Prefecture of vulnerability

— Будь ты моим студентом еще во времена преподавательской практики, я бы тебя ненавидел, Ким Намджун, — Господин Сато сдувает пыль с одной из книг в кожаном переплете, которая, по всей видимости, в руки его попадала еще в прошлой жизни. — Думаю, все было бы наоборот. — Терпеть не могу заучек, — Ясуо почесывает проплешину на макушке и тяжело вздыхает, чем сильно мешает моему чтению, — ты же понимаешь, что я не обязан этого делать? — Тогда, почему делаете? — Действительно, почему… Сато щурится, и его без того маленькие свиные глазки приобретают форму полумесяца. Он снова усаживается в свое кресло, которое жалобно скрипит под ним и буквально молит о пощаде. Интересно, как при всей грузности и неопрятности этот человек умудрился заделать, без трех человек, полноценную футбольную команду. Если учесть, что четырем его младшим нет еще и шести, а в пансионате я нахожусь за малым пять лет, то рассчитывать на его заходы «по молодости» не приходится. — Намджун, ты же осознаешь, что книги по психологии не помогут тебе? — Почему вы так считаете? — Я в очередной раз оглядываю строчки о восстановительных процессах морального состояния больных в период рецидивов, но никак не могу вникнуть в суть из-за постоянного вмешательства Сато в мою процедуру восприятия информации, — разве вы, как практикующий специалист, не должны поддерживать мое стремление в постижении вашей науки? — Этим ты Исикаве Эйко не поможешь, — Ясуо постукивает своей металлической ручкой по столу, а кажется, будто по моей голове. Как и сказал господин Сабуро, все в пансионате были осведомлены о моих действиях, что, честно говоря, достаточно осложнило мне жизнь. Ведь теперь я из простого больного, еще одного из многих, превратился в центр неоправданного внимания. Пусть и скрытого. Теперь буквально каждый: будь то врач или самая неряшливая сиделка считал своим долгом уделить мне хотя бы минуту своего драгоценного времени. Конечно же, все это внимание было связано непосредственно с племянницей управляющего. Вопросы о ее состоянии, о ее жизни, да даже о том, как она в туалет сходила стали моими главными спутниками. И теперь то я понимаю, почему Исикава так строится своего диагноза. С такой гиперопекой и тотальным контролем даже здоровый себя больным почувствует. Господин Сабуро перегибает, и если я испытываю на себе только часть его власти и явно гипетрофированного желания помочь, то мне страшно подумать, как жила Исикава. В голове сразу всплывают мысли, что даже ходить в туалет племяннице этого отчаянного мужчины приходилось под присмотром оравы врачей, которые каждую каплю ее органической жидкости на анализы забирали. Так, похоже утрирую уже я. Но мне можно, я с мензуркой и центрифугой за ней по пансионату бегать не собираюсь. Слишком много чести. Однако удивительно, что с человеком может сделать чувство беспомощности. Ведь по рассказам родителей господин Сабуро является не последним человеком в Токио и имеет репутацию принципиального и твердого бизнесмена. Однако в этом месте он не кажется мне таким. В тот момент, когда он просил меня о помощи, Иноши-сан казался самым уязвимым человеком во всей Японии. Он мечется из последних сил, как потерянный ребенок, лишь бы сделал хоть что-то. Доказать себе и окружающим, что не все потеряно, и он может справиться со сложившимися обстоятельствами. Вот только эта имитация деятельности имеет нулевой коэффициент полезности. — Господин Сато, как помочь тому, кому помочь нельзя? — Я все же решаю отложить книгу в сторону, поняв, что продуктивно почитать мне вряд ли предоставится возможность. — А тебя разве просили помочь? — Ну, вроде бы… — Намджун, не бери на себя больше, чем от тебя требуется, — Сато несколько раз пытается застегнуть пуговицу на воротнике, но после нескольких попыток, его сальные пальцы в соскальзывают с мелкого пластика, и эту затею он решает отложить, — Тебе сказали просто быть рядом и сделать ее жизнь более-менее сносной. Помощью пусть занимаются врачи. — Но я и читаю ваши эти инструкции по ребрендигу поломанных людей для того, чтобы понять, как вообще вести себя. Я совершенно не понимаю, что я должен делать? — Ребрендинг поломанных людей… Интересно, — Ясуо заливается смехом на громком басе. Смеется на вдохе, от чего это больше похоже на гусиный крик. Это зрелище и у меня вызывает улыбку, однако вопрос мой все также остается без ответа, — Намджун, а что ты делал до этого? — Судя по вашим книжкам, ничего правильного. — А все же? — Ну, не знаю. Мы всего то пару раз виделись, и инициатором диалога всегда была она. Я особо ничего не делал, даже, можно сказать, игнорировал ее, в какой-то степени. — А она? — Исикава, знаете, она из таких людей, которые и сами по себе неплохо живут. Ей похоже только мое присутствие и нужно, просто в качестве серванта или стула. — Ну, на фешенебельный стул ты не тянешь, но на табуреткой с худенькими ножками вполне. — А смеяться над инвалидами вас тоже в этих книжках учили? Я что-то не дошел до этой главы. — Этому только с опытом приходит, сынок, — Сато медленно, опираясь одной рукой на дубовый стол, встает с кресла и подходит к окну, чтобы открыть его. Он все еще улыбается, и я не могу не отметить, что его шутка, действительно хороша. Надо же, хоть один человек не трясется передо мной и моей коляской из-за неправильно подобранного слова, — Будешь? — сигаретная пачка мелькает перед моим носом, и я отчетливо чувствую запах хорошего табака. — Буду. — Горячий воздух быстро наполняет легкие. Чувство приятное, даже очень. Мне всегда нравилось курить: медленно и в затяг. Не больше одной сигареты в неделю — правило. И после нее всегда нужно пить чашечку зеленого чая, желательно с жасмином. Не знаю, можно ли это назвать зависимостью, но, наверное, можно. — Помню, когда у меня только появился витилиго, — снова крепко затягиваюсь и медленно выдыхаю наверх полный воздушный объем легких, — одна из сиделок в пансионате пошутила, что я похож на айрширскую корову, ту, что в пятнах вся, — Сато от смеха немного прыснул слюной в рукав рубашки, — да-да, Господин Сато, но тогда мне не показалось это сравнение смешным. Я вышел, чтобы ответить ей: скорее не от злости, а из-за обиды. Но увидев ее глаза, полные стыда, да, наверное, даже, ужаса, я понял, что лучше просто посмеяться. Это я, кстати, и сделал. — А это санитарка? — Она расплакалась и стала просить прощения за свой длинный язык. Очень громко что-то лепетала, а я и половины не услышал. Все думал, как меняется отношение человека к своим же словам, стоит ему лишь оказаться в обществе личности, которая эти слова осудить может. — Она просто побоялась обидеть тебя. — Но она уже обидела. Она уже произнесла то, что казалось ей юмористичным. Только сделала она это в обществе тех, кто ее поддержал. А стоило ей оказаться в условиях, где ее мысль могут осудить, так настал момент осознания. Интересно. — Ты хочешь сказать, я обидел тебя? — Нет. Мне интересно, почему вы, как и другие сотрудники этого пансионата, не падаете ниц перед больными? — А с чего ты взял, что не падаю? — Сато тушит свою сигарету о подоконник и выкидывает окурок в окно, что проделывает и с моей сигаретой, — Намджун, у меня около пятидесяти пациентов, и поверь мне, не каждый из них относится к своему положению так, как это делаешь ты. Знаешь, кого-то нужно и по голове погладить, и к груди прижать, сказать, какой он уникальный. — То есть это я такой чурбан бесчувственный? — Помнишь, я говорил тебе, что ты мой любимый пациент? — Конечно. Это потому что во время наших сеансов вы книжки читаете, — Сато собирает все издания, что по доброте душевной дал мне на изучение, — но, видимо, это еще и потому, что я бесчувственный. — Ты не бесчувственный, Намджун, — Ясуо раскатывается по столу тестом, как только его бедро, или то, что под массивным слоем жира от него осталось, касается края стола, — ты относишься к своей болезни так, как мне бы хотелось, чтобы относились все пациенты. — С юмором? — С принятием. Когда мне показали твою карту, я подумал, что ко мне придет очередной молодой паренек с синдромом, как я это называю, избранности. Но пришел ты: молчаливый, весь в себе, не особо приветливый парень. Помнишь, как ты первое время на любое мое слово давал одну и ту же реакцию — неприкрытую агрессию. Прощупывать тебя было интересно. И вот сейчас, через столько лет ты сидишь у меня в кабинете, куришь со мной и смеешься над тем, что я называю тебя табуреткой. Это дорогого стоит, Намджун. — Ну, а что мне каждый день плакать в подушку из-за того, что меня поломали? — Вот! Тут то и оно! — Ясуо вскакивает со своего насиженного место и трясет перед моим лицом своим толстым пальцем, при этом восторгаясь, словно малое дитя, — С твоим, я бы сказал, не самым распространенным диагнозом, ты бы мог приходить и ныть мне каждый день о том, как тебя все не понимают, какой ты несчастный, а я бы говорил, что все это правда, что вот такая вот судьба, и забирает она только лучших. И ты бы мне верил, убеждая себя в своей уникальности все больше и больше. И в данном случае это был бы наилучший подход к тебе. — У вас что и такие убогие есть? — Они не убогие, Намджун, — Сато становится серьезным, и я понимаю, что, наверное, не стоило мне так выражаться, — каждый справляется с этой бедой по-разному. И к чему же я всю эту демагогию развел. Все эти книжицы, методички, инструкции — универсальная чушь для тех, кто считает, что помогать людям можно просто тем, что ты заучил теорию и сдал ее на отлично на экзамене. Человек, который так считает, никогда не поможет своему пациенту, никогда не разберется, что творится у него здесь, — Ясуо тычет своими пальцами мне в лоб и продолжает, — ты можешь выучить миллион формул, знать наизусть каждое лекарство и прекрасно говорить на латыни, но это никогда не сделает из тебя хорошего врача. — Вы чего так завились? — Тема зацепила, — мы оба затихаем на пару минут. Сато смотрит в окно, а я пытаюсь понять, к чему была эта лекцию, — человек — это не универсальная система, которую можно чинить по одному и тому же шаблону. Заменил деталь — и вылечил. Это так не работает. Эти слова он уже явно адресовал не мне. Сато до сих пор смотрел в окно, его дыхание прерывистое и тяжелое, но в глазах нет ничего, кроме тихой задумчивости. Он словно выпал из реальности и возвращаться в нее не имеет ни малейшего желания. — Господин Сато? — Ты не поможешь ей этими книжками Намджун, вот, что я хочу сказать, — он обходит стол и плюхается на кресло, передними зубами покусывая ноготь на правой руке, — не надо тебе их читать. — А что мне делать? — Будь табуреткой. — Очень смешно. — А я и не смеюсь, как видишь, — Сато действительно убрал ухмылку с лица, которая сопровождала его на протяжении всего нашего разговора, — тебе нужен был ироничный тренер, я был и буду им. Для госпожи Онои из третьей палаты я любящий сын, потому что настоящий плевать на свою мать хотел. А ты будь для Исикава табуреткой. Не потому что так написано в книжке, а потому что ей это нужно. Именно это ей может помочь. — Вы уже второй человек, который говорит мне идти на поводу у ее желаний. Разве долг врача не в том, чтобы указывать верное направление пациенту и делать то, что правильно, а не то, что удобно? — Тогда у меня к тебе два вопроса, — Сато снова закуривает и стряхивает пепел в небольшую баночку перед собой. Его лоб сморщен от поднятых бровей, но это не мимика свойственная удивлению. Скорее, это что-то между недовольством и непониманием, — ты с каких пор во врачи заделался? И с каких пор так категорично полагаешь, что удобное не может быть правильным? Я молчу, а Сато так и смотрит на меня не отрываясь. Наверное, я действительно много на себя беру. Но почему-то в моем осознании всей этой ситуации и Исикава все резко усложнилось после того, как я узнал о реальном положении вещей. — Не надо было господину Сабуро мне ничего рассказывать. — А то ты такой глупый и сам бы не догадался? — Интонация Сато снова становится более мягкой, а поза расслабленной, что я замечаю по исчезнувшим на лбу морщинах, — Не вини старика, он как и многие, просто старается сделать лучше. — А получается как всегда. — Все мы не без грех. — И что мне теперь просто ждать пока она умрет? — Ну, если в упрощенной форме, то — да. — Без стратегии и плана? — А ты когда спринт бежал, у тебя какая стратегия была? — Добежать первым и не упасть. — Сложная правда? — Мы с Ясуо оба улыбаемся и качаем головой, — Намджун, тут тебе не «Доктор Хаус» и не «Шерлок». В этой ситуации нет загадок и подводных камней. Тут по сути своей даже интриги никакой нет. Исикава умрет — это вопрос времени. И сделать с этим ничего нельзя. Но многое можно сделать с тем временем, пока она еще в рассудке и находится в этом мире, — наверное, в кинематографе, такой сюжет бы был самым провальным за всю историю существования этого вида искусства. Судьба главной героини известна уже в начале фильме. Я бы, как любитель экшена, даже смотреть подобную ерунду не стал, — ты можешь пичкать ее терминологией из заумных книг, как это делают с ней все на протяжении, если я не ошибаюсь, лет десяти. А можешь быть глупой табуреткой, которая просто будет полезна. И поверь табуретку она оценит намного больше. — Вот только, что она нашла в этой табуретке? — Ой, с этим вопросом не ко мне. Я не семейный психотерапевт, и уж тем более не сексолог. — Плохая шутка. Лучше шутите про мою инвалидность. У вас это лучше выходит. Наверное, все это действительно было зря. Я две недели, как ужаленный, рыскал по интернету в поисках информации о ее заболевании, чтобы точно быть готовым к любым обстоятельствам. Но все, что эти поиски мне дали, так это головную боль и огромную стопку опасений и неуверенности в своих силах. Исикава не хочет говорить, упоминать и даже думать о своей болезни, так почему это должен делать я? Почему я должен быть ответственен за жизнь этой, летающей в облаках, мелкой девчушки. — Намджун? — Да? — За тобой пришли, — Сато указывает корешком, уже взятой им новой книги за мою спину, и, развернувшись, я вижу недовольное лицо Оры, — и похоже, нам сейчас влетит. — Не нам, а вам. — Шепчу я ему в ответ. — Господин Сато! Как Вам не стыдно курить при пациенте, вы же знаете, что Намджуну такое может навредить, а вы так безответственно поступаете. По какому праву вы ставите свои нужды выше нужд пациента? — Я же говорил. — Смотрю на румяное от криков лицо Оры и быстро перевожу взгляд на Ясуо, который недовольно насупился на своем кресле. — Буйная у тебя сиделка, Намджун, — губы Сато расплываются в дружелюбной улыбки, и он с неподдельным интересом рассматривает лицо Оры. Однако, не думаю, что здесь есть хотя бы намек на сексуальный контекст. Хотя, пожалуй, я и думать не хочу о подобном, — наверное, и уколы ставит больные. — Намджун, пойдемте, у Вас процедуры по расписанию, — Ора снимает с тормозов коляску и резко разворачивает меня к двери, от чего я непроизвольно цепляюсь за кожаные ручки кресла. Она быстро подвозит меня к проему, но останавливается у самого выхода, со скрипом сжимая резиновые ручки коляски, — и чтоб вы знали, уколы я ставлю лучше всех! От этого заявления ни я, ни господин Сато не смогли сдержать смех, который я не смог остановить вплоть до того, как мы подъехали к лифту. — Ора, ты открываешь для меня с новой стороны. — А вы, если еще раз будете курить с этим старым прохвостом, лишитесь запаса Ёкана*, который лежит в тумбочке за сборником рассказов Брэдбери. — Опасная ты женщина, Ора, — ее острый язычок всегда был объектом обсуждений в пансионате, за него Ора пару раз лишалась пациентов, насколько мне известно. Но мне ее несговорчивость и некоторая ироничность приходилась по душе. Пусть я и считал ее не далекой, но эта девочка точно не давала мне скучать. Неужели я действительно собираю коллекцию язвительных людей рядом? , — чем я заслужил твою немилость? — Мне просто не хочется, чтобы мой пациент умер от рака легких. — Боюсь, Ора, раку легких не справиться с конкуренцией на рынке моей смерти. Тут у аутоиммунных заболеваний монополия на вынос меня вперед ногами. — Ваши эти шуточки, Намджун, — Ора пытается скрыть, но я слышу, как она тихо усмехнулась моим словам. Видимо, собираю я рядом с собой не только язвительных, но и аморальных, — Мы с Вами впервые так разговариваем. — Это хорошо или плохо? — Хорошо. Мне нравится, — мы заезжаем в лифт и в тишине едем на второй этаж, — мне нравится, что вы оживились в последнее время. — Ну да, с мертвыми разговаривать как-то проблематично. — Да, я не об этом, — коридор в нашем пансионате мне никогда не нравился: слишком светлый. Напоминает больницу, хотя, что есть это место, как не больница с улучшенными условиями, — здесь мало кто из пациентов разговаривает с персоналом. В пансионате как будто так и застыло молчание. Одни умирают, другие ухаживают за умирающими. И так по кругу. — Не то ты место работы выбрала, Ора, раз хотела чего-то живого и радостного. — Вы не подумайте, я рада, что работаю в этом месте… — Стоп, ты хочешь сказать, что рада возиться с полудохлыми, не отвечающими за себя, живущими только за счет лекарств и аппаратов искусственного обеспечения людьми? — Вот вы сейчас сказали, и я захотела уволиться. — Она засмеялась. Удивительно, но Ора поняла, что в моих словах есть ирония. Помню, как пошутил подобным образом при прошлой сиделке, так она меня потом часа два отчитывала за отсутствие этики. — Ты только никому не говори, что я такое про своих собратьев сказал. Обидятся еще. — Не скажу. Обещаю. — Не скажете чего? — Голос слабенький, я бы даже сказал, сонный, но от того не менее знакомый. Ора останавливает коляску и разворачивает меня в сторону звука. Немного дальше от лифта, на выходе из правого крыла пансионата стоит Исикава. Достаточно помятая и уже далеко не такая свежая, как в нашу первую встречу. Рукава больничной рубашки закатаны по локоть, и я вижу множество мелких синяков на сгибе руке. Видимо, медсестры с ней не особо церемонятся. Конечно, с человеком без сознания необязательно быть аккуратными. Он же все равно ничего не чувствует, — Простите, просто услышала ваш разговор и стало интересно. — Ну, здравствуй, Исикава Эйко. __________________________________________________________ * Ёкан — национальное японское лакомство. Представляет собой густую желеобразную пастилу.