Дурман

      Проснулась в их руках, всё так же было постыдно. Стыдно, но не страшно. Всё равно, уверена была, что не трогали её, без излишеств обошлось. Агата приподнялась с их колен, оправила порванное платье, посмотрела на всё ещё мирно спящих после вчерашней бойни. Боже мой-боже мой, — вслух проговорила.       Хотелось пить, пошарила в своей сумке, выудила флягу и тут же опустошила её до донышка. Пожалела сразу, что не сможет запить зачерствевший бутерброд с маслом, протолкнёт в горло — и воды захочется ещё больше.       Мариан встрепенулся от шороха первым. Агата приблизилась к нему сама, обняла и полезла ещё раз обрабатывать йодом порез на щеке.       Немного морщился, но терпел и говорил глухим со сна голосом:       — Агата, твои руки… Такие милые, господи…       Запнулся, снова, видимо, понял неуместную помпезность своих слов.       От возни вздрогнул и Тадеуш, искоса глянул на них и заметил ведь, как убирает руку от щеки Мариана. Скривился, прокашлялся, запустил руку в свой потрёпанный портфель, достал оттуда парочку (наверняка украденных) лакричных конфет, протянул Агате, а Мариану, конечно, только показал кукиш.       Потом Войтек всё же их нашёл. Да что там находить, вызволять — дверь так легко поддавалась… Прихрамывая, спустился, сказал, что опасности больше нет, и можно подняться к нему в квартирку.       Среди книжек Пшибышевского и засушенных колосков Мариан опять опрокинул рюмку бимбера. Войтек и Тадеушу налить хотел, у того загорелись глаза, но тут же поймал тяжёлый взгляд Агаты и, потупившись, отказался.       Мариан же вдруг обхватил виски, задышал тяжело. Не могло же это быть набежавшее похмелье, ведь у отца оно начиналось спустя полдня или полночи, отвратительное… Видимо, у Мариана лёгкое сотрясение, подумала Агата, вспоминая анатомический справочник. Похоже на то.       Мариан был квёлый, потирал виски, жмурился. Снова приблизилась к нему, коснулась плеча, шепнула на ухо:       — Может, тебе воды?       Мариан кивнул.       Агата как-то быстро выпросила у Войтека графин, не смущаясь вовсе. Тадеуш будто хотел колко высказать какую-то остроту, однако, заместо этого, вынул из кармана довольно грязный платок, протянул Агате.       — Смочи и приложи к его роже, — бросил.       Как же там мама, как же бабушка… Они не дождались свою Агату… Горло сдавило. Слёзы накатили, при Мариане, Тадеуше, этом Войтеке надо держаться, держаться… А какой смысл? Если всё равно градом сейчас хлынут. Почему она должна стесняться своих чувств, почему должна терпеть? Ведь все, наверняка, все рыдали — и Тадеуш Костюшко, и Эмилия Плятер заходились в истерике, когда терпели поражение, когда были ранены. Им тоже было больно. Просто это не отразилось в исторических записях. Не стоило никого превозносить: все были слабыми… Но были и сильными.       Агате лишь хотелось домой, в свою мягкую постель, пахнущую мылом, душистым, кое ещё оставалось, спасибо запасливой бабушке.       Вот Мариан, кажется, немного оклемался. Войтек отворил форточку, пахнуло холодным осенним воздухом, и Мариан судорожно задышал, откинув голову назад и полуосознанно трогая свой незарубцевевший порез.       — Прошу, не убивайся так, милая. Нам… Нам надо немного отсидеться. Совсем немного, немного…       Нет, ещё не пришёл в чувство, на лбу всё лежал мокрый платок Тадеуша. Агата метнулась было к Мариану, но обняли её со спины, не пустили.       — Не надо. Пусть его куда-нибудь уложат, отоспится.       Войтек сметливо взвалил на себя вяло отбрыкивающегося Мариана и потащил его до ближайшей софы. Мариан лёг, закрыл глаза и притих.       — Спит. Ну и пусть, — мимоходом констатировал Войтек.       Агата, всё ещё припоминая и как будто ощущая на губах поцелуй Тадеуша, мягко выпуталась из его рук, отступила. Медленно пошла в уборную, где долго плескала себе воду в лицо, смотрела в маленькое мутное зеркало. Совершенно замученная девчина там отражалась. Господи, за что, господи…       Жуткое затворничество ведь стоило того, революционного дела. Она сознательно в это ввязалась, она хотела, мечтала об этом с детства, когда штурмовала снежную крепость, когда писала крамольное сочинение про панну Плятер, когда хитростью отбивалась от травивших её девчонок…       «Я воин… А может, и нет… Как глупо всё отрицать, глупо-глупо-глупо», — вполголоса бубнила Агата, всё ещё разглядывая очертания своих мутных губ. — «Нет, я воин, я достойная. И Польша будет свободна».       Произнесла последнее и совсем побледнела, понимая, что сейчас лишь хочет найти пусть жёсткую, но кровать, упасть на неё и забыться сном без сновидений.       Однако Агате, даже с занемевшей шеей после ночи в сыром подвале, спать совсем не хотелось. Лишь бы лучше стало Мариану, думала, да и Тадеуш поскорее домой вернулся, близкие его наверняка места себе не находят.       Ещё раз плеснула себе воды в лицо, чёлка совсем вымокла, нехорошо… Ну, да ладно, и так выглядела, как последняя замарашка.       Сидели в немом оцепенении до полудня, Войтек куда-то выходил, на свой страх и риск. Но вернулся, сказал, что во всей этой толпе Агату с её хлопцами, возможно, даже не разглядели. Пообещал, что не сдаст их, коли будут допрашивать, однако велел поклясться, что и сами его не сдадут.       — Нас будут пытать? — глухо спросила Агата.       — Не знаю. Австрияки все разные. Есть садисты, есть люди, — небрежно ответил Войтек. — Но ещё одну ночку точно надобно вам здесь провести.       У Тадеуша зло дёрнулся подбородок, однако снова притих. Немного покопался в запрещённой литературке, вздыхая от скуки, потом бросил брошюры и принялся читать Пшибышевского. Мариану всё-таки стало получше, сжевал Агатин бутерброд, который Войтек поджарил на примусе, добавил немного козьего сыра. Мариан был слишком оголодавший, Агата не решилась попросить у него половину. У Войтека в шкафах на кухне было пусто, видно, привык питаться в каких-нибудь корчмах и трактирах.       — Агата, прости, я должен был с тобой поделиться, — Мариан обхватил лоб ладонью и выглядел так страдальчески, что невозможно было его не пожалеть.       — Перестань извиняться. Я не голодна.       Однако это было ложью, в животе неприятно резало. Отыскала, благо, залежавшиеся яблоки в небрежно брошенном в коридоре мешке, под кожурой всюду была бурая мякоть на ударенных боках. Но Агата сгрызла всё, не морщась.       Потом нашлись у Войтека шашки, поиграла немного с Тадеушем. Победила, покрутила свою счастливую дамку в пальцах. Совсем не хотелось вновь представлять, как рыскают в поисках смутьянов жандармы, как ищут свою Агату мама и бабушка. У мамы в последнее время пошаливало сердце, участились головные боли, пила какие-то капли.       Что натворила, боже, что натворила!.. Но сама же хотела, чтоб её семья жила в свободной Польше. И Агата этого добьётся, Агата сможет!       В эту ночь не позволила никому спать рядом с собой, легла на сваленные на полу кухни подушки. Был тот достаточно холодным, жалило кости, однако терпела. Проворочалась до полуночи.       А в девять утра, наскоро умывшись, больше не стерпела, категорично заявила Войтеку, что ей надо домой. Коли поймают — никого не сдаст… Коротко обняла Мариана и Тадеуша, Мариану оставила йод — обрабатывать порез. И убежала.       Всё время, пока мчалась осенними люблинскими улочками, словно чувствовала за собой погоню и неслась со всех ног, натыкаясь на прохожих. От холодных белёсых и желтоватых стен домов разило сыростью, октябрьская листва мялась и скользила под ногами, а небо было серым и пасмурным, от него голова становилась тяжёлой.       Агата наконец вбежала на свою родную Флорианскую, по ступенькам вскочила на крыльцо. Отворила дверь мама, сразу обняла порывисто и заплакала.       — Прости меня, пожалуйста, прости, — с икотой и рыданиями вырывалось.       — Живая, живая, — мама крепко прижимала к себе Агату.       Бабушка сурово глядела на них, но всё равно не смогла — прослезилась.       Агата потом долго объясняла: да, она — член революционного подполья, участвовала в забастовке, пережила все эти ужасы.       — Храни тебя Господь, Агата. Ну, зачем ты подвергаешь нас опасности, зачем себя? Я думала, это безумие осталось в прошлом… Зачем ты туда лезешь, зачем? — выспрашивала мама, и блюдечко с чаем подрагивало в её руках       — Не знаю. Я хотела, чтобы… — Агата замолкла, осознав, что, как и Мариан, запнулась на своей пафосной речи. — Простите меня, пожалуйста, такого больше не повторится. Я больше никуда не убегу. Мне сказали, что в той толпе меня не видели, за мной не придут, я уверена, уверена…       Агата вновь заплакала, и мама обняла её за плечи.       — Агата, не плачь, моя милая. Всё образуется. Только больше не встревай никуда. Ты у нас одна, как будет жутко, если мы тебя потеряем… И, пожалуйста, завтра приди всё же в школу. А то снова нам записки присылали.       — Пойду, непременно пойду, — отвечала Агата, всхлипывая.       А затем бабушка вызвала её в свою комнату, бордово-шторную, устроила допрос. Так пытливо вглядывалась в Агату своими почти что бесцветными глазами на морщинистом лице, что сразу развязался язык, выложила всё и подумала с чувством позора, что перед любым жандармом вмиг расколется.       — Вам теперь и пан Кукиз будет не мил? — только и смогла сказать после своих пылких слов.       — Почему же не мил? Пан Кукиз — серьёзный человек, да и сами мы хотим избавиться от оккупантов. Но заниматься борьбой должны опытные и разумные люди. С паном Кукизом можешь встречаться, пусть приходит, только не ввязывал бы тебя в свои дела. Ты ведь совсем щенок беззубый, ты погибнуть можешь, а он-то вояка, ему-то не впервой!       Агата залилась краской, от стыда у неё задрожали пальцы.       — Бабушка, но я лишь хотела…       — Это всё неважно, Агата, — перебили её. — Твоя основная цель — учиться, перевороты пусть совершают те, кто грамотный в этом деле. Ты же просто нарвёшься на случайную пулю. Бася чуть приступ не получила, пока мы тебя две ночи ждали, ты понимаешь?       Агата понимала. Агата силилась, чтобы снова не заплакать.       — Так что с паном Кукизом своим можешь гулять, только не в ущерб учёбе. И чтоб не смел тебя ни во что втягивать, так и скажи. Или мы сами скажем. А с Шафраньским больше дела не имей. Это же какой позор будет! Развратная семейка, а ты ещё ему и повод даёшь.       — Я не даю никакого повода, — тихо ответила Агата.       А поцелуй всё ещё цвёл у неё на губах.       — Простите меня, пожалуйста. Тадеуш просто мой друг, как и Мариан, как и Илона. Я не хочу никаких посторонних чувств сейчас, они лишь отвлекают меня от учёбы.       Агата лукавила, Агата понимала, что вновь будет тайком видеться с Тадеушем. За что только его не любила бабушка, так и не спросила. Но в такой момент это — что лезть пальцами в огонь.       В школу на следующий день Агата пришла в совершенно не форменном, чёрном траурном платье. Оно ещё больше подчёркивало её бледность лица и тени под глазами. Встреченные в коридоре одноклассницы смотрели на Агату немного боязливо, по счастью, не видела пока напористую Илонку. Наверное, тоже прогуливает, наплевав на наказание.       Но тут Агату выловила классная дама, сказала немедленно ступать к директрисе. Пани Мария испытующе глядела на Агату поверх очков, будто хотела прочесть её сущность. С омертвевшей высокой причёской, в белой блузе под горло, она казалась неким изваянием. Благо, была намного участливее директрисы петербургской, что когда-то едва ль не отчислила Агату за то крамольное сочинение.       Пани Мария совершенно дружески указала на одно из бархатных кресел. Агата нервно опустилась в него, припоминая слова Илонки, что директриса сама сочувствует повстанцам. Однако теперь исход стал совершенно непредсказуем. У пани Марии были плотно сомкнуты узкие губы.       — Понимаете, Агата, — начала она. — Пан Подулька видел вас, убегающую от австрийцев. Он тогда как раз возвращался с обеда. Велел мне немедленно донести обо всём жандармам. Но я не стала. Вы взрослая уже девушка, должны понимать, что подвергаете себя ужасной опасности. Пану Подульке я, по секрету, пригрозила увольнением. Ну вот потерять такую способную ученицу из-за её наивности и излишнего рвения было бы большой утратой для нашей школы.       — Вы думаете, что я способная? Но у меня тройки по географии и физике.       — Вы отлично рисуете, Агата, — прервала её пани Мария. — У вас настоящий талант, я бы рекомендовала поступать после выпуска в Варшавскую академию изящных искусств. Её же вроде оканчивал ваш отец?       Агата совершенно растерялась.       — Да… Но не знаю, смогу ли я…       Напоминание об отце неприятно кольнуло в сердце.       — Конечно же, сможете. Я верю в вас, вы умная девушка. Но, пожалуйста, не участвуйте больше в забастовках. И да, понимаете же, из-за прогулов у вас будет снижена оценка по поведению.       — Да, я понимаю, — кивнула Агата.       По телу разлилось облегчение горячей волной. Едва удержалась от того, чтобы не сползти на самое сидение кресла от наступившей вялости тела.       — Спасибо вам, пани Мария, — проговорила Агата, улыбнувшись. Правда, немного скованно.       — Бегите на уроке, — с ответной улыбкой сказала директриса.       Илонка потом отвлекалась ежесекундно, за что на неё гневались учителя. Слишком уж рыжую её голову заняли расспросы и легенды об Агатином участии в подполье. Агата злилась на пана Подульку пуще прежнего. Как смел он распустить среди девчонок эту сплетню!       А вдруг кто-то из них доложит обо всём родителям, и те донесут на неё? Да что там на неё, на Тадеуша и Мариана! Войтека и остальных… Все они попадут под суд, как же жутко…       Но к счастью, совершенно невероятному счастью, этого не произошло. Всё свелось к внимательным взглядам, восторженным комментариям и просьбам нарисовать польского орла, обязательно с автографом автора. Агата молча рисовала, а на остальное не откликалась, отмалчивалась.       А однажды утром услышала от бабушки, что в России к власти пришли большевики. Ленин, звучала короткая фамилия. Говорили с мамой о каком-то залпе «Авроры», крейсера, что стоял на Неве.       О большевиках Агата знала совсем немного, только то, что они за народную власть. А бабушка, напротив, ругалась, что вместе с аристократами интеллигентов стреляют, даже за чистые ботинки могут в затылок пальнуть. Агата не понимала, чему верить. Быть может, и правда стреляют. Но народная власть — это же хорошо звучит. Ведь не будет нищих, девушек из притонов, что встречались на петербургских улицах, голода, худющих ребятишек…       Но, с другой стороны, вдруг большевики решат вновь сделать Польшу частью России, вдруг придут к власти здесь, и им не понравятся Агатины рисунки… Ей тоже пальнут в затылок? Как относиться к Ленину с его короткой фамилией, красным большевистским флагам Агата не знала.       И всё это переплеталось с пошлыми мыслями о том, что не видела ни Тадеуша, ни Мариана уже неделю. И почему-то так же чувствовался на губах вкус поцелуя, а в указательном пальце, которым гладила Мариана по раненой щеке, сладко пульсировало.