Prefecture of vulnerability

Я уже и не помню, когда мое утро начиналось по-другому. Временами, мне действительно кажется, что уколы и пилюли, которые составляют уже восемьдесят процентов моей внутренней среды, были со мной всегда. По сути, так оно и есть. Родиться ребенком с какой-либо хронической болезнью, это как подписать себе пожизненный контракт с фармацевтическими клиниками. Вечный торчок. Причиной моей зависимости была недостаточность надпочечников. По своей природе вещь не столь страшная, но в долгосрочной перспективе именно она усадила меня в инвалидное кресло. Укол, как и обычно, практически безболезненный. Спасибо, Ора, за твою легкую руку. Предыдущая сиделка, несмотря на то, что нравилась мне больше, имела особое пристрастие оставлять синяки на моей безжизненной, сухой коже. И не то, чтобы я плохо относился к внутренним микротравмам. Нет, совсем нет. Однако пришедшие на смену моей смуглой коже витилиго не очень хорошо сочетались еще и с синяками. — Я смотрю, не мне одному теперь пятнистым ходить? — Это не ваше дело. — Конечно, это дело полиции. — Я сама виновата. — В том, что твой парень ведет себя как последний скот и бьет тебя? — Ора выглядела больной. И не так, как выглядели здешние постояльцы. У ее болезни имя Мимото Инуи. Я однажды услышал, как она его называет, и по какой-то неведомой мне причине запомнил. Он рыбак в бухте и, по ее словам, тот еще разгильдяй. Но, похоже, эта маленькая глупышка действительно считает, что любит его. А он, по всей видимости, любит бои без правил. И силы ему не занимать. Синяк с кровоподтеками, размером со спелую сливу, красуется немного левее правого глаза Оры. Челка его совершенно не скрывает. На костяшках содрана кожа, а ногти покусаны. — Хотя ты права. Это не мое дело. Отвези меня к заливу. — Вас ждут внизу. — Кто? Ответ не понадобился, ибо в эту же минуту в мою тихую обитель ворвался слишком громкий и, явно выбивающийся из общего пейзажа, здоровый Акаши. Еще одно напоминание о моей далекой жизни за пределами пансионата. По моему скромному мнению, он ни капли не изменился, только зачем-то отрастил странную несуразную бороду. Хотя ее даже бородой не назовешь. — Что у тебя за мочалка на лице? — И я рад тебя видеть. Приветлив, как и всегда. — Мы слишком часто видимся, чтобы я с тобой постоянно вежлив был. — Не переживай, сборы закончатся через неделю, и ты снова забудешь мое лицо. Не забуду. В этом и трагизм. — Чего застыли? Я сказал, что хочу на залив посмотреть. Или вы заставите инвалида самостоятельно туда ковылять? — Он всегда такой? — Нет. Большую часть времени он молчит. — Так, это только благодаря мне вы слышите его прекрасный голос? — о боги, эти петушиные заигрывания. Только не в мою смену. Хватило мне этого во времена спортивной юности. — Акаши, тебе половины сборной по легкой атлетике не хватило? Решил по персоналу пройтись? — Фу, какой ты. — Вези уже, — Ора вся покраснела от смущения и напора этого баловня. Как же просто вас девушек довести до состояния покорной лани. В этом ваша прелесть и самая большая беда, — Ора, забери меня перед ужином. До этого времени можешь заниматься своими делами. Пальцем аккуратно указываю на опухшую правую сторону лица, а после… А после этот недоказанова получает под дых за то, что пялится на мою сиделку. — Старый дед. — Жертва пубертата. Акаши управляет коляской так же плохо, как и машиной. Ну, хоть в чем-то он не идеален. Я не очень люблю предаваться воспоминаниям, но не могу этого не сделать, ведь без Акаши история моей жизни будет совершенно неполной. Даже сейчас он единственный, кроме моей семьи, кто всё еще пытается вернуть меня в привычное русло. Он, пожалуй, единственный, кто еще помнит простого парня Ким Намджуна. Когда ты долго смотришь в одну точку, то мысли, крутящие в твоей голове, материализуются. Это что-то вроде фильма, который видишь только ты. Я не уверен, что подобное развлечение никак не связано с повреждением моей нервной системы, однако визуализировать свои воспоминания приятно. Залив Вакаса, как и всегда, прекрасен. Вода так спокойна, но дна не видно. Это неудивительно, слишком уж глубоко нужно нырять, чтобы достать до песчаного дна. А песчаное ли оно? Может, там простая галька? Думаю, нет. Полагаю, такому прекрасному месту просто непозволительно иметь подобное убогое дно. Портится вся эстетика. Это место мне нравилось еще с детства, когда мы, будучи еще юношеской сборной, приезжали сюда на сборы. Почему наш тренер выбирал именно это место? Не знаю. Может, причина была в том, что тут напрочь отсутствует цивилизация, а может, в том, что его жена жила неподалеку. Кто знает. Акаши тогда был на метр с лишним меньше и на двадцать лет глупее. Собственно, как и я. В секцию я пришел на два месяца раньше Акаши Онои, и его появление в ней принесло мне девятилетнему только раздражение. Да, Акаши умел меня раздражать. Он был идеальным во всем: выше всех прыгал, лучше сходился с людьми, за ним бегали все девочки нашей спортивной школы, он быстрее бегал, да и что скрывать, на лицо этот засранец вышел. И, бьюсь об заклад, если бы волей судьбы нас не разделили на разные дистанции в беге, наша дружба бы и не началась. Слишком нам обоим нравилась победа. Акаши любит бегать. Не так, как я. Я люблю чувствовать скорость, люблю кожей ощущать эти десятки секунд в коротких забегах. Онои же доставляют удовольствие длинные дистанции. Чувствовать землю под ногами и ощущать легкий ветер в волосах. Он никогда не любил спешить, но всегда приходил первым. Пожалуй, из всей нашей спортивной школы тогда было не найти двух более талантливых детей. На своем таланте мы и подружились. Нас не особо любили сверстники, и нам ничего не оставалось, кроме как жить в своем мире. С ним мы пробовали первые сигареты и алкоголь. Пропускали уроки и бежали на тренировки. Да, что тут скрывать, мы даже близняшек из сборной по гимнастике в один день получили. Хороший был день. Две золотые в спринте и марафоне. Небо, помню, было особенно яркое, необычно лазурное. Мне всегда нравилось наблюдать за небом, в то время, как Акаши больше привлекала земля. Он говорил, что небо — мертвое, холодное, и жизни там нет, а земля тёплая и родная. Насчет птиц и насекомых в небе он и слушать не хотел. Чурбан необразованный. Так и ругались по три раза на дню. И в мой последний день старой жизни Акаши был рядом. Он уже пробежал свою дистанцию и мокрый с медалью пришел поддержать меня. Этот придурок орал на трибунах, хотя знает, что шум я не люблю. Он всегда был таким: громким, не по возрасту взбалмошным. Я знал, что приду первым, ведь это было нашей традицией. Две медали. Спринт и марафон. Два победителя. Нет. Один. Лицо Акаши — первое, что я увидел, когда открыл глаза на дорожке после падения. Первым он был и в палате, когда я пришел в себя после наркоза. Его лицо раздражало. Он всегда умел меня раздражать. Именно семья Онои пытались поставить меня на ноги, но чудес, как выяснилось, не случается. Акаши стал тем, кто принял на себя большую часть моей ненависти. В него летели стулья и вазы, но страшнее были слова. Я знаю, даже если он никогда мне не напомнит о тех временах, я сам знаю, что сказал, и как это было неправильно. Из-за меня он чуть не оставил сборную, и если бы такое действительно произошло, боюсь, я бы никогда себе этого не простил. Сейчас он бегает не только за себя, он бегает за нас двоих. Его ноги здоровы, а взгляд все также ярок. Его не потрепали годы, в отличие от меня. Он живет. И сейчас, когда южный ветер играет с нашими сухими от солнца и хлорки волосами, я понимаю, о чем ты говорила, Исикава Эйко. О здоровой жизни без ненависти к себе и к миру? Значит, я был долгое время мертв. Акаши, возможно я был как-то самое холодное небо. А теперь во мне летают птицы, ведь пришла весна. — Когда вернешься, Нам? — Я уже говорил, что не вернусь. — Все ждут тебя. — Если хотят видеть — куда приезжать знают, — Акаши садится по-турецки на траву, закусывая зубами колосок. Всякую заразу в рот тащит, как и всегда, — они не приедут, я знаю. — И я их не виню. — И я тоже, как видишь, — в воздухе появляется тонкая полоска дыма, а за ней вторая. Нам нельзя курить по разным причинам: он — спортсмен, я –больной, но нарушаем мы этот запрет с единым замыслом — мы просто любим курить. Все очень просто. Делаю очередную затяжку. — Смотри, какая штука. Я не могу их осуждать, потому что для меня выход из этого пансионата означает примерно тоже, что и для них приход сюда. Мы теряем привычную среду обитания. Больные должны оставаться с больным, пока не станут здоровыми, и наоборот. Когда такой порядок вещей нарушается, дискомфорт испытывают все. — Я говорил с твоим отцом, твоему здоровью уже ничего не угрожает. Так, чего ты боишься? — Почему ты думаешь, что я боюсь чего-то? — Потому что тебя сюда силком было не загнать, а теперь я не могу забрать лучшего друга домой. Что за бред, Нам? — То-то и оно. Вы выкинули меня из привычной среды тогда, засунув меня в место, где людям один путь. К Создателю, — снова закуриваю и чувствую, что Акаши начинает закипать, — и теперь снова хотите проделать ту же херню. Вам не приходило в голову, что мне здесь просто нравится? И я не ухожу отсюда не потому, что боюсь, а потому что в этом месте мне хорошо. — Я знаю тебя. Тебе не может быть хорошо в таком месте. — Акаши, я умственно отсталый? — Чего? — Ответь на вопрос. — Нет. — Хорошо. Может я психически нестабильный или же вовсе недееспособный? — Нет. — Так, почему же вы все так отчаянно рветесь доказать, что знаете, как мне будет лучше. Вы истиной в последней инстанции заделались? — Думаю, я просто отчаянно хочу, чтобы все стало как раньше. — А как раньше никогда не будет, верно? — Да. — Мне здесь хорошо, Акаши. Здесь тихо и спокойно, небо над заливом посмотри какое красивое. Я не чувствую здесь себя покинутым и ненужным. Не чувствую своей ущербности перед миром. Я не могу и не хочу больше винить мир и тебя, в частности, за то, что больше не могу чувствовать траву ногами. И в этом месте мне легче переносить эту, так называемую, утрату. — Я понял тебя. — Рад был увидеться. А теперь шуруй к жене и двум своим пацанам. А то еще полчаса и от тебя будет больницей вонять. — Я навещу тебя перед отъездом, брат. — Не сомневаюсь, — пожалуй, Акаши такие расставания даются тяжелее, чем мне. У меня даже есть стойкое ощущение, что мой паралич он воспринимает болезненней меня самого. Он всегда был таким. Добрым и эмоциональным. Всегда старался всем помочь и позаботиться о каждом. За это его все и любят. Я закрываю глаза и представляю, как касаюсь травы, представляю свои ощущения. Выкорчёвываю их из памяти. Это было давно: холодная роса на земле и небольшие камушки, о которые, если быть неосторожным, можно легко повредить ногу. Я вспоминаю, как мы прыгали с горы в воду, как она окутывала меня прохладой. Воспоминания волнуют меня. Уносят куда-то в далекое прошлое. — Ора, я же сказал, до ужина меня не трогать. — А она и не трогает тебя, не немой, — Исикава Эйко. Если бы я боялся смерти, начал бы вырываться из твоих цепких ручек, которые катили мою коляску в неизвестном направлении. — Куда мы? — Хочу тебя с обрыва Вакаса скинуть. Рожа твоя не нравится. — Вот и чудно. Как раз хотел искупаться. — Я смотрю, ты вообще бесстрашный. — А есть что-то хуже твоей ночной выходки? — А, за это прости меня. Я не со зла, просто не люблю, когда что-то идет не так, как я задумала, — коляска остановилась под большой ивой, и свет от солнца скрылся за ее раскидистой кроной. Маленькие лучи касались моего лица и лица Исикава Эйко. В этом свете она была особенно миловидна. На красавицу, конечно, была похожа мало, но смотрел я на нее с приятным благоговением, — А кто это был? Парень с тобой? — Друг. — Близкий? — Да? — Что хотел? — Забрать меня отсюда. — А ты? — А я сказал, что не уйду из этого пансионата, пока Исикава Эйко не узнает мое имя. — Обещаешь? — я явно растерял чувство юмора за эти года забвения. И сейчас моя шутка вызвала у Исикава Эйко непонятную для меня реакцию. Ее глаза почему-то начали слезиться, а взгляд потупился куда-то мимо меня. А словно задумалась о чем-то очень важном, мне недоступном. — Для тебя это важно? — Если скажу да, останешься? — Останусь, — она машет головой в ответ и лезет в небольшой рюкзак маленькими ручками, — держи. — Дэниел Киз? — Ты любишь читать один, я — тоже. Ты читаешь один в коляске, а я на траве. Мы — одни. Читай. — Странный выбор книги. — Я нравится такие история. Думаю, ты оценишь. — Мне нравятся такие истории. — Что? — Прости, я не то, что бы филолог, но ты ошиблась в построении предложения, а я люблю, когда говорят красиво. Я знал о том, что люди не любят, когда их исправляют, но Исикава Эйко стала, в прямом смысле слова, чернее тучи. И в её глазах на секунду промелькнуло отнюдь не раздражение, это был страх. Я уверен. Мне известно, как выглядит страх в глазах людей. — Извини, не хотел тебя обидеть. — Просто читай.