Prefecture of vulnerability

      Докучливый и ужасно раздражающий звук часов — пожалуй, мое первое воспоминание об этом месте. Деревянное потрескавшееся обрамление навевало тоску и нечто похожее на печаль об утерянном. Во всем пансионе ни у кого не было часов, но кабинет Ясуо Сато был исключением. Он как-то обмолвился, что эти часы олицетворяют всех постояльцев пансиона. Аргументировал он это заявление максимально просто: мы такие же изувеченные и убитые временем, как и эти часы. И наши близкие уже давно бы хотели выкинуть этот никому не нужный и не приносящий пользы хлам, а мы все идем и идем, не прекращая показывать точное время. Не ломаемся и не ломаемся. И выкинуть жалко — ведь не до конца поломанные, и поставить негде. Вот и стоим мы между двух миров: никому не нужные, но еще не доломанные.       Возможно, я бы обиделся на подобного рода заявления, если бы не сравнивал сам себя с табуреткой без ножек. Этот факт, не будет лишним отметить, очень веселил господина Сато. Она вообще был человеком с интересным чувством юмора. В первую нашу встречу он смеялся до слез, судорожно повторяя: «Вот и встретились табуретка и гнилая бочка». В тот день я понял, что господин Сато наделен не только прекрасным чувством юмора, но и тонким восприятием самоиронии. Гнилая бочка… Он действительно был похож на подобного рода сооружение: выступающее на добрых сантиметров пятнадцать брюхо, на котором еле застегивалась мятая рубашка зеленоватого оттенка. Крупное заплывшее щеками лицо без четких очертаний и границ переходящее в некое подобие шеи. Хотя эту самую шею возможно было разглядеть только в том случае, если доктор откидывался на своем кресле назад. В такие моменты оно особенно жалостливо скрипело и покачивалось. Господин Сато был одного возраста с моим отцом, но выглядел в разы хуже: проплешины на голове и уставший, но от того не умаляющий его мудрости взгляд. Пальцы его были похожи на сардельки, да и передвигался он с незавидной, даже для меня — колясочника, скоростью. Однако, несмотря на всю внешнюю несуразность и, я бы даже сказал, некий отталкивающий образ сального толстяка, господин Сато был поистине интересным врачом. Если можно так выразиться.       На стене в кабинете было не так много дипломов и наград. Это меня всегда немного смущало, точнее, этот факт разрушал мою теорию о поголовном тщеславии и самолюбовании у всех врачей. Согласно этой теории, человек имеющий адекватное восприятие себя в мире никогда не пойдет работать в сферу здравоохранение. Такие люди либо имеют явную психологию «страдальца» и им нужна вечная жалость со стороны окружающих, либо же наоборот дикая, граничащая с маниакальной, нужна в чувстве собственного превосходства и важности для этого мира. Люди не помогают друг другу просто так, я убежден в этом. За каждым хорошим поступком скрывается личная мотивация: начинающаяся от простой галочки в топ-листе кармы, заканчивая канонизированием. Именно поэтому меня жутко напрягали этот диплом об окончании Токийского университета и дурацкая, совершенно безвкусная награда за третье место в региональном чемпионате по боулингу за восемьдесят второй год. — Пожалуй, ты мой любимый пациент за все пятнадцать лет здесь. — С чего такая милость? — Я столько книг прочитал благодаря твоем молчание — жена в восторге. — Рад способствовать вашей семейной идиллии.       Ясуо Сато снова уткнулся в очередной романчик какого-то американского автора. Такое мероприятие мы проходим трижды в неделю на протяжении пяти лет. Я прихожу (приезжаю) и рассматриваю стену, порой приношу чего-нибудь пожевать, а Ясуо читает новое чудо публицистики. Моя карта с рекомендациями от психиатра — всегда идеальна, а мы оба довольны. Порой, конечно, я задаю ему определенные вопросы, как и он мне. Но это скорее продиктовано личным интересом, нежели медицинским. Так, например, я узнал, что у господина Сато восемь детей: семь мальчиков и последняя девочка. А его жена плохо умеет читать; она выросла в деревне, недалеко от Фукуи, и ее образованием не особо много занимались. Но доктор говорит, что это даже к лучшему. Говорит, что ее необразованность и есть та самая причина, почему они никогда не разведутся. Видите ли, въедливость и отсутствие любого интереса к жизни есть болезнь городским дам, коих ничем не удивишь, а Сумико — другая. Ей травинку под микроскопом покажи, так она еще месяц восхищаться будет. Простодушие и глупость — не крест по жизни, если тебя любят, а господин Сато любит свою жену, пожалуй, сильнее, чем стоило бы. — Господин Сато? — Минуту… — Ясуо выставил свой неказистый палец передо мной, но буквально через мгновение, со свойственной ему театральностью захлопнул книжонку, — Чудесная книга! Порой мудреная, но поистине чудесная, Намджун. — Ага, ясно. — Так, что ты хотел? Ты редко заводишь со мной разговор первым. — Мне вот что интересно, вы в этом месте по собственному желанию или от безысходности? — Я лечу людей, какая разница, где этим заниматься, мой друг. — А все же.       Я не сказал бы, что Сато сильно напрягся от моего вопроса, но все же некий холод почувствовать мне пришлось. Он попытался встать с кресла, видимо, для того, чтобы положить книгу обратно в шкаф, но вышло у него это не с первого раза. Я же смиренно выжидал, когда он начнет свой рассказ. Однако даже после длительного хождения по кабинету, любования видом из окна и пары тяжелых вдохов он со мной не заговорил. Сато продолжал пялиться на свой диплом, а я продолжал пялится на Сато. В итоге, мне просто надоела эта молчанка, и я, преисполненный разочарованием, продолжил отрывать мелкие резиновые частички от колес на своей каталке. — Ты же бывал в Токио? — Я не особо понимал для чего был этот наводящий вопрос, но положительно кивнул в ответ. Ведь в Токио мне действительно приходилось быть и не раз; моя мама родилась и выросла в этом городе, поэтому я проводил там дня по три на весенних каникулах. — Я родился в этом городе. Если честно, сумасшедшее и потерявшееся под перекрестным огнем цивилизационных нужд место. Токио — отвратительный мегаполис и, как бы это по-старчески не звучало, раньше мне там нравилось больше. — То есть, вам просто город не нравился? — Скорее, я не нравился этому городу. — В каком смысле? — Ох, Намджун, ты еще так молод и, несмотря на то, что пережил много страданий, — в этот момент он, конечно же, не поленился дотронуться до моих порядком исхудавших конечностей, — еще многого не понимаешь. — Мне через месяц тридцать лет. Чего я еще должен узнать об этой жизни? — Спорт отнял у тебя, на вскидку, лет пятнадцать в отношении понимания жизни и ее процессов. Таким образом, тебя сейчас около шестнадцати. Юношеский максимализм, бунтарство и дурость. — Из колясочника — плохой революционер, доктор. — Это ты зря. Ты не подумай, я не хочу умалить твои умственные способности, но долгое время тебя выращивали в инкубаторским условиях. Тебя привозили на соревнования и тренировки и отвозили, давали еду по расписанию, да, собственно говоря, тебе жить давали исключительно по расписанию. И если в твоем сознании и возникало некое желание пойти против системы, то оно тут же на корню глушилось, полагаю, тем, что тренировка в пять утра и надо бы хорошенько поспать. И единственной твой задачей было тренироваться и выигрывать. Так? — Вы очень шаблонно мыслите по отношению к жизни спортсмена. — Ответь мне на вопрос: так это или нет? — В целом, да, но есть некоторые… — Вот и весь вопрос, Намджун. С первыми пинком от взрослой жизни ты столкнулся, когда тебя поломали. Вот тогда то ты открыл свои глаза. Но эта встряска продлилась не долго — тебя запихнули сюда: и понеслось по новой. Жизнь по расписанию, кормежка с ложки, — все, что составляет для тебя привычный образ жизни, только теперь ты не бегаешь и не выигрываешь. Полагаю, это и есть причина, по которой ты никогда не покинешь это место. — Потому что я люблю жить по расписанию? Да ладно вам, док, так живет девяносто процентов японцев. — Нет, Намджун, ты просто все еще не отпустил свою прошлую жизнь. И вряд ли когда-нибудь отпустишь. Тебе просто это не нужно. Ты не отпустишь прошлую жизнь, потому что тебя не научили, как жить в новой. Будь я твоим лечащим врачом или опекуном, то не в санаторий бы тебя отправил, а в какую-нибудь деревню. Коз пасти. От тебя бы хоть какая-то польза была. Да и восстановился бы ты быстрее. Работа, она, знаешь, делает из обезьяны человека. — Толку от меня в деревне было бы мало, док. Сами же видите. — Хватит тут передо мной театр одного инвалида устраивать. Я твой психолог и, как бы ты не хотел этого признавать, я знаю тебя слишком хорошо, чтобы поверить в твою недееспособность. Я не виню тебя в том, что ты хочешь оставаться здесь, но мне до одури обидно, что ты, Ким Намджун, умный парень, даже не пытаешься понять мир за пределами этого пансионата и твоего тренировочного центра. Ты просто закрылся в коконе, где тепло и хорошо. И умрешь ты там, где тепло и хорошо, потому что хочешь этого.       У господина Сато редко случались такие приступы нравоучений, но, когда подобное происходило, то чувство было не из приятных. И сегодняшний случай не стал исключением. Первая особенность Ясуо в том, что он не подбирает слова и не пытается смягчить правду. Он находит самые больные точки и выкорчевывает их как гнилой нарыв. С особым пристрастием. Ты будешь орать и вырываться, а он все равно продолжит давить, пока вся эта гниль из тебя не выйдет. Приемы других пациентов я не видел, да и поболтать об этом мало с кем можно было, но, складывалось впечатление, что со мной господин Сато особенно суров. Каждый раз, наблюдая за ним в таких разговорах, я видел своего отца. За единственным исключением — Сато никогда не использовал кулаки. — Так вот, думаю, если бы я не уехал из Токио, этот город сожрал бы меня. — Вторая особенность — мастерски умелая смена темы. Пока я обмозговывал все, что он мне сказал, Сато уже успел обратно приземлится на свое ноющее кресло и закурить. Его голос тональности не изменил, но лицо стало более расслабленным. Ясуо и мне предложил сигаретку, зная о моем тайном пристрастии, но я решил, что это плохая идея, учитывая физиотерапию, которая ждет меня уже через двадцать четыре минуты. — Я ведь сам не очень то и хороший человек, Ким Намджун. Не в том плане, что я убивал людей и воровал у бедняков. Я просто как личность не очень. Не сказал бы, что в моей истории есть нечто исключительное, нет, напротив, я — обычный заурядный человек из мегаполиса. — Который переехал на отшиб мира. Но для чего? — Помимо того, что Сато был действительно стоящим врачом, он также являлся неплохим рассказчиком. Он даже из совершенно занудной истории мог сделать захватывающее представление. Держу пари, если бы он не пошел в медицинский, из него вышел бы отличный комик или поэт. — Помнишь ты мне рассказывал про свою теорию о врачах? — Естественно. — Я не сказал тебе этого тогда, но, если честно, ты близок к истине настолько, насколько это возможно. — То есть все врачи — меркантильные, самовлюбленные, эгоцентричные феи в белых халатах? — Утрированно, но верно. — Продолжайте. — Медицина всегда заставляет тебя хотеть большего. Это своего рода наркотик, только в профессиональной сфере. Сначала ты хочешь превратиться из студента в интерна, после в настоящего врача, потом в главного врача и обязательно со своей практикой. А с растущими желаниями растет и вспомогательные нужды. И тебе недостаточно просто быть врачом. Тебе нужна машина получше, квартира побольше, а в идеале — дом. Ты хочешь все, что может хоть как-то повысить твой статус в обществе. Любой атрибут, который докажет денежным мешкам, что ты не просто оборванец из пригорода, а настоящий врач. Вот только настоящий врач — это не побрякушки в новой машине. Но понял я это поздновато. — Что произошло? — Я отменил сеанс пациента, чтобы забрать свою новенькую AUDI из салона. — И что? — И он спрыгнул с моста, — Сато, до этого неугомонно теребивший металлическую зажигалку, резко ее захлопнул. В пепельнице я уже насчитал три сигареты, и четвертая уже направлялась к нему в рот, ведомая дрожащими руками, — У парня была жуткая депрессия, он был социальников, по программе от министерства. Детдомовский и, соответственно, денег я за него не получал. Он шел на поправку, и я подумал, что отмена одного сеанса никому не повредит. — Но все пошло не по плану? — С самого утра. Он звонил мне раз пятнадцать, но, если говорить совсем откровенно, мне было плевать. Меня ждали новая машина и красивая девушка дома. Я не ответил ни на один звонок. А вечером, буквально через пару минут, как кончил, я узнал, что парнишка сбросился. Позвонили из полиции, подумали, что я его опекун. Самое удивительное, что я не чувствовал вины. Совершенно ничего не ощущал до того момента, как в морге из целлофана показалось его лицо. — Вам стало страшно? — Да. Но только по одной причине. Я боялся, что моя девушка перестала принимать таблетки и, кончив в нее, я подписал себе приговор. Не понимаю, почему я думал о таком, когда смотрел на его труп. Наверное, по той причине, что для этого паренька я, возможно, был единственным близким человеком. И если я подвел простого пациента, то, как мне быть отцом. Странные мысли.       Непроизвольно я представил себя на месте этого парня. Что бы я чувствовал в подобной ситуации? Один против всего мира, а именно так характеризует его Сато. Наверное, я бы счел Ясуо предателем, и будучи человеком с говенненьким характером, еще бы написал ему прощальное сообщение, в котором обвинил бы его во всех своих бедах. Но если парень этого не сделал, значит, не винил доктора? Может, он действительно был болен и просто не смог справится с навалившимся стрессом самостоятельно. — Полицейские отдали мне его телефон и все, что было у парня с собой. Они не стали даже дожидаться органов социальной опеки, насколько я помню, потому что в тот день был ряд автоаварий, и в морге просто не было место. Я оплатил кремацию и был с ним на пути в загробный мир. Но каждый раз я задаю себе один и тот же вопрос: а оно ему надо было? Я был нужен ему, когда он стоял на этом мосту, когда решил спрыгнуть. А сейчас-то я ему на кой-черт? — Вы, возможно, были единственным человеком, которому было просто не плевать. Я не оправдываю вас и, если честно, вы поступили с ним как кусок дерьма, но, как по мне, лучшу отправиться к смерти хотя бы с простым знакомым, чем одному. В том морге вы были единственным, кто видел в парне не очередного суицидника, а человека. Для полицейских он всего лишь еще один из миллиона, они даже его имени не узнали бы без вас. Думаю, за это он вам благодарен. — Но я мог сделать куда больше. — Могли бы. И полагаю, за это будете себя изводить до конца своих дней. И это, по моему мнению, достойное наказание. Но именно в тот момент, когда его труп сжигали, он мог быть один, таким же одиноким, каким был всю свою жизнь. Но не был. И это ваша заслуга. Сато как-то нервно улыбнулся, медленно поворачиваясь на кресле в сторону награды по боулингу. Я слышал, как разгорается табак в его трубке. Это успокаивало. — Господин Сато? — Да. — Как звали парня? — Сабуро Такахаси. — Имена ваших первых сыновей ведь Сабуро и Такахаси? — Да. — Ким намджун, вам пора на физиотерапию, — Ора часто появлялась в неподходящий момент, но сегодня она превзошла себя. Достаточно громко постучав в кабинет, она, не дождавшись разрешения, зашла. Поклонившись господину Сато, который, к слову, даже не повернулся в ее сторону, она забрала меня из кабинета и в полной тишине повезла в кабинет для физио.       Мы часто разговаривали с доком по душам, но он редко заходил так далеко в прошлое. Сегодня я будто заново познакомился с этим человеком. Он всегда казался мне добрее, чем этот мир мог бы позволить быть. И даже с его некими проблемами в отношении тактичности, я всегда полагал, что Сато современная интерпретация святого. Искаженная и модернизированная версия того, как мог бы выглядеть любой из великих мучеников. У меня буквально сдвинулся парадигм. И не от того, что он разочаровал меня, как человек и как врач. Нет. Скорее от того, что мне вдруг стало невероятно, просто чертовски, обидно. Нет, даже не обидно, смешно, от осознания факта своей глупости. Я действительно не вижу ничего дальше своего носа. Я поймал себя на мысли, что мне бы хотелось прожить подобные моменты, чтобы понять, на что я способен. Я не могу осуждать Сато, по той простой причине, что не был на его месте. Самым сложным решением в моей жизни было решение о цвете треников. Оставил бы я своего пациента или же покупка машины была более важной? Вопрос морали такой скользкий. Он лишь кажется простым, как теорема Виета, но достаточно забыть один, казалось бы, незначительный минус, и тест завален. Весь моралитет катится к чертям, когда дело касается выбора между тем, что правильно в понимании общества и тем, чего хочешь именно ты. Человек всегда ставит себя на первое место. Спаси сначала себя, а потом ближнего. Иначе будет два трупа.       За своими размышлениями я не особо придал значения суматохе, которая творилась в холле. И только после того, как Ора остановила коляску, я без особого интереса стал наблюдать за тем, как очередную психованную пытались оставить в пансионате. — Намджун, вы таким же были. — Правда что ли? — Ага. Но эта хоть просто орет, а вы санитаров крыли так, что уши вяли. — Не так уж сильно я и ругался, — Ора засмеялась и положила свою маленькую ладошку мне на плечо. Это, пожалуй, первый раз, когда она переступает черту субординации и собственной неконтактности. Но стоило мне в ответ улыбнуться и посмотреть на нее, как тут же вернулась холодная и профессиональная сестра- сиделка. — Простите, Намджун. — Да, ничего. — Едем? — Ора, это новенькая? — А? Нет. Вы не узнали ее? Это же та девочка, с которой вы в библиотеке пропадаете вечерами. Исикава Эйко, кажется. — Исикава? — Нет. Не может быть. Я стал пристально вглядываться в это тело, которое уже было привязано ремнями к каталке. Она брыкалась и скалилась, от чего я просто был не в состоянии узнать вечно меланхоличную девчонку. Рядом с ней, помимо санитаров, стояли еще несколько человек. Предполагаю, что это родители, ибо женщина, стоявшая ближе всех к Исикава Эйко была как две капли воды с девочкой.       Только сейчас до меня дошло, что я не видел Исикава Эйко уже порядком двух недель. Такое бывает в этом пансионате, люди просто уходят, и в этом нет ничего необычного. Наверное, поэтому я не придал особого значения ее исчезновению. Вот только теперь возвращение Исикава Эйко стало причиной огромной кучи вопросов, которые пчелиным роем крутились в моей голове. — Мы можем подъехать ближе? — Не думаю, что это уместно. — Ора, подъедь ближе. — Я, конечно, пациент, но еще я фактический работодатель Оры, так что пользуюсь я своим положением умело. Мое приближение заметили возможные родители Исикава Эйко; к своей возможной дочери они меня, конечно же, не пустили. — Вы кто? — Извините, что беспокою. Я — Ким Намджун, если можно так выразиться, друг Исикава Эйко. Решил поприветствовать. — Не видишь, она сейчас не в состоянии? — Ее мать была явно не настроена на положительный лад. Испарина на виске прототипа Исикава Эйко выглядело в той же мере усталой, в какой была озлобленной. — Момока, успокойся. Это друг Эйко, не нужно грубить, — предположительно отец Исикава Эйко показался мне очень мягким человеком, я точно менее напряженным, чем его жена. Он был почти на голову ниже матери Исикава Эйко, и дело было не в ее высоченных каблуках. Первое, что бросалось в глаза — это густые брови мужчины, после я подметил, что его кожа очень тонкая; она буквально свисала, не имея никакой упругость. Отец Исикава Эйко был худощавым, но не выглядел болезненным, скорее, он был в неплохой физической форме. На вид ему было лет сорок, но из-за сильно разросшихся морщин, это утверждение не точное, — Я — Исикава Тейджо. Это моя жена — Исикава Рин. Вы знаете нашу Эйко? — Не очень близко. Мы часто читали вместе в библиотеки пансионата. — Я разговаривал с господином Тейджо, но взгляд мой периодически соскальзывал на рычащую Эйко. Наверное, это было невежливо с моей стороны, но я никак не мог укротить свое любопытство. — Сейчас Эйко не очень хорошо себя чувствует, не могли бы вы прийти в другой раз? — Да, конечно, простите меня. Господин Исикава одобрительно похлопал меня по плечу, после чего Ора откатила меня с пути. На Исикаву Эйко, по всей видимости, уже подействовали успокоительные, и ее взгляд потупился. — Исикава Эйко, здравствуй… — Ты, нахер, еще кто такой? — Это не Исикава Эйко. Это не ее глаза и не ее голос. Эту девушку я не знаю. И по всей видимости, она не знает меня.