Дурман

      Стремительно и незаметно пролетел первый учебный год, а положение новорождённой Польши оставалось шатким и трескучим, как оттепельный лёд. Агата спасалась лишь воспоминаниями о проведённых в Люблине летних каникулах, полумолчаливых домашних делах с отцом и задушевных прогулках с Тадеушем. Миловались, где только можно: в пропахших прелым сеном сараях, в последних незакрывшихся кофейнях, в душных и тёмных арках Калиновщизны. Терпели, упрямо ждали, Агата не давалась — за быстрыми, торопливыми поцелуями в шею незамедлительно шло «подожди, не надо нам пока».       Жениться порешили зимой, потому как сил больше не было. Молодость играла во всём естестве, не в силах были выносить друг на друге липкие двусмысленные взгляды. А уж руки… Так и норовили зацепить лишний краешек одежды. Тадеуш возмужал вовсе, и в глазах Агаты был совершенно великолепен. Веснушки его чуть-чуть потемнели, приятно и тёпло было их зацеловывать, скользя губами по переносице и мягким щекам.       Младшие мальчишки встречали их с улюлюканьем и добрыми неловкими остротами, старшие же бились за то, чтоб стать шафером Тадеуша на свадьбе. В итоге победил Бартек, чей жбик Лешек совсем уж разленился, хоть до сих пор исправно ловил мышей и так же исправно отвечал на Агатину ласку. Сам же Бартек работал на местной текстильной фабрике и, кажется, был доволен жизнью. С женитьбой не торопился, потому порой спорил с Тадеушем, мол, готов ли тот закабилить себя семейным бытом.       — Готов-готов, — дерзко и смешливо отвечал её милый Таджё.       «Готов»… Агата вспоминала эти слова, плывя в каком-то мечтательном мареве весь второй год варшавской учёбы. Любимое рисование превращалось в рутину, только и могла, что штриховать в уголках альбома выразительные профили Таджё. Заметно съехала по оценкам, всё получала «удовлетворительно» на пару с Илонкой, что стала немного чаще появляться на занятиях. Кто-то из профессоров Агату ругал, кто-то понимал, особенно пан Базульский, которому по секрету рассказала, что на зимних каникулах поедет в Люблин, выходить замуж.       — Дело молодое, дело наживное, — улыбаясь, отзывался тот.       Мариана, боже, Мариана видела несколько раз, пересекались на улицах, Варшава всё ж была, как маленькая деревенька. Первое время отмалчивались, отводили глаза, словно и не были знакомы, потом стали коротко здороваться, а перед самыми каникулами Мариан, натянувший шерстяной шарф почти до носа, отвёл Агату в проулок, когда повстречались случайно на Маршалковской. Прошли с ним вдоль кирпичной стены.       — Куда ты теперь, Марианек? — стараясь не встречаться с ним взглядом, спросила Агата.       Выглядел он немного здоровее, чем прежде, пропала бледность с лица, чуть-чуть набрал весу, а всё одно печально остались сведены брови над прелестной голубизной глаз.       — Советы нас так просто не отпустят, Агата. Пошёл бы против них, но видишь — не годен уж вовсе. Вильно себе заграбастали, Белосток… А вот верю, что вернём мы всё, и мою Галичину тоже. И, коли вернём, поеду во Львов, устроюсь в полицию. Последнее время об этом только и думаю. Стрелять я умею хорошо, умом тоже не повреждён. Хоть как-то, да буду свой народ охранять.       — Это очень хорошо, — стыдливо покраснев, ответила Агата. — Ты прости, что мы так объяснились жестоко…       — Я тебя не виню, — Мариан легко обнял её за плечо, совершенно по-дружески. — Хочу лишь счастья для тебя, Агата, сейчас оно тебе очень нужно. Не со мной, так с ним. А я уж справлюсь. И не считай, что зло на тебя держу.       Он говорил вкрадчиво, а в голубых глазах всё ж сверкала огненная неискренность. Мариан злился на Агату, что вовек не сможет утихомирить его тихий гнев.

***

      Всё случилось в конце января, каникулы уж подходили к концу. Агата прибыла в Люблин вместе с Илонкой, отгородилась от отца в комнате и там, с помощью Илонки и модистки, готовила к последним приготовлениям своё скромненькое свадебное платье, с почти свободным лифом, украшенным лишь парой оборок, с двумя юбками, не слишком пышными. Всё окупила фата, нежная сеточка с притороченными искусственными цветками жасмина, кои модистка успела выцепить на толкучке. Жасмин с его жёлтыми серединками и белыми лепесточками уже успел стать для Агаты чем-то сакральным. Искусственный цветок был и Тадеуша в петлице чёрного пиджака, доставшегося от Богулека. Как и брюки, как и рубашка. Но Тадеуш, немного долговязый, смотрелся в них удивительно славно, прибрал свои светлые вихры, но не переусердствовал с помадой.       Отец подвёл Агату к алтарю, сам в кои-то веке прибранный и причёсанный, шепнул на ухо: «Ты только не зажимайся так, Агатка, милая моя!»       И было далее троекратное «да»: хочет ли она выйти замуж добровольно, без всяческого принуждения, хочет ли оставаться с милым Таджё в болезни и здравии, в добре и зле, до конца своей жизни, хочет ли с любовью принять и по-католически воспитать потомство, которое даст им Бог. Ксёндз, молодой и узколобый, в бережно проглаженной сутане, сказал им:       — Если вы намерены вступить в таинство брака, пожмите друг другу правую руку и повторите со мной слова вашей брачной клятвы перед Богом и церковью.       Агата пристально посмотрела в глаза Тадеушу, с глубокой синей каёмочкой вокруг зрачков, пожали друг другу правые руки, и ксёндз связал их палантином.       — Я беру тебя в жёны и обещаю тебе любовь, верность и супружескую честность, и что не оставлю тебя до самой смерти. Так помогите мне, Господь Бог, Вседержитель, Триединый и все святые, — немного нерешительно, почти заикаясь, проговорил Тадеуш, с нежностью глядя на Агату.       Агата, пунцовая и дрожащая, повторила за ним всё то же.       — Что Бог сочетал, того человек да не разлучает, — патетично произнёс ксёндз брачный обет, и они обменялись простыми золотыми колечками.       В костёле целовались сдержанно, Агате, путающейся в длинном подоле, всё казалось, что где-то с неба на неё смотрят два испепеляющих глаза… Продолжала считать себя грешницей, хоть исповедовалась накануне. Ксёндз был постарше этого, нервно ходили желваки у него на лице, словно б представлял всё то, что пережила раба Божья Агата с несчастным Марианом. Забыть, забыть, вытравить!       Засели дома у Шафраньских. Лех и Кинга (запомнила, наконец, имя матери Тадеуша) глядели на отца Агаты с немым осуждением, старались оставить от него подальше водку. Однако тот больше налегал на самодельное красное вино, завёл этой весной виноградник, что обвивал теперь, оголённый, одну из стен дома бабушки.       Отец оставался удивительно трезвым, со скрипом отодвинув стул, на втором часу празднества отозвал в сторонку.       — Агатка, хорошего ты хлопца всё-таки себе выбрала. Сейчас вот… — сентиментально как будто б утёр уголок глаза. — Вспомнил нашу с Басей свадьбу. Как одолжил у забулдыги Вальдемара фрак и сам же в драке его тогда порвал. Маму твою до слёз довёл, гм… Какой же был дурак! Как хорошо, что ты не в меня пошла, Агатка, самая любимая моя девочка!       Агата помнила ту фотокарточку, что стояла на комоде у них в меблирашке. Мама, молоденькая, такой грустной была, а отец, юный и нелепый, улыбался, раззявив рот со своими кривыми зубами…       — Это всё в прошлом. Не могу на тебя злиться за каждую провинность. Устану ведь. Но благодарна хотя бы за то, что ты сейчас со мной, отец.       Прослезился, не смог. Обнял её за шею, Агата ощутила запах дешёвого мыла от его отросших волос.       — Ты простила меня, Агатка? — глаза, такие же, как у неё, блестели, виновато потупились.       — Наверное, — отозвалась вполголоса. — Мне до сих пор тяжело всё это принять. Но как же я хотела бы, чтоб у нас было побольше таких замечательных и спокойных дней!       Отец вытер глаза и бегло поцеловал её в щёку.       — Любимая моя девочка, как же виноват перед тобой твой блудный татусь!

***

      Когда ж предательски зашла луна за облака, и в комнате Тадеуша стало совсем темно, они вдвоём, уставшие от танцев, разухабистых песен и порядком пьяных гостей (Агата едва спровадила в пустующую комнату Богулека захмелевшую Илонку), сидели в неловком молчании на кровати. Не зажгли даже керосинки, лишь газовый фонарь слепил в окно.       Агата продолжала выводить пальцем круги по простыни с криво вытканными колосками. Голова тоже шла кругом. На Агате теперь было домашнее бежевое платье с чёрными пуговицами, сбегающими по груди. Немного страшно делалось, когда представляла, как будут эти пуговицы подцеплять, увидят кружево сорочки. Нет, предательский мандраж стоило унять, перенестись во что-то более спокойное, не думать ни о чём, забыться. Сегодня впервые выпила бокал домашнего красного вина — и то, чтобы перетерпеть отцовские призывы страстнее целовать Тадека в губы.       — Яга-Ягодка, пожалуйста, — стащил с себя пиджак и, оставшись в рубашке, мягко пропустил короткие прядки Агаты сквозь пальцы. — Ты не волнуйся. Я сам ужасно боюсь, может быть, и правда нам ещё немного вина от пана Квятковского выпить?       — Нет. Не стоит, не стоит. Я хочу всё запомнить, — тихо отозвалась Агата и начала сама, немеюще, расстёгивать пуговицы на платье.       Сняла его через голову, оставшись в одних сорочке и панталонах.       — Да… Мы с тобой, с тобой-то, Ягодка… Всё преодолеем, — завороженный на мгновение, Тадеуш в каком-то полузабытьи скинул с себя рубашку, повесил её на спинку стула.       Совсем засмущал Агату своим худощавым, но гибким, как у гимнаста, телом, сел рядом на постель, поцеловал в шею и прошептал в неё же:       — Ягодка, если что, можешь закрыть глаза. Я тоже очень боюсь, правда, очень-очень.       — Нет, — тяжело дыша, Агата продолжала глядеть в его светлые глаза с глубокой синей каёмочкой вокруг зрачков. — Хочу тебя видеть.       Сама начала целовать его в подбородок, водя по обнажённому телу руками, по груди и вниз, вдоль туловища. Что-то первозданное пробуждалось в Агате. Безмолвно так, только часы тоненько стучали: тонк-тонк… Пьяна была и без отцовского винца.       Тадеуш заставил её поднять руки, взялся аккуратно за ткань сорочки, снял её с Агаты и задохнулся:       — Боже, какая ты красивая!       Огладил её груди, чуть приподнимая их. Агата запрокинула голову в истоме, а потом уж не отводила глаза, когда стянул кальсоны, сама же спустила с себя панталоны, позволила навалиться душной тяжестью, а Тадеуш мешкал, словно боясь её придавить. Поцеловал в живот и ниже, смущение пропало вовсе. Агата изнемогала от его пальцев и поцелуев, Тадеуш, видимо, вспоминал рассказы люблинских мальчишек, Агата же проговаривала мысленно Илонкины наставления. Робко направила его ладонь между своих бёдер. Было неуютно и больно, но её Таджё это сразу понял и медленнее стал выводить узоры по живому и тёплому, целовал, бесстыдник.       Затем… Агата уж не глядела. Очень осторожно, не с первой попытки, с мелкой болезненной вознёй…       — Яга, — успокаивал. — Пожалуйста, потерпи ещё немного, я пытаюсь.       И получилось. Прожгло до слёз. Агата почувствовала, как становится очень мокро внизу, надо было что-нибудь подстелить — мелькнула мысль. Тадеуш сморщился, но лишь на секунду, принялся зацеловывать Агатины губы, двинулся, ещё раз, и ещё, не переставая обнимать и гладить. Цеплялась и почти что выдирала волосы на затылке милого Таджё, извинялась сквозь набежавшие слёзы, непонятно от чего, и всё равно целовала, утыкалась ему в щёку. Под спиной сминалась простынь, Агата ждала, как скоро это кончится… И не желала выпускать из рук своего Таджё.       Кончилось всё действительно быстро, горячо и липко. Тадеуш ещё раз поцеловал её в живот, провёл пальцами по груди и обессиленно упал ей головой на колени. Надрывно выдыхая, слепо гладила его взмокшую и растрёпанную шевелюру.       Проснулись они вместе. Агата открыла глаза и увидела, как светлый взгляд Тадеуша с любопытством изучает её обнажённые плечи.       — Нам ведь это не приснилось, да, Ягодка?       — Не приснилось, — Агата отвела взгляд, припоминая прошедшую ночь.       Вспомнился беспардонный скрип матраса, да и замаранную простынь надо куда-то деть… Понадеялась, что многочисленные обитатели дома деликатно промолчат. И пусть Илонка продрыхла б всю ночь, хмельная, не отпускала бы смущающих ремарок.       — Я скажу матери, чтоб набрала тебе ванну, — Тадеуш резко сел на постели, его немножечко сальное лицо окончательно смутило. Какой же замарашкой Агата выглядела сейчас!       Впрочем, сегодня она уже была его женой. Женой, боже мой! Тогда зачем вообще смущаться?       Тадеуш, меж тем, огладил шею Агаты по линии шнурка с падающим в ложбинку между грудей крестиком.       — Ягодка, у нас столько времени впереди… Мы ведь всему научимся, да?       — Таджё… — беспокойство не покидало Агату, ладони под одеялом взмокли. — Как думаешь, после этой ночи у меня будет ребёнок?       Что-то смурное припоминалось из рассказов Илонки, давило на низ живота, Агата едва ли узнавала своё тело, но вот оно, розоватое, с узкими бёдрами, крупной родинкой на боку, непонятными синячками на коленях…       — Не знаю, — Тадеуш побледнел, совершенно растерялся. — Ты боишься, что придётся оставить учёбу?       Как и прежде, он был бестактным и трогательным.       — Я всего этого боюсь в принципе. Вдруг буду рожать в муках? Да и вообще, такое время пришло, и за себя боязно, и за того, кто будет там, — Агата выразительно указала на свой живот.       — Яга, ты не переживай. Если что, я всегда буду рядом. Хочешь, поеду в Варшаву с тобой? Лавку Лёлеку оставим, его отец давно хочет усмирить, чтоб на фронт не убежал…       — Я уже ничего не знаю, Таджё. Всё так непривычно. Но… Ты ведь со мной… Господи, нам нужно взрослеть, всем нам придётся! Мне страшно, но я же когда-то хотела быть воительницей… Смешно. Но хоть за свою семью... Думаю, мы сможем, дорогой мой Таджё.       Из кухни шёл сладкий аромат налещников и то ли вишнёвого, то ли клубничного варенья. Илонка о чём-то весело ругалась с пани Кингой. За окном крупными хлопьями шёл пушистый снег, Агата зажмурилась, натянула на себя и Тадеуша одеяло, прижалась к нагому телу, без единой нотки смущения, коснулась тёплого покатого лба — и нахлынувший страх отступил.