Дурман

      Святослав Иванович… А, впрочем, после того, как помогла ему липкими руками надеть мануфактурку, стал просто Светиком… Рассказал немного, паскудно немного, но Фиса до словечка запомнила, зазубрила, как урок, за неправильный ответ учитель может надавать по рукам линейкой, до синяков и кровоподтёков… Не бывало такого с ней и не будет! Повторяла выуженную информацию под стук колёс и жар от печки, всю дорогу из Харбина до Петрограда. Обо всём доложит Сливникову, хорошая агентесса. Двойная агентесса, кажется, так это называют.       Фиса сдирала зубами корку с заживающей губы и подолгу потом полоскала в уборной рот, чтобы остановить кровь. Снова подступила мигрень. Оставалось перейти в купе к Сонечке, где за стенками больше нет свёртков в свинцовой бумаге, и чтоб Сонечка говорила Фисе:       — Знаю-знаю, что господин Демич сотрудничает с ЧК. А как теперь иначе нам? Быть может, вы и правда ко всему не готовы, с ума сойти, вам пришлось убить целых двух… Пусть негодяев, но они же…       Не смогла выговорить «люди». Фиса всё давила макушкой на колени Сонечки, задумчиво погладила её пухлое лицо.       — Знаете ли… Хотя нет, давай перейдём на ты. Не против же?.. Так вот, мне уже не марафета хочется. А хочется лежать на берегу Чёрного, жевать персик, может быть, немного исступлённой. Хочется ходить с моим муженьком по театрам, смотреть в стотысячный раз Островского, как Лариса Дмитриевна грезит о Волге. Может быть, смеяться, когда Алексей сентиментально бы плакал. Хочется, чтоб снова читал свою ерунду, чтоб снова я её слушала и делала вид, что мне всё это нравится. Наверное, ловила б, глотала б это постыдно удовольствие. А ещё, знаешь, что хочу, понимающая моя Сонечка? Хочу, чтоб не было ни войн, ни революций, чтоб обретались мы по-прежнему в пылу дымного кутежа, чтоб стены расплывались и желтели, чтоб немота струилась жарким соком по венам. Чтоб меня брали, чтоб я перед алчущим раскрывалась, но только перед любимым… И сама б мучила, немножечко, но мучила. Вот, что я хочу.       Фиса вспомнила вдруг Конюшенную, где были маленькие кофейни и кухмистерские, которые порой посещали с Алексеем или с Миреком. Грелись, ели жаркое, запивали с муженьком чаем, а с Миреком — какими-то плодовыми настойками. Узенький проулок, Екатерининский канал, Спас на Крови, любимый мосток, чьё имя так и не узнала. Но зачем-то, прямо Чацким, слепо доказывала там Миреку свои истины, прописные, кричала в никуда. Чацкий вот тоже думал, что новатор, что почти декабрист. А на самом деле — лишь фрондирующий фигляр. Пошло, боже мой, как же пошло…       Утешить бы себя… В Харбине приобрела пару платьев у жены расстрелянного в ноябре офицера, умела, горемычная, хорошо шить, этим и зарабатывала. Один наряд — из любимого атласа, с чёрной гипюровой сеточкой на груди, сбегающая вниз мелкая серебристая вышивка, причудливые витиеватые узоры. Другой — насыщенно синий, с бахромой и перьями около груди, невесомыми, осыпающимися. Подол, правда, длинноват, надо будет уже в Петрограде сыскать портного, что сумеет подшить.       Благо, нашёлся ещё один агент-эмигрантик, который с ними расплатился. Обыкновенный, с непримечательным постным лицом и белёсыми волосами, в толстовке, подвязанной потёртым пояском и коротковатых брюках. Абсолютно неинтересный, но зато теперь золотые червонцы грели душу. Теперь, когда уже отжили своё керенки, а разумной валюты так и не объявилось, когда до сих пор на толкучках меняли кузнецовский фарфор на мешки пшена… Фиса была крайне рада упрятанному в потайное дно саквояжа мешочку, туго набитому монетами.       Радовали и зелёненькие, перевязанные верёвочкой бумажки долларов, кои тоже можно было получить в Харбине от этого ушлого и невзрачного субчика. В Петрограде, конечно, сейчас в ходу, да и то не особо надёжно, переменчиво, — государственные кредитные билеты. Однако их Фиса даже не просила. Выменяет у мужичков с Лиговки, если что.       Нехилый куш Демича от авантюрки вёз в потайном отделе своего чемодана Гешка, с которым после весёлого вечерка в опиумной курильне дел больше не имела. То ли дело Сонечка, ей можно было пооткровенничать.       — Расскажешь чуточку о себе? — спросила Фиса, не решаясь залезть пальцами в резную шкатулочку и напудрить ноздри. Надо держаться. Но ведь так хочется белого-белого внутри, в глубину чёрную, не слишком чистую… Дьявол!       Но Сонечка спасла, начала:       — Я в Петербург (как же не хочется называть его Петроградом!) перебралась в шестнадцатом из Липецка. Когда папеньку под Мшаной убило, в Галиции, даже хоронить было нечего. А я подобной Рахманинову стать хотела, на пианино могла играть здорово. Мне обещали Гнесинку, сказывали, что виртуозно у меня пальцы летают. До сих пор помню, как почти брала три октавы… А ещё немного играла на французском аккордеоне, народное, в основном. «Во поле берёза стояла», а ещё, знаешь, один этюд, забыла композитора… И «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина», вот! Но не вышло никакой Гнесинки, провалилась. В итоге приехала с одним юношей в Петроград, он меня к господину Демичу пристроил, а сам, слабогрудый, через два месяца умер от чахотки. С рыжими кудрями, красивенький был, немножечко драчливый… Но меня не бил, правда, не бил…       — Понимаю, всё понимаю, — говорила Фиса, оглаживая её пухлый подбородок. — Я к музыке не привыкши совсем. Хотя зачем же я тут изгаляюсь, противно мне стучать по клавишам вовсе, за пианино век не усадили б. Но раз тебе нравилось — пускай. Накопишь средств…       Фиса понизила голос, потому как в Сонечкином купе ехало ещё несколько личностей, о чьём происхождении оставалось только догадываться.       — Накопишь средств — и рванёшь в Париж, а там будешь играть на аккордеоне и фортепиано по фешенебельным ресторанам.       — Как бы это было прелестно! Думаю, что и правда могу, Фисочка, — воскликнула беспардонно Сонечка.       Фиса нахмурилась, покосилась на какого-то глазеющего мужика с трёхдневной щетиной, усмехнулась нервно и всё ж достала шкатулочку, высыпала на купейный столик щёпоть, подровняла её маленькой золотистой лопаткой и вдохнула в одну ноздрю.       Не сдержалась. Боже-боже… Колюче покалывало в носу, потом спустилось горечью по горлу. Но то было даже приятно, так глотала капли от насморка, что давал отец. Провалилась тогда в полынью, провалилась так, что теперь не может иметь детей. И радость эта в памяти была в одной связке с горькими каплями, подёрнутой химическим веществом слюной.       Охватило скоренько, как бывает после длительного воздержания. Фиса распласталась на коленях у Сонечки, а та с испугом наблюдала и, как зануда-Сливников повторяла: надобно бы бросить Фисе марафет. Вредит лишь, изматывает тело и разум.       Сонечка клялась: сама от безнадёги похожим образом чуть не спилась с этим кудрявым, что кашлял через раз, а пил с ней ликёры в квартирке с пауками. А когда всё ж умер, словно хлопушка в мозгу у Сонечки взорвалась.       — Мне теперь лишь воды холодной глоток прелестней и желанней всего на свете.       Сонечка печально замолчала, а Фиса быстро нащупала на поясе флягу и протянула её в пухлую руку.       Ехали ещё двенадцать дней, да что там, почти жили в этом поезде, по счастью, хоть товарищи больше не заходили на станциях. Но Фиса вторую ночь подряд кусала купленную в Харбине небольшую подушку, считая, что вгрызается зубами в чьё-то горло. Не ходила к Сонечке, хоть и хотелось. Всё думала о том, как та настрадалась. Но те страдания никоим образом не сопоставимы с её, Фисиными. Какой-то кудрявый чахоточник, приторные ликёры… А у Фисы на руках кровь, пускай и заслуженная, в ноздрях — марафет, Алексей раздавлен людским морем, Мирек едва живой, чуть было не умер в том злачном гадюшнике.       Трое суток стояли под Тобольском, где, кажется, содержались теперича Николашка с семьёй. Фиса через каждый час сбегала по мёрзлой земле курить. Первая папироса на голодный желудок откликнулась похмельным головокружением. Затем Фиса спала нервным сном, в рёбра упиралась жёсткая полка.       И вот, наконец-то, Петроград, взмыленная, с липким телом и сальными волосами, выплыла на перрон. Скорым шагом добралась да стыка Невского и Литейного, вместе с Гешкой, который вполголоса талдычил о каких-то своих дурных приключениях.       Господин Демич остался доволен кушем, позволил Фисе оставить себе полученную награду. Однако, неведомым образом, от кого-то успел выведать про убийство тех двоих товарищей, дождался, пока Гешка уйдёт, и, сатанея глазами, откинув со лба прядь, лёгким манёвром повернулся к Фисе, схватил её за подбородок и прижал к стене.       — Что же вы это, Фиса Сергеевна, лишнего шума нам создали? Что ж вы это руки распускаете? Нехорошо…       Фиса в первую минуту со спёртым дыханием замерла, а затем мягко, боясь случайного резкого жеста, отвела тяжёлую руку от своего лица. Выложила всё как есть, залилась крокодильими слезами.       — Они же меня снасильничать хотели… Я была… Как там на суде говорится? В бессознании была, господин Демич. Вы-то меня не хватайте, знали бы, как мне плохо!       Демич покусал губы и неожиданно начал потухать, гневные его зрачки сузились, смотрел сейчас понимающе и даже сочувственно.       — Вы сильная женщина, что ж вы так расчувствовались? — хрипловато спросил. — Сами понимаете, в какую авантюру ввязались. Да и с тем чекистом молоденьким, что, дело сладилось?       — Позвольте, смолчу. Так же, как и вы смолчали о том, что сделали с моим Сандро.       — Ничего преступного, — усмехнулся Демич. — Ему хотелось любви, а я помог пареньку.       — Какая же это любовь, если от неё в «жёлтый дом» попадают? Сандро — друг моей молодости, сама с ним жестоко обошлась. Но вы, господин Демич, человек страшнее. Я уже поняла, как опасно переходить вам дорогу. Никого больше не пришью, могу даже свою пилочку отдать. Да и револьвер этот, поганенький.       У Фисы к горлу подкатили слёзы. Немножечко — тонк-тонк — стучали цинковые ходики на настенных часах. Пахло монгольским чаем, которым любил баловать себя хозяин фотоателье. Фиса ему носовой платок с золотым драконом презентовала, как памятку из смертельного рейса.       Получив снисходительный кивок и коротенький упрёк, смолчала, от чая отказалась, ушла к себе в комнатушку, легла на тахту, закрыла лицо руками. Так и провалялась до самой ночи. Оставшиеся четыре часа до рассвета были бессонными.       Потом всё же доползла до зала с фотоаппаратом, нехотя провела пальцами по пыльному льняному покрывалу, налила себе улун в чашку, поскребла ложечкой столь неподходящее вишнёвое варенье и сидела так, пока на улице окончательно не посветлело, до хмурого серенького неба. Был выходной день, и господин Демич спал у себя в куда более благородно обставленной комнате, громко посапывая.       Фиса полагала, что Сливников сам её найдёт, пришлёт хоть записочку, но оставленная на столе Демичем газета сообщала мелкой заметкой о бунте в деревне Плинтовке, мол, восстали местные против большевистской власти, мол, не хотят хлеб отдавать… Может, именно туда на подмогу направили Сливникова, поэтому никак к ней не заходит…       Фиса вздохнула, отставила чашку, быстро обула свои ботики, накинула на голову шапочку, запахнула начавшую облезать шубейку и поспешила подышать свежим воздухом. Закурила на перекрёстке папироску, что ударила в горло горечью, дым юркнул змейкой в лёгкие, выдохнула тонкую струйку, прикрыла тяжёлые веки. Было морозно, в соседних меблирашках заиндевели окна. Бедные-порочные меблирашки, превращены в Бог знает что. Когда-то там тосковал её горе-студент, и с Миреком Фиса перемазывалась в масляной краске, нагие были и невозможно счастливые. Как жаль, что у кичливейшего из ляхов нет времени на встречу, пропадает на службе, малюет эти свои плакатики… Да и после того, что пережила, странно было объясняться с ним, слов не находилось, а Мирек, которого когда-то гладила, бесчувственного, по стриженной голове… В некоторые часы он становился совсем чужим.       Фиса немного прошлась, и, ближе к иллюзиону «Художественный», увидела целое шествие: с «мосинками» на плечах, расправивши плечи, горделивые, не хуже былых гвардейских офицериков, шагали ровным строем красногвардейцы, в своих тёплых лоснящихся шинелях, опоясанных толстыми ремнями. Гордые, пусть где-то и простоватые лица… Прохожих зевак отгонял от колонны нервный постовой. Вдруг Фиса заметила около двери «Художественного» небольшую группу людей, среди них — мелкого человечка в тужурке и галифе, крутящего ручку киноаппарата, на лбу у аппаратчика от натуги вздулась вена. А рядом… Неужели? Тёмные кудри под шляпой, жёсткие проволочные прядки, чёрные и влажные еврейские глаза, блестящие маслины, как сказывал Сандро. Прибавивши себе годков, четвёртый десяток, поди, но в расстёгнутом вельветовом пальто, словно не боялся подцепить простуду, а то и чего похуже… Прямой нос, тонкие поджатые губы.       Подошла ближе, а он её будто не замечал, увлечённый, говорил что-то аппаратчику. Совсем уж вплотную Фиса не решилась, но те, видно, уже заканчивали. Прошагали громом красногвардейцы, пока курила очередную папиросу, потом Яков Михайлович вытер платком пот со лба, скомандовал ещё раз что-то аппаратчику и принялся общаться с кем-то из подручных. Лицо его было покрыто розовым, что антоновка, румянцем.       — Яков Михайлович! — крикнула, ступая навстречу, Фиса.       Господин… Нет, товарищ Геллер замешкался, во взгляде чёрных маслин мелькнуло узнавание.       — Фиса Сергеевна, — Яков Михайлович отделился от своей процессии, подошёл и поцеловал руку. — Как же вы здесь, как ужились в этом страхе?       Последнее молвил на полтона ниже, мило грассируя.       — Странно слышать подобное от того, кто раньше снимал синематографические стихотворения, а перешёл вот на это… — так же полушёпотом сказала.       — Фиса Сергеевна, простите сердечно, у меня нет времени говорить. Давайте встретимся вечером, часиков в семь, в кабачке, что на Боровой. У Михеева, знаете? Хотя сейчас, наверное, он называется иначе, не смотрю на вывески, просто захожу… — его лицо стало задумчивым, поэтичным и несколько мечтательным, как в прежние времена.       Фиса согласилась. Таскалась по облезшему голодному городу, вспоминая европейские белокаменные домишки с палисадниками из Харбина, что настроили себе эмигранты. Столь ярко контрастировали с лачугами разного китайского сброда, с проулками, где шныряли обвешанные пулемётными лентами хунхузы, а узкоглазые торговцы с лотков торговали всякой душе угодной всячиной.       Петроград же в центре был по-прежнему чинным и холодным, несмотря на раскрошенные пулями стены некогда величественных дворянских особняков, несмотря на разобранную заплёванную брусчатку, обнесённые, голые заборчики, всюду простирающееся кумачовое полотнище и встречающиеся плакаты с квадратночелюстными пролетариями, что навевали воспоминания о Мирековской мазне…       Но всё ж спустилась на Боровую, мимо Коломенской, где у ветеринарной лечебницы всё так же торчали некогда пугавшие Сандро лошадиные головы. Злачный райончик. Боровая, узенькая, с четырёхэтажными, в основном, хибарами, совсем невдалеке от ещё не потерявшего свой лоск Лиговского…       Нашёлся тот кабачок, пришла раньше Якова Михайловича, заказала себе противного столового вина. Просидела за бокалом с полчаса, не раздеваясь, не хотела красоваться новеньким платьем с бахромой и перьями.       Геллер соизволил появиться без пяти восемь, попросил у полового кипятка, насыпал в него сушёной ромашки, успокаивающей режиссёрские нервы. Фиса утащила у Якова Михайловича немножко мелких соцветий с вялыми стебельками, бросила их в принесённую и ей кружку, хлебнула после допитого вина. Так, молча, и цедили терпкий ромашковый чай.       — Фиса Сергеевна, — заговорил Яков Михайлович, вытерев рот. — Вы знаете, что я пожелал снимать жизнь. И снимаю её в наше смутное время, средства мне очень нужны, жена, сыночек маленький…       — Это её с вами видел мой Сандро? — процедила Фиса.       — Да, Леночка в аптеке раньше служила, теперь, после тяжёлых родов, в доме хозяйничает. Сын растёт пострелёнком…       — Ну, хорошо. А на мужчин вы больше не заглядываетесь?       — Пожалуйста, не надо об этом, — Яков Михайлович побледнел и боязливо заозирался. — Всё в прошлом. Мне бесконечно жаль Сашу, я поступил с ним, как последняя скотина. Не стоило мне заигрываться столь паскудным образом, искать вдохновение в богеме, отравляющем веществе.       — Вы знаете, где он сейчас? — резонно задала вопрос Фиса.       — Нет, к сожалению. Слухи доносились, что его в Саратов родители увезли, в психиатрическую лечебницу поместили.       — Это я и сама знаю, — отрезала. — Яков Михайлович, любезный, может, вам и хорошо прижилось при новой власти, да только Сандро вы жизнь сломали окончательно. Хорошо ли вам спится по ночам? Мне вот плохо, но совсем не поэтому. В фотоателье служу, у господина Демича, напротив окон Сандро. Каждый раз, когда вижу их, лихорадит, — тут Фиса слукавила. — Трясёт. Он же, бедный, смерть своей кузины перенёс, у него глазах… Отравилась Женечка, милая, а мы втроём ходили когда-то в «Собаку»… Женечка грезила о карьере актрисы, снималась у вас в «Рыжей нищенке». А Сандро был безумно в вас влюблён, быть может, если б вы ему не отказали, и он не пошёл травиться, Женечка была бы жива! Женечка бы не вызвалась его спасать, сама не приняла бы яд! Совсем не стоило вам сводить её с Зайковским! Ведь он же из-за Жени разум потерял, допустил, чтоб его работница в карамели сварилась! Яков Михайлович, мне неожиданно было вас видеть, но скажу вам так: вы подлец!       Слёзы вновь подкатили к горлу. Метнула яростный взгляд, холодной зелёнью. Аж потупился Яков Михайлович, сердечный, не смог ничего вымолвить. Тихо допил свой ромашковый настой, поджал губы и сказал:       — Не нужно меня беспочвенно обвинять. В чём виноват — знаю, Фиса Сергеевна. Мне кажется, вы нездоровы. За сим прошу откланяться.       Яков Михайлович быстро расплатился с половым и принялся одеваться.       — Каков… — протянула Фиса, злобно улыбаясь. — Вы всех нас погубили, Яков Михайлович, всех нас… Будьте же вы прокляты! Эй, человек, ещё вина мне! — крикнула громогласно.       Яков Михайлович покачал головой и порывисто вышел из кабака.       А Фиса сначала было полезла за шкатулочкой с марафетом, но затем одёрнула руку, уронила её на другую, упала на них лбом и вновь безудержно разрыдалась.