Адепт и Юродивая

      Менялись места наших встреч: квартиры многоэтажек, крыши домов и промышленных объектов, даже раз я нашла его на странном симбиозе деревьев, которое называли соснодуб. Когда он был не в карауле — мы говорили. Сначала было тяжело из него хоть слово вытянуть, он не шел на контакт, отмалчивался, и мы просто сидели в поле зрения друг друга. Такое часто было и тогда, когда он был в карауле. Я не отвлекала его, просто присутствовала фоном. Он мог часами не двигаться, застыв в одной, бывало неудобной позе у винтовки, мог по несколько дней не покидать одного места, выслеживая кого-то или просто наблюдая. Я об этом никогда не спрашивала его.       Позже, он стал отвечать мне. Мы пытались общаться, говорить…обо всем. О Зоне, о людях, о смысле нашего существования… Он был все так же немногословен, но иногда мог передать взглядом больше, чем словами. Иногда сидя рядом с ним, я чувствовала, что начинаю улавливать что-то ранее незаметное. Неуловимое, тонкое, какую-то глубокую, внутреннюю сущность Зоны, начинала понимать смысл происходящего… Зачем все создано. Зачем я нужна, изуродованная и отвергнутая людьми, но слабая перед истинными порождениями Зоны. Я черновик…       Адепт мне даже так и сказал когда-то. Что я самый первый черновик Великого Монолита. Ведь по их верованию, он должен произвести людей в высшую степень, недолюдей сделать сверхлюдьми, проведя при этом через ступени изменения. Кого через веру, как он, Адепт, а кого — через полное преобразование. Идеальные сверхлюди смогут свободно обмениваться мыслями без слов, будут жить столетиями и не знать болезней, они будут черпать знания из Ноосферы напрямую и в мире не станет зла и насилия.       И вот я такой себе черновик, первая ступенька к производству таких людей естественным путем, рождением. Следующая ступень — мутанты. И в ней своя иерархия: изломы, контролёры…       Я тогда удивилась и спросила, почему же такие корявые промежуточные стадии к «производству» сверхлюдей, а не превращению, на что монолитовец мне не ответил. Просто взглянул на меня, спокойной, не зло и не сердито, и передо мной открылась картинка: эволюция человека от австралопитека и человека умелого, прямоходящего, до неандертальца и человека разумного, такого, каким он является сейчас. И я поняла, что и люди в своем начале были далеко не такими привлекательными и совершенными, как сейчас.       Но ведь не Монолит же в самом деле сделал меня такой?       Я не помнила своего детства, но в старой хате недалеко от Кордона, где неподалеку я жила, когда-то нашла фотографию, на которой была запечатлена семья: мать, отец и трое детей. Два мальчика постарше и маленькая девочка, очень худая, с ненормально большой головой и грубыми, старческими чертами лица.       С тех пор я пыталась найти хоть какие-то сведения об этой семье, подозревая, что тем ребенком-мутантом была я, но разузнала только то, что люди эти жили там сразу после второго взрыва, ученые оба, она генетик, а он — физик-ядерщик, специально поехали в ЧЗО с целью изучения нового образования на теле планеты. И все. Больше никаких сведений. Словно исчезли они, как и не было никогда. Сколько я не старалась, не спрашивала у древних стариков Зоны и бывалых сталкеров, торгашей и наемников — ничего не выяснила. Меня все направляли к ученым, мол они могут что-то знать, но даже от мысли о том, как загорятся глаза у ботаников, едва я заявлюсь к ним в комплекс на Янтаре — мне становилось плохо.       Да… Многое мне Адепт рассказал…вернее показал. Направил на нужный путь поиска, познания…        Позднее я дерзнулась спросить его об их вере, о том, почему последователи Монолита так враждебны ко всем другим сталкерам.       Он долго не отвечал на этот вопрос, лишь, когда я почти забыла о нем, сказал мне, что и в их клане есть своя система. Мы сидели тогда в здании химчистки в Припяти, у него был увольнительный и было время говорить. На улице было сумрачно, Зону тогда нещадно полоскали дожди и она повторно обезлюдела. Вымерла. Затихла. И только неутомимый дождь все барабанил по крышам тонкими промозглыми лапками, да ветер дробил воду до мутной взвеси…       Я притащила из аномалии в канализационном колодце большой «Огненный шар», который давал неяркий красноватый свет и ощутимое тепло. Адепт увидев его, казалось, прикипел к нему душой, не мог взгляда оторвать от подвижной, переливающейся киноварью и железным суриком, поверхности, пытался взять в руки, но долго не мог удержать. Артефакт обжигал как нагретый металл. Тогда я оставила ему эту загадку Зоны, а он рассказал… Что у них есть солдаты и есть проповедники, есть…послушники и есть…монахи, если сравнивать с христианской верой. И если солдатом может стать каждый, кто готов безраздельно служить Монолиту, то послушником и тем более монахом — только тот, кто истинно слышит голос Монолита, может открыть ему свою душу и принять знания, которые Он дает.       — А ты? Ты монах? — спросила я тогда сталкера, глядя не него в полутьме, разбавленной красными бликами от артефакта. Лицо Адепта тогда показалось мне очень изможденным и усталым, словно он не одну жизнь уже прожил, а бесцветные глаза дополняли образ.       — Нет, — сталкер качнул головой, не отводя взгляда от артефакта, — Я еще не готов к этой роли. Проповедник говорил, что мой разум готов принять эту благодать, но душа сопротивляется и обряд перехода меня может убить.       — Но…я слышала, что монолитовцы своих не щадят даже. Никто не спрашивает ничьего желания, и если нужно — могут и убить.       — Могут…и убивают. Но убивают ненужных и ненадежных, кто вызывает опасение.       — Ммм… — я не стала ничего комментировать, потому, что поняла их логику обращения.       Кто после промывки мозгов под излучателями превращался в безропотного раба — его делали солдатом, пушечным мясом, которое за великий монолит с радостью пойдет на смерть; монахами становились те, кто подчинился, но не лишился ума, у кого включились резервы мозга, проявились необычные способности или что-то в этом роде. Послушники — нечто среднее. Либо вояки, которые кроме слепой веры обладают еще способностью адекватно и продуктивно мыслить, либо — монахи, у которых слабые пси-возможности. Либо такие как Адепт. Сильные, но недозомбированные до нужной кондиции. У которых внутри есть стержень, который не получается свернуть даже хваленым монолитовским мозгоплющилкам. Но…это все были лишь мои размышления. Хотя…мысль об Адепте со временем подтвердилась.       Несколько раз я заставала его за их странной молитвой: безвольного, надломленного, стоящего на коленях и качающегося. Он что-то напевал невнятное, похоже было на обычную молитву в храме, но я сколько не прислушивалась — не могла разобрать ни слова. Такие мои визиты практически всегда приводили к дракам. Выйдя из транса, и обнаружив меня рядом, монолитовец приходил в ярость.       Но это я так называла его состояние. На самом деле он бросался на меня с бесстрастным лицом и твердой намеренностью грохнуть, но мне это было понятно. Я подкрадывалась в самый интимный для него, сакральный момент, когда он был абсолютно беспомощен, и понимание этого заставляло его бросаться на меня, как на врага. Все длилось минуты две-три, а потом мы оба с разбитыми физиономиями расползались по разным углам. Адепт тяжело приходил в себя, а я замазывала антисептиком ссадины.       Но я не собиралась причинять вреда странному сектанту, который не убил меня и даже не пытался прогнать, когда я к нему приходила. Потому, что знала, что это был не молитвенный транс, а психоделическое состояние, наведенное мозгоплющильными установками. Но они были не всесильны, и действие их не везде распространялось, а у Адепта, как оказалось, и вправду была даже не железная — титановая воля.       Раз так, когда я пришла к нему в очередную брошенную квартиру, он прервал молитву, смог вырваться из транса. Окликнул меня, взмахнул рукой. Я удивилась, быстро подошла. Он не сменил позы, сидел на коленях, опустив бессильно руки.       — Прости, что отвлекла, — не зная, что делать, пробормотала я, глядя на снайпера. Лицо его было словно после дозы наркотика, блаженно-измученным.       — Ничего…я…рад, что…смог, — прерывисто, словно ему не хватало воздуха, произнес монолитовец и вдруг стал заваливаться на бок.       Я подхватила его, но Адепт не отключился до конца, тело подвело, перестало слушаться. Он смотрел сквозь меня, шевелил губами, но вдруг дернулся, замотал головой, по телу прошла волна крупной дрожи и он обмяк, из носа потекла кровь.       Я перетащила снайпера в угол помещения, усадила его, прислонив спиной и плечом к углу стен. Монолитовец в себя не приходил, я честно даже не знала, что делать. Вколоть ему противошок и ждать, что будет? Возможно, но что с ним произошло? Не причиню ли я больше вреда в этом случае?       Я дала себе и сталкеру пять минут на размышление, если ничего не изменится — сделаю укол. А пока…сняв с пояса фляжку, я намочила руку и стала вытирать кровь с его лица.       Вскоре он вздрогнул, глубоко вздохнул и очнулся. Глянул на меня непонимающе, протер глаза, потрогал голову… потом снова глянул на меня и произнес:       — Мне показалось, что ты выстрелила в меня…       — Нет, что ты, — я села перед ним на колени, — Я зашла, а ты прервал молитву, поздоровался, а потом что-то случилось.       — О-охх… —  Адепта словно снова по голове чем тяжелым огрели, он сжал ладонями уши, виски, упал.       — Ты чего? — я с трудом подняла его обратно, и он невнятно забормотал:       — Он зовет меня, чтобы наказать… я провинился, прервал молитву… Прости меня, Великий… прости никчемного слугу Твоего…       С этими словами сталкер на автомате выхватил нож из ножен на бедре, и чуть было не всадил себе повыше колена, в ту самую ногу, что когда-то вылечила артефактом. Я перехватила его руку, но остановить не смогла, у гадского фанатика силы как у бульдозера. Удар пришелся вскользь, по внешней стороне бедра, где в монолитовской форме предусмотрены пластиковые вставки, нашитые на ткань камуфляжных штанов. Они предназначены были для крепления артефактных боксов, которых у Адепта с собой не было, но именно эта вставка защитила ногу от серьезного ранения.       Нож прорезал пластмассу и, неглубоко рассек кожу. Снайпер, похоже, даже не ощутил ничего. Отупело уставился на свою руку, сжимающую нож, а потом вдруг вскинулся, глянул на меня.       — Это ты? — по лицу пробежала тень узнавания, глаза немного прояснились.       — Нет, блин, Черный сталкер! — съязвила я, вынимая уже из рюкзака перевязочный пакет и спиртовые салфетки, — Давай сюда свою ногу, самочленовредитель, — я жестом заставила снайпера согнуть ногу в колене, окончательно разрезала штанину на ней.       Рана была скорее не раной, а глубокой царапиной, но кровь шла обильно, и на ее запах могли прибежать желающие пообедать твари. Да и заразы в воздухе всякой было предостаточно. Поэтому быстро обработав рану, я туго забинтовала ее. Адепт, безучастно наблюдавший за моими действиями, вдруг посмотрел мне в лицо и улыбнулся. Широко, радостно… По-своему красивое лицо снайпера озарилось внутренним светом, он прошептал:       — Я смог… я на пути свободы… — но тут он скривился, как от боли и расхохотался. Ненормально, дико, захлебываясь смехом. Он щерился как химера и царапал пальцами голову, сильно затряс ею, словно пытаясь что-то вытрясти изнутри, потом стал бить себя раскрытой ладонью в ухо. Я попыталась остановить его, усадить, но получилось плохо.       — Убери…убери это из меня, — сквозь хохот простонал он, нещадно мотая головой. — Убери-убери-убери!       Снайпер вскрикнул и снова упал на бок, стал биться об пол головой. Тут я не выдержала, сгребла его, навалилась всем своим весом, прижимая к полу, коленом наступила на кисть одной руки, другую перехватила и вывернула за спину. Монолитовец взвыл, забился как в припадке: жутко, неконтролируемо, хрипя и выкрикивая что-то нечленораздельное. Мне стало страшно. Что бы ни было там в его голове вшито — оно давало серьезный сбой, и неизвестно, чем все для сталкера могло кончиться.       Но судороги постепенно слабели, и уже под конец припадка по телу его с ног до головы протекла волна дрожи, скрутила его… снайпер захрипел и его вырвало. Мне пришлось сгрести его себе грудью на колени, чтобы голова свисала вниз, и он не захлебнулся…       — Твою мать! — меня саму чуть не вывернуло, когда я глянула вниз и увидела, что изо рта у монолитовца стекает нечто черное, похожее на нефть или отработанное машинное масло, а в лужице на полу шевелится нечто…       Я не хотела смотреть, но взгляд мимо воли прилип к этому нечто, разглядывая, вычленяя из общей гадкой массы отдельных мелких механических червей с гибкими сегментированными телами и полупрозрачными щетинками-ножками-антеннками.       — Мать моя Зона отчуждения… — прошептала я, еле дыша. В горле застрял горячий комок.       Что бы это могло быть? Я бережно развернула обмякшего фанатика на спину. Он не отреагировал. Безвольно раскинулся у меня на коленях.       — Адепт? — я окликнула его, но не стала трогать. Мне хотелось столкнуть его с себя, отвращение и страх брали верх, но я не поддавалась. Что бы это ни было, даже если оно заразно — я должна помочь ему. И я пошла бы хоть к ученым за лекарством для монолитовского снайпера, но…       В раскрытых глазах Адепта просветлела серая муть и сквозь нее просвечивали огромные, почти во всю радужку, зрачки, лицо было перепачкано черной мерзостью, а дыхания не было. Как снорк, разгребающий свой тайник, я стала раздирать на груди сталкера броню и одежду, пока пальцы не коснулись светлой, холодной кожи. Прижалась ухом, но не услышала ничего. Сердце не билось.       Меня будто огрели по голове мягким обухом, звуки завязли, заглохли… Я осторожно столкнула с колен тело, уставилась перед собой. Что? Из-за чего? Он прервал молитву, но разве из-за этого умирают?       «Химера меня разорви, какого черта я сунулась к нему в такой момент, он же предупреждал…» — в голове вспомнились слова и картинки видео о кодированных людях, которым в голову вбивался приказ умереть в случае попадания в плен или еще чего подобного… Может и здесь так? В него вписали приказ умереть в случае малейшего попрания или отклонения от их веры? О, Зона… Я же не знала ни о нем ни о его секте практически ничего, кроме того, что он мне сказал. Возможно даже он не знал, как все обстоит на самом деле и видел только то, что ему показывали…       Какую нишу занимал этот боец на самом деле во всей их системе? Могло же быть, что он знал что-то опасное? Или умел? Или еще что, ради чего их проповедники готовы были скорее уничтожить боевую единицу, чем допустить ее перебежку в стан врага?       Все могло быть. Я ведь, по сути, не знала правды об этих сектантах.       — Что же это… — я сидела, раскачиваясь на коленях, и казалось, видела себя со стороны.        Вот мутантка сидит в пустой каморе, в свете артефакта, качается, скребет лицо пальцами и что-то шепчет, а потом встает и, шатаясь, уходит…