Адепт и Юродивая

      — Так как ты думаешь, что все-таки произошло тогда? Скажи, — я крепче обхватила себя руками, пытаясь согреться. Горячий артефакт уже не спасал, февральская ночь, казалось, пыталась выморозить из нас последние остатки тепла и жизни.       — Я… я сам точно не знаю. Не думаю… что смогу объяснить, — снайпер, крепче прижал меня к себе. Мы сидели, завернувшись вдвоем в старое пыльное одеяло, найденное в квартире, и несмотря на теплую одежду, нещадно мерзли.       — Постарайся…а я постараюсь понять. Только не засыпай, — я чувствовала его       дрожь. Горячее ядреное пойло в термосе кончилось, костер разжечь было невозможно, артефакт уже помогал мало…       И сил оставалось мало. И таяли они быстрее, чем приближался рассвет. Еще два часа назад в восточной части города, на подступах к АЭС высадились военные, которые принялись зачищать местность от пробравшихся в город объединенных отрядов «Свободы» и ренегатов, стреляя при этом во все, что движется…       Монолитовцы, бывшие в ту ночь на постах, пытались остановить все это нашествие, но их было слишком мало, большую часть бойцов собрали в ту ночь на станции, как сказал Адепт — это была жертвенная ночь… Какой-то страшный обряд, о котором сталкер мне ни под каким предлогом говорить не стал бы, чувствовала это. Свободные воспользовались моментом — и решили прорваться в город за якобы кучами артефактов, а военные — черт их знает…то ли решили отличиться, то ли задание у них опять какое было…не знаю. В итоге завязался бой, и я, найдя-таки снайпера после двух месяцев пребывания у Доктора, оказалась не в том месте и не в то время.       Адепт хотел было меня сначала вывести из города, но их вдруг накрыло. В гарнитуре в его ухе зазвучала их боевая песня, «Братья мы» и он поднялся. Отстранил меня с неподвижным лицом машины, взял винтовку и расположился у окна…. Я спряталась в соседнюю глухую комнату, понимая, что лучше не мешать и не лезть под руку, иначе устранит как помеху, и стала ждать… Чего? Я тогда еще не знала. С улицы сначала редкие, стали доноситься выстрелы, затем — все ближе и чаще, пока едва не под самыми окнами дома, где мы располагались, вспыхнула война. Автоматные очереди рвали тишину припятской ночи, от взрывов гранат вздрагивали стены дома… В какой-то момент я поняла, что звуки выстрелов слышны уже в подъезде, на последнем этаже. Дерущиеся между собой сталкеры, видимо, пробрались сюда через чердак с противоположной стороны дома-колодца, иначе бы их снял Адепт…        Вдруг один из стволов затих. Убит. В заброшенном подъезде гулко задробили шаги спускающегося вниз человека.       — Адепт! Нужно уходить, — высунувшись, я окликнула снайпера, но поняла, что бесполезно…он, словно вкопанный, сидел на своем месте практически неподвижно, отстреливая раз за разом прорывающихся к дому, военных…       — Попался, сука! — раздался злой окрик со стороны двер:, тот, что выжил, нашел нас, и, влетев в квартиру без двери, швырнул гранату в коридор, который выходил напрямую в комнату, где находился Адепт.       Рвануло. Казалось, что рухнут несущие стены и меня завалит обломками. За несколько секунд я мысленно успела попрощаться с Адептом и собственной жизнью, но, видимо, у вояки была с собой не Ф-ка, а РГД, иначе бы так оно и было… Когда осела пылища, поднятая взрывом — я выползла из своего укрытия, оглохшая и с трудом соображающая. Автомат был в руках (кажется, я вцепилась в него так, что и у мертвой не отобрать), и поэтому успела выстрелить первой в того самого вояку, который зашел в разгромленную квартиру, с целью добить снайпера, если тот вдруг остался жив. Тогда я толком не поняла, кого именно застрелила — военного, свободовца или же кого-то из ренегатов, которые некогда приютили меня… было не до того.       В глазах все двоилось и качалось. Кое-как я добралась до лежащего под окном монолитовца и перевернула его лицом к себе.       — Адепт? — снайпер был жив. Усиленная бронька под белым мешковатым балахоном защитила от осколков, только один из них задел руку, где теперь на зимнем бело-ветвистом камуфляже расплывалось предательски-красное пятно…       Оглушенный монолитовец тряся головой, сел, оттолкнул меня в сторону, и вытащив из недр костюма, аптечку, стал возиться с раненой рукой. Казалось, что Адепта в том теле не было - он двигался, как машина. Неторопливо, методично расстегнул рукав камуфляжа, остальную одежду под разрезал ножом. Я попыталась помочь, но он снова оттолкнул, быстро вколол себе что-то в предплечье, и вынув из маленького контейнера на поясе арт «Фольга», приложил его непосредственно на рану, и прибинтовал странного вида бинтом, сотканным, казалось, из плотных синтетических нитей. Я ошалело смотрела на это все. В голове стоял противный звон, мир качался перед глазами. Казалось, ввались сейчас еще кто в квартиру — я и пошевелиться не смогу.       Но вокруг было относительно тихо. В подъезде не было никого, затихла стрельба под окнами, переместилась в глубь квартала, ближе к станции. Или то у меня от взрыва слух повредился? В тот момент я не могла этого понять до конца. Адепт, казалось, тоже. Он сидел на коленях, уронив руки, раскрытая аптечка выпала из ослабевших пальцев. Я снова позвала его, но он не откликнулся, продолжал молча таращиться пустыми глазами в пространство перед собой. Я подобралась к нему ближе, попыталась осмотреть, дымящуюся от свежей крови на холоде, руку, но фанатик резко оттолкнул меня, да так, что я не удержавшись, завалилась на спину, и треснушись головой об пол, выпала из реальности.       Когда очнулась — Адепт лежал рядом, на полу, тоже без сознания. Я промерзла до мозга костей, руки едва шевелились. ПДА получилось включить с третьей попытки — на холоде вис и не запускался. Зато слух вернулся, и я уловила крики военных, раздававших приказы на улице, у подъезда напротив. Скорее всего они-таки выдолбали анархистов из квартала и теперь обосновались тут сами, и это значило, что нам нужно было как можно быстрее и как можно незаметнее сваливать из приютившего нас дома.       Я уже думала было, взвалить себе на плечи снайпера и попытаться убраться-таки, но вдруг зашипел его ПДА, и услышала даже я: искаженный помехами, но сильный, властный голос нараспев заговорил:

Озари сиянием Твоим души тех, Кто отдал жизнь во исполнение воли Твоей. В бой, защитники Монолита! В бой! Отомстим за павших братьев наших, Да будет благословенно вечное их единение с Монолитом. Смерть…Лютая смерть тем, Кто отвергает Его священную силу…

      «Боевая литания» — мелькнула загнанная мысль, когда я увидела, как снайпер, как ни в чем не бывало, поднялся на ноги, и, не обращая внимания ни на одеревяневшую руку, ни на меня, взял винтовку и высунулся в окно до половины. Та самая молитва, которая поднимала на ноги даже полумертвых и заставляла драться… Меня передернуло.       Адепт выстрелил первым, затем с улицы послышались еще гулкие, звучные выстрелы нескольких СВД, и характерные, свистяще-вибрирующие — гауссовки, а в ответ — беспорядочная трескотня автоматов. Похоже, Монолит поднял на ноги тех, кого вояки посчитали мертвыми, а те этого никак не ожидали…       Кончилось все очень быстро. Адепт, расстреляв два магазина к винтовке, деревянно обернулся от окна, и все так же держа свою драгоценную СВД-шку в руках, вдруг пошатнулся и упал на колени. Опасаясь очередного тычка в зубы, в этот раз уже мощным прикладом снайперки, я осторожно подошла к нему.       — Это ты?       — Да… - тихий, невероятно усталый голос принадлежал уже Адепту.       Какое-то время мы ползали по пустой квартире, собирая все, чем можно согреться. Снайпер сказал, что скоро подтянется подкрепление со станции и вояк окончательно выбьют из города, тогда-то мне и нужно будет уходить, а до тех пор нужно сидеть тихо и не отсвечивать. Патронов у нас осталось мало — четыре рожка к моему автомату, и два — к его беретте. СВД-шка бесполезная, была отставлена в угол комнаты, куда мы забились. Самую маленькую в квартире. Раньше это была ванная, но какие-то предприимчивые любители фонящего металла вынесли чугунную посудину для купания, и теперь о назначении помещения напоминали только остатки кафеля на стенах и огрызок трубы, торчавшей из стены на месте душевой лейки.       Стащив два матраса и одеяла, какие нашли в развороченной спальне, мы свалили все на пол, сталкер кое-как поднял и приставил к дверному проему отвалившуюся дверь. Не до конца, не полностью, так, чтобы оставалась большая щель для обозрения, но и так, чтобы не весь холод пробивался внутрь.       Затем на свет из рюкзака снайпера показался большой керамический артефакный бокс, из которого тот достал здоровенный «Огненный шар» (неужели все тот же, что притащила я?) и чудом не разбившийся термос с гремучей смесью из трав, чего-то металлически-терпкого и соленого, напоминающего кровь…       — Что это? — спросила я снайпера, чувствуя, как после двух глотков еще горячеватой, странного вкуса, жидкости по телу растекается тепло, и вроде как, проясняется в голове.       — Урановый стержень, — тоже глотнув немного, ответил сталкер.       — Шо? — поперхнулась я.       — Урановый стержень… Этот напиток так…химик один наш назвал, так и прилипло… Он дает силы…и восстанавливает кровь.       — Понял-понял, что-то наподобие энергетика, — я не смогла сдержать усмешки.       Фанатики не были лишены чувства юмора, как оказывается, и ядреное пойло назвали соответствующим образом.       Когда уровень железно-ядерной смеси в термосе опустился до половины, молчавший, было, Адепт ожил. И тогда-то я решила его разговорить — он обещал мне рассказать, а сейчас был как раз подходящий случай для долгой беседы. Нужно было коротать долгую зимнюю ночь и не спать, иначе до утра можно было околеть в ледышку, а разговор был как раз подходящим средством, чтобы не заснуть.       Мы сидели друг напротив друга, над полом левитировал «Огненный шар». Адепт завернулся в драное одеяло, мне же пока хватало утепленного варианта сталкерского комбеза, тем более, что под ним еще был слой теплой одежды.       Выбросно-кровавые блики артефактного света озаряли комнатку, глубже прорисовывали светотень на пыльном, покрытом короткой светлой щетиной, лице монолитовца, давали ощущение бродяжного уюта…       — Прости, Адепт…я тогда сбежала, как последний трус, — тихо буркнула я, вспоминая тот день, когда я, казалось, первый раз потеряла этого человека.       — Я не держу обиды…мне тоже…тоже было страшно, — эти слова меня удивили. Неужели непрошибаемый адепт монолитовской веры мог бояться?       — Оказывается, что мог… Я и сам не знал, что способен еще… — снова то ли прочитав, то ли услышав мои мысли, произнес снайпер.       Я вздрогнула. Никак не получалось привыкнуть к этой его особенности.       — Мне было…страшно. Что-то словно из каждой клетки тела выдиралось и пыталось вырваться из меня. А потом…потом пришел покой, — снайпер замолчал снова, толком не разговорившись, уставился в артефакт потускневшими глазами.       Он видел…снова видел те события….себя, распростертого на полу и… Его.       — Ммм? — я не знала, что сказать, поэтому обозначила себя хмыком, не давая Адепту снова утонуть в себе.       — А? — он вздрогнул, — Дальше? Дальше было то, что я посчитал смертью. Я летел…или падал…долго. Очень долго. Было холодно и страшно, я не видел ничего. Ни обещанного сияния Великого Монолита, ни адовой бездны, которая была предназначена неверным и отступникам…ничего, понимаешь?       Я кивнула, внимательно глядя в лицо сталкера. Он обхватил колени руками, осторожно придерживая раненую здоровой.       — Я чувствовал себя обманутым. Брошенным. Обычные люди называют это…разочарованием. Я был разочарован. В своем пути. В своей жизни…и, казалось, даже вере, — он говорил отрывисто, с трудом подбирая слова.       — А потом…я упал. На дно, казалось. Было больно…словно ты приморозил руку и сильно ударился ею…только это было…во всем теле. Хотелось орать, дергаться, но мышцы окоченели и не слушались…не знаю, как долго это было, я проклял все и всех, звал Его, взывал, молил об избавлении и… Он услышал…       — Кто? Монолит?       — И да и нет…это был совсем не тот Монолит, о котором нам говорили проповедники. Это был не кристалл, который под саркофагом на ЧАЭС…Он… Оно… Она….не знаю. Это было живым, и оно разрешило называть мне его Монолитом. Он спросил меня, почему я хочу умереть, а я не знал, что ответить, понимаешь? Я растерялся и понял одновременно, что меня действительно обманывали все это время и того Монолита, которому я служил не существует, а я…служил ничему и убивал ради ничего. Оно… Он…услышал эти мысли в моей голове и…коснулся меня. Свет…чистый, не похожий ни на один свет в мире и в Зоне, лег мне на лицо, ослепил глаза и пришли мысли о том, что я понял свою важнейшую ошибку и увидел самую первую истину… Увидел Его истинную сущность, — язык сталкера стал заплетаться, он потянулся снова к термосу с урановой бурдой, сделал жадный глоток. Темно-коричневая жидкость брызнула из надорванного уголка рта, потекла дымящейся струйкой по коже, под густо намотанную на шею палестинку.       Адепт вытерся, вздохнул, и глянув на меня с мольбой в глазах, продолжил… Казалось, он и рад бы остановиться, но не может. Это переполняет его и он хочет хоть с кем разделить пережитое, чтобы оно больше не рвало его изнутри.        — Он мне показал…многое из того, что есть…не только в Зоне, в мире в целом…много зла, боли…война…когда брат на брата, когда гибнут не сталкеры и военные, а дети….женщины… Он дал почувствовать…их страх. Мне казалось, что я с ума схожу…а затем снова свет. И прохлада… Он дальше говорил и показывал….что нужно изменить мир, а для этого сначала…нас самих…меня, тебя…моих братьев…чтобы они поняли, что служат не тому богу…богу войны. Он говорил, что мир может спасти любовь, но я…я не знаю, как это… Это не любовь мужчины и женщины, я не понял Его, но Он сказал, что я пойму. Потом, со временем пойму, и должен буду братьям объяснить…и если они поймут — то мы по-настоящему освободимся…мы поймем Зону, прочувствуем ее и…с ее помощью мир излечится, — снайпер задыхался, эмоции переполняли его…нетерпение, волнение…он словно открывал мне самые сокровенные уголки своей расколотой души и боялся, что я выверну туда ведро соли в перемешку с грязью…       — А…ведь это правда, — видя его состояние, попыталась поддержать его я. Мне тоже приходили похожие мысли, когда я лечилась и жила у Болотного Доктора. Что если люди прекратят прикрывать Зоной свои эксперименты по производству нового оружия, перестанут воевать друг с другом и с Зоной за артефакты и деньги, а направят всю свою неуемную энергию на ее изучение и познание — то смогут действительно принести миру много пользы…излечить его от многих болезней и пороков…       Я поделилась этой мыслью с Адептом.       Похоже, он перебрал со своим урановым стержнем, глаза его стали на удивление живыми, блестели, отражая киноварные блики артефакта. Казалось, он и холод ощущать перестал. Или это такая реакция была на поддержку его… новой — нет — обновленной веры? Я не разобрала сразу.       — Зона — это шкатулка Пандоры…с какими мыслями ты ее откроешь — то и получишь, — вдруг совсем тихо произнес монолитовец.       Повисло молчание. Он выдохся? Я присмотрелась. Пятно крови на белой ткани камуфляжа стало больше, темные разводы испятнали колени сталкера. Он продолжал терять кровь и силы, но из-за термоядерного коктейля не ощущал этого.       — А что было с тобой? Реальным? Вернее физическим?       — Не знаю… я не знаю, сколько времени Он был со мной…или я был в Его свете. Потом очнулся. Словно…меня втолкнули в тело. Я не хотел возвращаться, но Он заставил. Тогда меня нашли братья, отнесли в лазарет, но там сказали, что человеческая медицина со мной бессильна, что это Монолит испытывает крепость моего духа и только проповедник сможет мне помочь.       — Проповедник?       — Да, — Адепт снял перчатки и неожиданно притянул меня ближе, приложил ладонь мне к виску (чувствуй!), и я…провалилась.       Тусклый желтый свет, жесткая койка (кажется, доски царапают кожу на лопатках), что-то мокрое и холодное обхватывает запястья и лодыжки. В поле зрения появляется лицо мужчины, бородатого, черноглазого…и глаза недобрые, колючие. Он смотрит, как на сумасшедшего. Висков тоже касается что-то прохладное, словно обруч охватывает голову. Бородатый бубнит:       — Внимай Его голосу, послушник, он испытывает твою волю. Нет ничего более великого на свете, чем Совершенный Монолит. Помни это, и какие бы искушения он тебе не посылал — будь стоек и не предавай своей веры, — и тут же в мозг впиваются тысячи мелких, острых и хрупких игл, проникают глубже, стараясь разорвать, скручивают судорогой мышцы тела. Дыхание перехватывает, и голос в голове, громогласный, повелительный вещает:       — Мой верный слуга, ты едва не потерял искру веры! Вернись на Путь Истинного Света. Не достойны жизни на земле те, кто отрицает меня, просвещай неверных словом, а тех, кто противится — истребляй огнем и железом! — голос гремел и гремел, призывал к борьбе и пугал адскими мучениями, которые ждут неверных после смерти и от этого разрывалась голова. Тело не было связанным, но оно не подчинялось, хотелось забиться, стряхнуть это наваждение, но лишь противное, зудящее ощущение выворачивало нервы.       — Пусти! — все-таки вскрикнула я, и отшатнулась от на удивление мягкой (или то по сравнению с моей кожей?) руки монолитовца. Он молча отпустил. Несколько секунд понадобилось на то, чтобы рассеялась муть перед глазами и перестали плясать цветные мошки.       — Дальше было это, — тихо проговорил снайпер. Снова потянулся рукой к термосу, но на этот раз в рот скатились только капли. Кончился урановый стержень. Я не знала, что сказать. Видимо, их медики и проповедник поняли, что боец вот-вот соскочит с иглы их религии и решили удержать его таким способом.       — Но…ты ведь, понял разницу? Где настоящий Монолит, а где — нет? — я смотрела на сталкера и видела, что он уже дошел до той грани, на которой ты вроде еще чувствуешь злой запал, но уже вот-вот готов свалиться в бездну безразличия ко всему.       — Да, — коротко ответил снайпер и надолго замкнулся в себе. Он сомневался: душа его разрывалась между двумя богами — тем, которого насаждали насильно, но методами, которые вызывают быстрое и стойкое привыкание, и тем, которого познала душа, выйдя за пределы имманентного.       Я вспомнила, что у меня до сих пор с собой та фотография, на которой я и якобы мои родители-создатели. Если был правдой тот мой выбросный сон — может он сможет узнать женщину-ассистента и тогда эти качающиеся чаши весов склонятся на верную сторону?       «Будь что будет», — подумала я, и рассказала ему то, что видела во сне тогда. Сталкер внимательно слушал меня, и словно прислушивался к ощущениям в себе. А потом, когда я все-таки показала ему это фото — он вдруг взял его, снял вторую перчатку и долго вертел ее в пальцах, гладил, рассматривал.       — Да…эта женщина была рядом на Обряде Посвящения, — в конце концов сказал он. У меня сердце пропустило удар (не бессмысленным был сон), я протянула адепту его перчатки.       — Видишь. Это еще раз подтверждает, что тебя насильно обратили.       — Я…знаю, — вяло, словно засыпая уже, ответил снайпер, взял перчатки и судорожно натянул их на посиневшие руки.       — Эй-эй не спи! И что ты думаешь? Дальше служить этому монолиту, даже если знаешь, что он фальшивка? — от этих слов снайпер вскинулся, хлестнул меня взглядом, но не крикнул, спокойное лицо не дрогнуло:       — Я думаю служить дальше своим братьям. А ты так ничего и не поняла.       От этих слов меня продрало холодом, еще большим, чем был снаружи. Мне показалось, что Адепт сейчас встанет и уйдет, мол «Нечего с тобой дальше говорить», но он не ушел. Прикрыл глаза и будто сосредоточился, прерывисто вздохнул, и тут…       …меня снова накрыло (чувствуй!) — большая казарма, много людей, они…как военные, но другие. Он входит туда с еще двоими братьями — и их встречают. Нет, не с радостными воплями и словами, как в обычной армии, но иначе. Молчаливые крепкие объятия, взгляды…уважительные, цепкие, теплые. Они вернулись. Они живы. Но вдруг — показывается особый человек — старший, который помогал изначально, с самого обращения, который даже привел его на сам обряд — он подходит и тоже обнимает. Но не так как все, иначе, почти не соприкасаясь телами, но уткнувшись друг другу лоб-в-лоб. И над этим всем вдруг взлетает вскрик: «Слава Монолиту!» и два десятка голосов тут же подхватывают этот оклик «Слава Великому!»….        И меня снова вытолкнуло в реальность. Адепт сидел напротив, глядя на меня, как удав на кролика, но едва он увидел, что я очнулась — взгляд снова стал отрешенным, направленным в себя.       - Теперь поняла? — голос прозвучал очень устало.       — Да, — до меня действительно дошло. Дошло, что они его семья, они его жизнь, и пусть даже неправильная, ложная — у него другой не было, и он цеплялся за эту, что было силы, служил придуманному божеству. А может… Может и нет, может он действительно выполнял промысел свыше, обитая вместе со своими братьями, он показывал им действительно Истинный путь, подталкивал их к его осознанию? Менял мир своими руками, маленькими шагами? Все могло быть. Я поделилась этой мыслью с монолитовцем и тут он улыбнулся. Краешками посиневших губ, но так, что мне стало тепло.       А потом он вдруг широко зевнул, и плотнее закутался в одеяло. Я же, обхватив себя руками, откровенно тряслась от холода.       — Иди сюда, — позвал он. Я подчинилась, — Садись рядом. Он крепко обнял меня здоровой рукой за бок, поделился одеялом. Так мы и сидели.       — Так как ты думаешь, что все-таки произошло тогда? Скажи, — я крепче обхватила себя руками, пытаясь согреться. Горячий артефакт не спасал, февральская ночь, казалось, пыталась выморозить из нас последние остатки тепла и жизни...       — Я… я сам точно не знаю. Не думаю… что смогу объяснить, — снайпер, крепче прижал меня к себе. Мы сидели, завернувшись вдвоем в старое пыльное одеяло, найденное в квартире, и несмотря на теплую одежду, нещадно мерзли.       — Постарайся…а я постараюсь понять. Только не засыпай, — я чувствовала его дрожь. Термоядреное пойло в термосе кончилось, костер разжечь было невозможно, артефакт уже помогал мало…       — Мне кажется, это было…перерождение. Умер тот адепт, и на его место пришел новый. Адепт истинного Монолита, не рукотворного.       — Наверное, так и было. Но я имела в виду еще и то черное нечто. Как твой организм смог его отторгнуть? И как, получается, оно смогло тебя подчинить при обращении?       Тут я ощутила, как снайпера передернуло. Неприятна была ему эта тема, но я видела, что его уже клонит в сон. Нельзя спать на холоде, вот и пыталась я его расшевелить.       — Это лучше спроси у наших химиков… Или той женщины, что рядом с тобой на фотографии, — вяло проговорил он и снова затих.       Мы сидели еще долго. Часы в ПДА показывали половину третьего ночи. До рассвета было еще далеко, нужно было дождаться подкрепления монолитовцев, чтобы выйти под шумиху из города. Адепт, возможно, и мог бы уйти сейчас в одиночку, но не далеко, поэтому мы грелись друг о друга и ближе подтащенный горячий артефакт…       — Не спи, Адепт, — несколько раз одергивала его я, чувствуя, как он начинает на меня заваливаться. Я не была ранена, да и мутация сделала все-таки мой организм немного выносливее, чем человеческий.       — Не спи, — очередной раз, когда я окликнула его — снайпер не отреагировал. Завалился на меня, роняя голову мне на плечо и окончательно теряя сознание… Я стянула перчатку, сунула руку ему под палестинку — кожа была едва теплой, а пульс на шее слабый и медленный.       — Помоги нам Зона, — тихо буркнула я.       Часы в ПДА показывали четыре часа утра…