таки открыл ее. Я уловила странный, острый химический запах, не успела ничего сообразить, как монолитовец плеснул этого ядерного зелья через разрез в одежде на рану.       Я ожидала вскрика, или яростного удара кулаком в пол, но…он лишь прикрыл глаза, и на скулах проступили желваки. Дальше он вскрыл аптечку, вынул из нее два разноцветных шприца и вкатил их содержимое себе повыше раны, и, будто кого-то другого, быстро перевязал себя, достал из рюкзака что-то похожее на степлер и зашил скобами дыру на одежде.       Я молча наблюдала за его действиями, а когда он попытался встать — подала руку. Он схватился, на миг глянул на меня. Серые глаза вылиняли, стали почти белыми, а лицо приобрело совсем неживой цвет. Оно и понятно: на полу, на месте, где он сидел, осталась немалая лужица темной крови. Видимо перебита вена…       — Тебе нужна адекватная помощь, кровотечение снова может открыться, — буркнула я, уже помогая ему доковылять до старого матраса возле стены.       — Пока достаточно этого, — вяло ответил он, но когда собирался опуститься на матрас — не рассчитал силы, поскользнулся и упал на бок, на раненую ногу. Но снова не издал ни звука. На несколько секунд замер, скованный болью, но потом перевернулся — лохматая ткань штанов комбеза быстро намокала кровью, черное пятно стремительно расползалось.       — Я же говорила… — пришлось мне доставать свою «Бусину», лечебный артефакт, который можно подзарядить, бросив в «Электру», и который я всегда таскала за пазухой. — Держи, — я вложила загадку Зоны в руку снайперу и прижала так к раненому бедру.       Ощутила, как волна дрожи пробежала у фанатика с ног до головы, но он не отключился. Затих, лег, но глаза не закрыл.       Лишь через пару часов истощенный кровопотерей и ускоренной артефактом регенерацией он заснул на ходу.       Я видела, что его нагребает, предложила ему покараулить вместо него, на что он только подозрительно скосил на меня серые пустые глаза, мол еще чего захотела, но все-таки не выдержал и заснул.       Что бы им в голову не вбивали, но физиология брала свое. Я слышала, что некоторые из монолитовских проповедей или молитв поднимают даже тяжелораненых в бой и они встают как зомби и сражаются. Но в тот день никто ни каких проповедей не читал и Адепт проспал почти шесть часов, а я, понимая, что нечего пускать о город атомщиков других придурков, подобных должанам, взяв его винтовку сама наблюдала за окрестностями. Даже пришлось снять тогда пару бандюков, пробиравшихся с набитыми рюкзаками из города и шугануть не в меру настырную химеру, которая хотела залезть в наш дом.       Проснулся монолитовец в более-менее сносном состоянии, забился в дальний угол квартиры, чтобы без окон, собрался есть. Я смотрела, как он вытаскивает из рюкзака консервы и едва не облизывалась. Есть хотелось зверски. Тогда я еще не знала, что он способен слышать чужие мысли и удивилась, когда он подозвал меня к себе и подал банку тушенки с хлебом. Я села напротив него, он подал мне еще свою фляжку с водой. Без опаски, без отвращения. Я напилась, поблагодарила. Странный монолитовец едва заметно улыбнулся.       — И тебе спасибо. Без твоего арта я бы умер.       — Я тоже, если бы ты не уделал долговцев.       — Значит в расчете? — спросил сталкер.       — Угу, — буркнула я, поедая консервы, — А как тебя звать? Кому хоть быть благодарной?       От этого вопроса снайпер крепко завис. В глазах появилось беспомощное выражение, словно он очень сильно старался вспомнить и не мог. Потом он все-таки тихо ответил:       — Не знаю. У нас нет имен.       — Ладно…позывной, кличка, прозвище? — я в силу своей доебчивости пыталась узнать, как зовут моего спасителя, но оказалось, что вырвала одну из ниточек, которой монолитовский код был вшит в его мозг.       — У нас нет имен…и позывных нет. Мы все братья… — вяло, словно только проснувшись, ответил сталкер.       «От же холера! Как это так? Лишить человека всего, даже имени. У меня и то было, пусть прозвище, пусть обидное, но было» — я почесала голову, думая, как быть.       — Хорошо. Раз я не из вашей…братии, тогда можно я буду называть тебя… — тут и я зависла, в попытке не обидеть его «религиозных» чувств, — Буду звать тебя Адептом?       Монолитовец, как мне показалось, вздрогнул, бесцветные глаза глянули на меня со смесью удивления и затаенной радости.       Надолго в моей памяти останется этот взгляд. Взгляд человека, которому вернули утраченное имя, а вместе с ним пусть слабые еще, но эмоции. Право на эти эмоции. Да…давно это было. Год назад, не менее. Много событий произошло за это время, много чего изменилось…