Дурман

      Выделенная скупая квартирка или, если на чистоту, узенькая хибара, где кухня, спальня и умывальная теснились на десяти, от силы, квадратных метрах. А кровать, с засаленными бортиками, двуспальная, искренне намекала на то, что Фисс Горецкая не просто агент, а, чёрт побери, полковая жена товарища Сливникова.       Принесла на распластанные доски октябрьскую жёлтенькую листву на каблуках строгих сапожек. Савелий читал местную дальневосточную «Правду» и, казалось, не заметил, что пришла.       — А я купила нам чуток специй у япошек, — объявила Фиса. — Зря ты на них осерчал, спекулянтики тут очень добрые, косноязычные, правда…       От прежних жильцов, каких-то мелких буржуа, остался двухколёсный велосипед, и Фиса, вспомнив сладостную Гаагу, её витиеватые канальца и пряничные улочки, каталась на нём, в бархатном брючном котюмчике для верховой езды, сквозь взмокшие осенние парки, напитанные дождевой влагой, по набережной, где восседали те самые узкоглазые торгаши.       — А ещё, знаешь, пока жила в Китайском квартале Сан-Франциско, насмотрелась всякого. Сегодня приготовлю нам рис с карри. Не такая уж и бестолковая, Савочка, — мурлыкнула Фиса.       — Готовь, что хочешь, только не сожги нам примус, — оторвался от газеты Савелий. — Да и вообще, Фиса… Не пойму, на кой чёрт нам вся эта… экзотика. У меня паёк хороший, пшено есть, даже говядина. А твои восточные специи… Я не привык.       — Обменяла золотые часики на них, — ухмыльнулась Фиса. — Тебе всё равно не к лицу, а я бы носить не стала, мужские. Чуть ли не последняя вещичка из моего маленького клада. Мда, наверное, не стоило так бездарно всё растрачивать. Но сготовлю, не пропадать же добру. А коль хочешь чего простого, так купим курицу, потрошить её я научилась, — припомнила, фыркнула.       Савелий меланхолично следил за ходиками в высоких напольных часах, тоже доставшихся от прежних хозяев, сожжённых красным пожаром. Выделенная однокомнатная квартирка была получше, чем какие-то затрапезные явки, где прятались до апреля двадцатого года, покуда не провозгласили большевики Дальневосточную республику.       А всё одно, скрипели половицы, одна из них опасно шаталась и могла припечатать по лбу, как в дурной комедии с Чарли Чаплином. В правом углу чернела мышиная нора, и, как ни старался Савелий ставить мышеловки, а хвостатые приплоды появлялись и появлялись, грызли немногочисленные книги.       Подходил к концу октябрь, Фиса ёжилась, подбрасывая дровишек в узкий зёв печки. Уселась по-турецки на половичок, притянула подол к щиколоткам и завороженно уставилась на огонь.       — Когда у меня уже будет хоть какое-то задание? Я истосковалась здесь, Савочка.       Савелий пошуршал газетой, вздохнул.       — У меня пока всякие делишки с лазутчиками, разными диверсантами да белобандитами. Может, и выберу для тебя что-нибудь, по вкусу…       Савелий подсел к Фисе, приобнял за плечи. Повернулась к нему, подбородок коснулся подбородка.       — Всё не ночуешь дома… Забыла, в который раз мы с тобой спали вместе, — тихо проговорила. — А я ведь волнуюсь, нет, конечно, не из-за того, что лишусь твоего содержания. Просто… Почти не выхожу из дома, по ресторанам с тобой не походишь, а эти местные танцульки совершенно меня не прельщают. Так хотела б уговорить тебя уехать со мной в Харбин, да ты там будешь чужой. И я чужая. Не знаю, чего хочу, Савочка, не знаю. Мирек, небось, нашёл своё счастье, ах да, обещала ж о нём не вспоминать!       — Не слежу за его судьбой, не думай, — мрачновато ответил Савелий. — Этот найдёт, как пригреться в любой стороне. Вы друг друга стоили.       — Ну-ну, не стоит о прошлом. Пойдём, что ли, наедимся риса. Голод — не тётка, как говорится.

***

      Переменилось всё с приходом зимы. Савелий жаловался, мол, с местными приходится всё труднее, среди крестьян и рабочих упорно бродили причитания о разграблении красными простого люда. Фиса выпытывала, что и как, а Савелий темнел, скупо говорил: ну да, некоторые с продразвёрсткой действительно перегибают палку. Прикрыв глаза, с непонятным выражением лица, пытался гарантировать, что беспредел творится не повсеместно.       Фисе всего этого не доводилось видеть — велосипед совсем проржавел, спицы обламывались, вот и приходилось, сжимая в кармане платья Гешкин револьверчик, пешком выбираться на рынок к узкоглазым, что становились всё несговорчивее.       В одну из ночей, после умеренно страстной близости, лежала у Савелия под боком, дрожа под двумя одеялами. Комната совсем не прогрелась, но правое плечо у Савелия было горячим, как и шея. Фиса, будто кошка, прятала в лапку когти, старалась одними подушечками пальцев водить по плотной и терпко пахнущей коже. Савелий нехотя отвернул голову в сторону, кусал губы.       Обернулся к ней, когда уже задремала.       — Фиса, не спишь?       — Не сплю, — после паузы глухо отозвалась.       — Я сегодня был в Реввоенсовете. Беляки…       — Всё подступают, я знаю. Ты об этом постоянно талдычишь, — перебила Фиса.       — Я несколько про другое. Кажется, нашлось дело, где ты могла бы быть полезной. И связано оно с человеком, которого ты косвенно должна знать.       — Неужто Демич объявился? — фыркнула равнодушно. Тело совсем продрогло, клонило в сон.       — Нет, но почти угадала. Япошки науськали немало диверсионных банд, кои подрывают пути и грабят поезда. Особенно облюбовали оружейные составы и те, что с провизией. Кого там только не намешано — и колчаковцы бывшие, и сидельцы из Быхова, и узкоглазые… Да и шестёрок-уголовников хватает. А руководит этим сбродом бывший контрразведчик правителя Омского. Аркадий Михайлов его звать.       Фиса поёжилась, приподнялась на локтях. Темнота вокруг неё словно начала сжиматься.       — Не припомню такого. Намекаешь, что он из тех мерзавцев, которые меня чуть не забили?       Савелий с полминуты помолчал, затем кивнул.       — Он бывший адъютант той гадины Овчинникова. Самого подполковника, насколько нам известно, в живых уже нет, разорвало снарядом, вроде при попытке бегства из Омска. А вот Михайлов неплохо в Приморье обосновался.       — А нельзя их просто пристрелить, если знаете, где вся банда? — процедила Фиса. — Зачем меня впутывать? Да, хотела перегрызть им всем глотки, но теперь я слишком устала. Да и ты вновь хочешь использовать меня, как чекистскую проститутку…       — Фиса, что ты такое говоришь! — воскликнул Савелий. — Слушай… Слушай-ка, если не собираешься сейчас спать, я могу не тянуть до утра и всё выложить. Только не нагнетай.       — Да уж, не тяни, Савочка, — Фиса поднялась с кровати, накинула на себя пеньюар, зажгла свет.       Савелий, как был, в одних подштанниках уселся за стол, завозился с кипой бумаг.       — Поставлю самовар, — поморщилась Фиса, споласкивая под рукомойником грязные чашки.       — Необходимо выйти на их японских науськивателей, понимаешь? Поэтому верхушка банды нужна нам живой, Фиса, — снова втолковывал почти по слогам, как глупышке. — Они старательно прячутся, но и на старуху бывает проруха. Наши люди на днях узнали, что Михайлов вместе с дружками сейчас нередко выпивает в одном подвальчике на Алеутской.       — А от меня-то что надо? — грубовато спросила Фиса, разливая кипяток.       — О твоей связи с ЧК Михайлов не знает, да что там, быть может, уже и думать про тебя забыл. Так что по легенде ты у нас до сих пор опиумными делишками промышляешь. Михайлов теперь этот дурман ещё сильнее уважает. Человек он проницательный и напористый, ума среднего, достаточно сентиментален. В начале двадцатого от шальной пули погибла его беременная жена, после чего как раз и начал угощаться опиумом внутривенно. Зависимый человек в особой степени слабый, знаешь ведь по себе. Так что втереться в доверие к Михайлову, при твоём-то обаянии, будет нетрудно. Тоже самое, примерно, что и с Двинским — выудить нужную информацию мягкой силой. Да смотри, сама опиумом не увлекись.       — За это будь спокоен, — Фиса засмеялась, но как-то нервно. — Я-то всё могу, вот только ты меня заревнуешь, если затащу этого Михайлова в постель.       Савелий, кажется, сделал слишком большой глоток горячего чая, поморщился, закашлялся, отвёл взгляд.       — Снова намекаешь на «общность жён»? В этой ситуации… Ты прежде всего наш агент, я тебе доверяю. И не такие выкрутасы терпел…       — Хорошо, — ложечка в Фисиных пальцах беспокойно стучала по блюдцу. — А какая гарантия, что этот полубезумец меня не пристрелит?       — У наших ребят всё под контролем. Есть один товарищ, смышлёный парень, слежку ведёт изумительно, ещё ни разу не попадался. Тихий и серый, как мышка.       — Снова эксплуатируешь молодняк, — с лёгким ядом сказала Фиса.       — Сделаю вид, что ничего не услышал, — Сливников допил чай, вытер усы тыльной стороной ладони и полез за спичками. — К тому же, как я говорил, Михайлов — бывший адъютант Овчинникова. А тот лично состоял в переписке с небезызвестным нам товарищем Демичем. Неужто это тебя не подстегнёт?       — А, по поводу дани, верно… — Фиса почувствовала, как ладони у неё стремительно потеют.       Вот он, шанс, вот она, месть, что вспыхнула в ней, как давно опалённая свечка с новым беленьким фитильком. Овчинников, правда, сволочь, подох сам собой, жалко, если это правда. Бог ты мой… Фиса ощутила пробегающий по венам горячий ток. Михайлов, чёрт возьми, Михайлов… Если б не били так сильно по башке тогда… Михайлов! Не тот ли это юнец, что небрежно шутил в разорённом вагоне про Островского?       — У тебя есть его фотокарточка? — резко задала вопрос.       Савелий завозился с грудой бумаг.       — Как раз хотел показать. Вот он, любуйся, почти что перед самым падением Колчака.       Протянул Фисе пожелтевший и немного измятый прямоугольник, с которого невменяемым взглядом (что, впрочем, было неудивительно, иллюзия магниевой вспышки) смотрел молодой мужчина, не дала бы ему и тридцати. Зрачки у Михайлова были расширенные, из-за чего глаза казались совершенно чёрными провалами, темноватые волосы зачёсаны назад под фуражкой, лицо немного вытянутое, с квадратным подбородком и очень высоким лбом.       — Симпатичный, — протянула с ленцой. — Глаза, что колодца, не пригляделась в прошлый раз, не до того было.       — Уже и приглянулся тебе, — с неразличимой интонацией произнёс Савелий. — Что ж, возможно тогда, всё пройдёт более гладко.       Через три дня принёс большой свёрток — в мятую бумагу было завернуто восхитительное атласное платье, тёмно-зелёная ткань, прямо под цвет Фисиных глаз. Без особых украшений, со строгими вытачками на груди. Здесь же обнаружилась песцовая горжетка, чуть посеревшая от времени.       — Это что, из гардероба какой-нибудь расстрелянной вами баронессы? — усмехнулась Фиса.       Савелий закатил глаза:       — Опять ты за своё!       — Савочка, — нежно погладила его под подбородком. — Нельзя же быть таким убийственно серьёзным!       — Твои шутки несмешные. Надеюсь, платье подойдёт. Манто у тебя приличное есть.       — Так уж и приличное, — вполголоса пробурчала Фиса. — Вышло из моды ещё в шестнадцатом.       Но примерила на себя все вещички. Платье село, как влитое. Фиса накрасилась тем, что нашла, подвела глаза, уложила кое-как свою лёгкую завивку.       — Нравлюсь? — повертелась перед Савелием.       — Нравишься. Помни, что тебя будет страховать наш человек.       — А в пролётке тоже будет ваш кучер? — вновь поддела Савелия.       — Ага, — речная тина на миг сверкнула озорным огоньком. Но лишь на миг. — Я в тебя верю, Фиса.       — Не сомневаюсь! — улыбнулась и крепко расцеловалась с Савелием. На душе, однако, было совершенно неуютно, как на сквозняке.       

***

      Потуже запахнув горжетку, провела битый час за столиком в полуплесневелом подвальчике, цедила совершенно кислое винцо. Отвратительно. На растрескавшемся столе пахуче горела керосинка, в самом же зале царил полумрак. Однако Михайлов и его банда были здесь, за самым широким столом. Вроде бы пили водку. Фиса из уголка посматривала на них и тихо хмыкала. Никто её не замечал, обсуждали что-то оживлённо.       В окружении откровенно помятых морд Михайлов в гражданском, хоть и простоватом чёрном костюме, под стать его зализанным волосам, был действительно хорош. Чернявеньким был и японец, бледноватый, средних лет, с тонкой косицей, сидел по правую руку от главаря. Профиль Михайлова, подёрнутый полутьмой, однако, вовсе не виделся демоническим, как у Мирека или Демича. Обыкновенное лицо, даже малость усталое. Фиса глубоко вздохнула и решила действовать. Запахнув горжетку ещё туже, обвела взглядом зал и как бы невзначай уронила початую бутылку на пол. Гадкое вино расползлось красной лужей.       Самый широкий столик обернулся, все вместе. Прищурилась, отметила, как на лбу у Михайлова забилась венка. Что-то сказал своим людям, подошёл к Фисе. Когда их разделял всего метр, грустно улыбнулся. Признал.       — Вы?       — И вы, — эхом ответила.       Хорошо, что свои белёсые тонкие шрамики на щеке тщательно запудрила — хотелось отчего-то перед этим негодяем выглядеть великолепной.       — Рад, что живы, — вполголоса проронил Михайлов.       Действительно, был хорош собой, глаза, правда, чёрные-чёрные, тут уж не спишешь на магниевую вспышку. Успел себе впрыснуть, видимо.       — Вы зря так напряглись, — желая смутить его, усмехнулась Фиса. — Не скажу, что рада встрече, но и зла не держу. Я кошка, знаете, у меня ещё столько жизней…       В чёрных глазах, немного бегающих, казалось, происходил целый мыслительный процесс — Михайлов судорожно соображал.       — Не желаете пройти за наш столик? У нас тоже есть вино, кислятина, правда, откровенная. Но иного тут не водится.       К ним уже бежал половой, матерясь под нос, и Фиса, аккуратно обойдя лужу, проследовала до бандитского столика. Села рядом с Михайловым. Японец бросил на неё заинтересованный узкий взгляд.       — Какая фря! — негромко протянул один из помятых морд.       Михайлов шикнул:       — Мы не будем обижать даму, — и ей, спокойно: — Скажите, пожалуйста, как вас зовут по-настоящему, а, Лариса Дмитриевна?       — Фиса Сергеевна я. И не смейте называть Анфисой, — с милой дерзостью ответила.       — Аркадий Владимирович.       — Моё почтение! — не удержалась Фиса и тут же прикусила немного нижнюю губу.       — Этих господ я представлять не буду, — Михайлов небрежно дёрнул рукой в сторону помятых морд. — А это Асано (махнул в сторону японца).       — Интересное имя, — Фиса улыбнулась.       — Ласпластла… нённое у нас! — грубыми слогами, что находилось даже забавным при его низком голосе, сказал Асано.       Вина больше не пила — Савелий предупреждал, что питьё, как в каком-нибудь «Гамлете», вполне может быть отравленным, а японцы в ядах сильны.       — Действительно, здесь одна кислятина. А водку я не люблю, — кривила душой Фиса.       — Почему же вы не пошли в какую-нибудь «Олимпию»? — прищурив глаза, спросил Михайлов.       — Там дорого, Аркадий Владимирович.       — А по вашему платью не скажешь, что вы нуждаетесь в деньгах.       — Отравила ради него одну баронессу, — Фиса в очередной раз одарила всех улыбкой, с удовольствием наблюдая за реакцией.       — Вот как, — Михайлов будто не был удивлён, в отличие от его банды. — Значит, тогда я в вас не ошибся.       — Как и я в вас. Видно, мы одним миром мазаны, милый Аркадий Владимирович, — Фиса словно невзначай заправила за ухо прядь.       Михайлов перекривил рот, облокотился о стол.       — Фиса, вот скажите мне, неужто вы продолжаете перевозить опиум? — без обиняков. — Хотя нет, не верю. Многие железные дороги разбомблены, да и вы, видно, не обрадовали тогда своего нанимателя…       — Что есть, то есть, — Фисе на мгновение показалось, что Михайлов с ней не играл, говорил, как на духу, простодушно и прямо. — Я падка на красивое, нравится его себе добывать. Тогда, в девятнадцатом, ситуация вышла и правда неприятной, но, думаю, вашему подполковнику я запомнилась надолго.       — Это точно! — невесело засмеялся Михайлов. — Овчинников был той ещё скотиной. Я тоже люблю красивое. И вас тогда мне было откровенно жаль. Так что рад, что вы сумели всё это пережить, — странное было в его голосе, может быть, сочувствие, может, показное, всё же играл… Но и это было почти незаметным.       — Я до сих пор переживаю. Кто-то говорит, мол, женская натура хуже переносит различные потрясения, — Фиса вытащила из пачки папиросу и медленно закурила. — Нас привыкли, как бы это сказать цивилизованнее…       Один из помятых морд подсказал совершенно не цивильное.       — Замолчи, — вновь шикнул на него Михайлов. — Фиса, я вас понимаю. А сами-то пробовали когда-нибудь опиум?       — Глупо перевозить его, не зная полноценно действия, — отметила легкомысленно.       Михайлов аж просветлел, так, что Асано посмотрел на него явно осуждающе. Аркадий Владимирович полез под пиджак, выудил маленький шприц и ампулу с мутноватой жидкостью внутри. Фиса едва приподняла кончики губ.       — Тогда могу предложить вам утешиться. И вы мне совершенно ничего за это не должны.       Руки соприкоснулись. Михайлов, не позволяя себе лишнего, вложил в Фисину ладонь ампулу и шприц.       — Благодарю вас. Это мне больше по душе, чем раскуривать трубку. Господа, позволите мне уединиться на пару минут?       Со стороны помятых морд последовал новый похабный комментарий, однако Фиса его как будто б и не слышала. Михайлов кивнул, и она быстро зашагала в уборную.       В тишине и пустоте долго крутила в руках ампулу и шприц, вспоминая Костькину лачугу, зубастые грабли, паутину и беспамятного Мирека. Вздрогнула. Нет, никогда больше… Быстро разбила ампулу о бортик раковины, содержимое тонкой ленточкой утекло в сток. Мелкие осколки собрала найденной на полу тряпкой, кинула их в жестяное ведро. Откупорила шприц, зачем-то налила в него воду и пустила длинную струйку вверх. Потом долго смотрела на себя в зеркало, не потекла ли сурьма. Не надышаться… Тяжело. Жаль, окна нет, большой был соблазн сбежать ко всем чертям. Но Фиса сумела нащупать в Михайлове слабину, и нужно было на неё давить.       Когда пудрила щёку, дверь распахнулась, и за плечом у Фисы возник бледный и черноглазый Михайлов.       — А вы наглец, — продолжая изучать свои подведённые веки, протянула Фиса. — Я, кажется, просила об уединении.       Радовалась, что рукава у платья длинные, крепко обнимали запястья манжеты.       — Вы закончили, Фиса Сергеевна? — совершенно равнодушным голосом поинтересовался Михайлов.       — Закончила. Спасибо вам, — в таком же тоне отозвалась.       Зрачки Михайлова вдруг нездорово заблестели в зеркальной глади.       — Должен был вам сказать кое-что. Я убил Овчинникова, когда мы отступали. Была большая заварушка, ему раздробило ноги, а я, пока рядом никого не было, добил. Всё же он был мерзавец.       Уняв вновь подступившую дрожь, незаметно сглотнула и наконец повернулась, заглянула в черноту глаз.       — Думаете, после этого я вам отдамся?       Михайлов поморщился.       — Не имел в виду ничего такого. Не пойму, разве что, кого вы всё ж поддерживаете сейчас, Фиса Сергеевна? Вроде бы, говорили, что хотите уехать в Харбин и не брезгуете никакими средствами?       — Да, это так, — усмехнулась. — А вы хотите мне что-то предложить?       — Сейчас — просто поехать с нами. Поверьте, то, что было в контрразведке, не повторится. Слово офицера, — только сейчас заметила, что под пиджаком у Михайлова ремни портупеи, а значит, и кобура.       Ну что ж, у Фисы в ридикюле тоже лежал Гешкин браунинг, а если ещё тот самый молоденький товарищ действительно сумеет стать незаметным хвостом… Почему бы и не прокатиться? По венам всё ещё бежал горячий ток, и было то куда лучше марафетного яда.