Дурман

      Июньский тёплый дождь копился влажным соком в угольно-синих тучах, что заволокли небо и нагнали сумерек в двенадцатом часу дня. От дороги между домами поднимались пар и пыль, пахучими гроздьями цвела вдоль черёмуха, свисая отяжелевшими цветками к земле.       Вся Флорианская будто б дышала летним ливнем, и не было ничего милее этого. Немного проглядывало разбавленным молоком солнце, дождь будет слепым и счастливым. И правда, пролился на изнывающий от зноя тротуар, на изнывающих и взмыленных от австрийского угнетения поляков. Хоть кого-то успокоит, обветрит лицо.       Но посмотрите ж влево — там пожилая торговка Ирма спешно убирала скороспелый крыжовник и красную смородину под свою огромную чёрную шаль с вышитыми розанами. Агата же оставалась на Флорианской до последнего, подставив лицо и голые запястья крупным каплям. Это и правда был её последний день в Люблине.       Хм, нет, возможно, не стоило разыгрывать такую уж драму! На каникулах она обязательно вернётся. Ведь уже успешно сданы экзамены в Варшавскую академию изящных искусств. Агата с трясущимися тогда коленями получила от комиссии чуть ли не высший балл за свою толстую папку с рисунками и срисованный за полчаса нос, гипсовый, сахарный, будто отпиленный от трупа, с гротескными дырами ноздрей. Агату хвалили, и впервые она испытала какое-то неподдельное чувство счастья, что оказалось слаще красненького ландрина. Правда, затем пришлось замаливать грех гордыни.       А не была ли та молитва неискренней? После ныли колени, но в груди по-прежнему теплилось дерзкое чувство свободы. Хотелось закричать, что вот она я, поглядите, пан Подулька, Агатин реализм кому-то да нравится, поглядите, пан!       Агате нравилось периодически заглядывать в тонкий аттестат с затейливыми виньетками. Даже по нелюбимой географии смогла сдать экзамен на слабоватый, но хороший балл. А милое рисование… Когда директриса под каким-то предлогом всё же попросила на выход пана Подульку, его место заняла сухопарая и равнодушная женщина средних лет, что часто позволяла ученицам творить на свободную тему, а иногда без сопровождения отсылала на плэнеры в ближайщий парк. Так Агата смогла получить «отлично» и набрала для академии достаточно пейзажей, натюрмортов и портретов. Остальные оценки, к примеру, по нудной математике, тоже радовали, постаралась на славу. Не от того ли, что о подпольной деятельности своей совсем забыла и, сдержав обещание маме и бабушке, свела к минимуму встречи со своими храбрыми хлопцами? Хотя по-прежнему грустила о них, обнимала во сне плюшевого котика в штанишках, подаренного Марианом, и крутила в руках сушёные букетики васильков, которые прошлым летом нарвал для неё Тадеуш.       Повезло ещё, что Илонка, загоревшаяся Агатиным примером, тоже добралась до Варшавы и там, то ли своим красным платьем со смелым вырезом, а может, чем похуже (а может, Агата зря наговаривает, и рисунки Илонки действительно кому-то понравились), кое-как смогла убедить комиссию.       Когда Агата собирала вещи в небольшой чемодан, обнаружила, что одежды у неё было не так уж и много, основное пространство занимали многочисленные краски, карандаши, бумага… Когда опустошались ящики стола, нашлось совсем уж сокровенное, ни одной комиссии никогда б не показала… Пролистала маленькую записную книжку с курчавыми профилями Тадеуша, схематичной штриховкой закрашенными, а ещё с его же неумелыми рисунками аэропланов. Кроме скоренько набросанного Тадеуша, был и отдельный лист с портретом Мариана, над которым сидела почти полтора часа. Графитовым карандашом выведенный, лишь глаза небесно-голубые. Оттопыренные уши эти, россыпь родинок на правой стороне лица…       Агата огладила тонкую линию намеченного подбородка и крепко зажмурилась. Мариан был старше и пережил слишком много страшного. Но ладно бы только это… Мариана Агата знала куда меньше, чем Тадеуша, не росла с ним на соседних улицах, не бегала, двенадцатилетней, воровать чужие яблоки из сада или спасать из заколоченных подвалов котят.       Мариан сразу начал обращаться с ней, как с будущей невестой — все эти поцелуи рук, которые за ним в последний год чуть-чуть перенял Тадеуш, совместные ужины с Агатиной семьёй, где бабушка подкладывала побольше печёной картошки в тарелку пану Кукизу, как дорогому зятю. Двор этот злосчастный, качели, ствол лишайного дерева, липкий страх, который с Тадеушем, таким близким и знакомым, утихал. Для Тадеуша она была загадочной, немного гордой, но родной Ягой…       С Марианом же… Что это было, что?! Сочувствие, жалость, какая-то затаённая нежность, может быть, действительно дружеская… Ведь посмела погладить его, бесстыдная, по шее, когда залез к ней, как Ромео, на крышу сарая, подарил чудного плюшевого котика… Возможно, в Агате это было материнским, поняла, когда заботилась о нём, исцарапанном.       А затем случился разговор с мамой, дня через два после возвращения оборванной Агаты из грязного подвала. Мама снова почти что ласково её укоряла, а потом заговорила вдруг о том, что скрывала от Агаты, тогда ещё маленькой, чтобы знать подобные вещи.       — Ты понимаешь, Агата, твой отец… Он же не всегда был таким страшным грешником, каким ты его запомнила. Знаю, что не можешь его простить, но я давно простила. Всегда прощала, всегда жалела. Мы с ним тут, на Флорианской росли, он меня старше был, казалось в детстве, что на целую жизнь. Я была совсем малышкой, а он такой высокий, немножко нескладный… Бродячих собак от меня отгонял, леденцами угощал. Потом уехал в Варшаву учиться, в ту самую академию. Я о нём иногда вспоминала, долго это замаливала. В то время ко мне на дом приходили учителя, не было у меня ни подруг, ни друзей. Один лишь отец постоянно сидел, как это говорится, над душой, следил, чтобы я в тетрадках всё верно писала. Только в костёл да в лавки выходила. Это сейчас бабушка твоя у нас почти не вспоминает, что перед трапезой нужно помолиться, а тогда и с утра я молитву читала, и перед едой, и вечером стояла на коленях перед распятием, за каждый грех. Как хорошо, Агата, что ты сама понимаешь, в чём грешна, что тебя мы не заставляем ходить на службы… А однажды у мамы моей, твоей бабушки, сердце заболело, я за каплями в аптеку пришла, а там стоит твой отец с рассечённой бровью. У меня самой сердце от жалости схватилось. Бинты ему купила, перевязала голову, затем сидели тут, на Флорианской, он мне рассказывал, в каком необычном стиле теперь картины пишет. К нему никогда не бегала, сам ко мне под окна приходил, пел песни под гитару, порой непристойные. Отец Мирослава гонял, а тот порой мог в тишине, ночью, в окно ко мне пробраться. Но я ему даже обнимать себя не позволяла, — мама зарделась, и Агата поняла, что она подразумевала под этим «обнимать».       — А потом руки моей просить решил. Так мой отец сказал, что, коли с ним сбегу, то я ему больше не дочь. Бабушка его успокаивала, а всё равно, не выдержала я, плача, ночью вещи собрала, Мирослав за мной пришёл, и уехали мы на поезде в Петербург. Бабушке потом длинные письма писала, молила простить. Но в ответ было лишь, что отец меня проклял. А я так Мирослава любила, до мурашек, может, быть, это как у Достоевского — тянулась моя душа к грешнику, помочь, спасти его, вызволить. И меня твой отец, кажется, всегда любил, просто Бог его испытывал…       Агата слушала и представляла всё, будто в синематографе — юный, вечно побитый отец, влюблённо глядящая на него мама, пролитые ей бесконечные слёзы…       Мариан, конечно, был не таким. Если выпивал, то немного, любил её… Не знала, насколько крепко, зато стало ясно, что с первой встречи очаровался. Но тогда Агата была слишком маленькой… Наверное, сегодня, как раз перед отъездом, пора всё решить.       Первым делом отправилась на Калиновщизну, не переодеваясь, сразу в строгом дорожном платье и лёгкой соломенной шляпе с голубой лентой вокруг тульи. Встретила Тадеуша в условном месте, где когда-то познакомились, где сквозь брусчатку проклюнулся одуванчик. Теперь же не было ничего, кроме грязи и пыли в трещинах. Шляпка почти не защищала короткую чёлку и пряди от мороси, Агата, знала, что выглядит, как вымокший воробей.       Тадеуш пришёл мрачным, тоже вымок, прилипли к веснушчатым щекам волосы, что вились куда больше от влажности. Руки всё так же в карманах, взгляд потупленный.       — Яга, прости, даже не смогу тебя проводить, — с ужасной горечью, без приветствия начал он.       — Так и не удалось поговорить с родными? Я тебя не виню, правда, — полушёпотом отозвалась Агата.       — Если бы только в этом дело… Я окончательно убедился, что в ближайшие годы в Варшаву мне не уехать за тобой. Ты же видела мой аттестат, такой дряной, что ни в одно хорошее заведение не примут. Придётся остаться и торговать у отца в лавке. Видишь, уже начал, руки у меня грязные, сок прямо под кожу впитался. Лёлек всё повоевать рвётся, а у Богуслава жена, к её родственникам хочет перебраться в Лодзь. Вот и взвалили на меня эту ношу, у отца уже силы не те. Наверное, я ужасный дурак, должен был сначала с тобой про это говорить. Была даже мысль попросить твоей руки, но, кажется, мы слишком юные для этого. Знаю, что никуда бежать ты со мной не захочешь. Да и средств у меня никаких почти что, а участи Ромео и Джульетты я нам не желаю.       — Всё понимаю, Тадек, — чувствуя, как дыхание спирает ком в горле, сказала Агата. — Я отучусь и обязательно вернусь в Люблин. Мы будем писать друг другу письма, так ведь?       — Конечно, — Тадеуш кивнул. — И будет это тайная, — горько усмехнулся. — Подпольная переписка. Я ведь узнал, что там с тёткой Гражинкой случилось, почему наши семьи так друг друга не любят.       — И что же, что же? — Агата поняла — может сейчас сорваться, а потому глубоко вдохнула воздуха, сырого, пьянящего, и посмотрела пристально Тадеушу в светлые глаза. — Что же там такого случилось?       — Понимаешь, Гражинка всё тянулась к молоденьким хлопцам, даже гимназию не закончила. Пила с ними всякое, сидела на завалинках… Среди её друзей закадычных был и твой отец. Уж не знаю, что там приключилось, но только мой батька уверен в том, что тётка в итоге в семнадцать лет от Квятковского забеременела. Может, и от кого другого, но и с ним она… — Тадеуш жутко смутился, раскраснелся. — В общем, твой отец нашёл для Гражинки доктора, что должен был избавить её от бремени. А тот отказался, сказал, что грех убийства на себе не возьмёт. Тётка отчаялась, ничего никому не сказав, ушла из дома и той же ночью в Быстшицу кинулась. Прости, что рассказал, для меня самого это жуткое удивление. Получается, мы могли чуть ли не породниться… Яга! Посмотри на меня, пожалуйста, ну же, Яга!       Но Агата вперилась глазами в тротуарные трещины, где только пыль да грязь. Агате ничего не хотелось говорить, слёз не было.       — Я… что-то такое подозревала, думала даже, что у меня много таких братиков и сестричек осталось, — с зудящим чувством на языке наконец произнесла.       Тадеуш поспешил её крепко обнять.       — Не надо, Яга. Отец мой шибко сестру любил, поэтому так он зол. А для твоей семьи этот эпизод из жизни Квятковского, видно, стал вечным позором, однако не должны они считать нас развратниками. Тётка Гражинка была молодой и глупой. Но как объяснишь это моим, твоим?..       — Не знаю, не знаю, — Агата озадаченно прикусила губу. — Я обязательно вернусь, вот, даже адрес тебе написала, держи. Буду с Илонкой вместе комнаты снимать, она туда уже заселилась, правда, говорит, хозяйка строгая, да ничего… Мне надо обжиться в Варшаве, хоть и хотела бы до июля тут дотянуть. Ну, ты же знаешь, привыкать к новым обстоятельствам, к новой обстановке мне крайне сложно.       — Яга… — понизил вдруг голос Тадеуш, потёр переносицу. — Можно тебя хоть поцеловать на прощание?       — Только, пожалуйста, не сильно, — сдавленно проговорила Агата.       Тадеуш ласково, мягко коснулся её губами, и Агата, немножечко поддавшись вперёд, обняв того за плечи, робко ответила. Через секунду отстранилась.       — Я напишу, обязательно! Прощай, Яга-Ягодка!       — Прощай, Таджё, — молвила в ответ и, с не по годам палящим сердцем, зашагала в тот самый двор, где качели на лишайном дереве, где через записку назначил ей встречу Мариан.       Мариан уже был на месте. Агата опоздала почти на десять минут, неловко было начинать разговор. В белой рубашке под лёгкой курточкой, отглаженных тёмных штанах, тонкое лицо хоть и чисто выбрито, а оставалась узкая белая полоса на щеке от злосчастного осколка.       — Здравствуй, — сказала Агата, усаживаясь на качели.       — Здравствуй-здравствуй, — повторил Мариан. — У меня для тебя есть одна нехорошая новость.       Вот так, сразу, жёстко, был более холоден с ней, чем раньше, ревновал, наверняка, к Тадеушу.       — Что случилось? — отрывисто спросила Агата.       — Меня отправляют во Львов, кто — тебе лучше не знать… Украинцы хотят установить там свою власть, и мы должны этого не допустить. А ещё во Львове мои отец и мать, как беженцы, уехали туда из Зборова. Сейчас, кажется, в относительной безопасности, но, чтобы их действительно никто не тронул, я должен быть во Львове.       — Угу… — нараспев произнесла Агата, оттолкнувшись от земли носками. — Да, сейчас такой раздрай по всей Европе, понимаю… Хорошо, что твои родные живы.       — А я постараюсь тебе написать в Варшаву. Большое счастье, что ты смогла поступить в академию, уверен, тебя ждёт большое будущее, как художницу. Ты действительно способная, и даже австрияки с бошами твоей учёбе не помешают. Они тут ненадолго, чувствую, мне снятся такие сны, и хоть не верю в весь этот мистицизм, а всё ж. Большевистская Россия, конечно, тоже представляет угрозу, их еле вытурили из Киева, только боюсь, что если Польша Украину поддержит, то большевики разинут пасть и на нас.       — Ничего не хочу знать, — заключила Агата. — Хочу лишь учиться. Раньше действительно думала, что наша подпольная деятельность хоть какие-то плоды принесёт, сейчас же надеюсь на волю случая. Пойми, потерять место в Варшавской академии — страшно. И моя политическая борьба отныне немного отложена.       — Я не хочу рушить твоё будущее, Агата, — Мариан стал грустнее. — Жалею, что жизнь нас разлучает, но лучше, если ты наконец поживёшь спокойно. Моя ошибка, что втянул тебя во всё это, столько раз подвергал опасности… Но вы остепенились сами — ты и твой Тадеуш…       — Почему это — мой? — с вызовом спросила Агата.       — Видел, как вы друг на друга смотрите. Если тебе он действительно люб, то не смею препятствовать. Просто знай, что всегда останусь твоим другом.       Агата резко вскочила с качелей, так, что те отлетели на добрый метр и едва не ударили её по ноге.       — Марианек, милый… Прими, прошу, мой выбор. Сейчас я вообще не хочу никаких чувств. Хочу начать учиться, хочу рисовать, хочу забыться от всего этого ужаса войны… Может быть, я тебя и правда знаю не до конца, а всё равно нежно люблю, может, как раз по-дружески… Но Господи, Боже, я не знаю, что мне ещё сделать! Разве что…       Агата встала на цыпочки и горячо впечатала губы во впалую щёку Мариана. Тот же, порывистый, перехватил Агатину руку и мягко поцеловал.       — Встретимся ещё. Напишу тебе, если будет возможность. А ты не думай о страшном, не думай, что я погибну. Буду в мыслях тобой храним.       — Ты не погибнешь, Мариан, — прижимаясь к его груди, зашептала Агата. — Пожалуйста, дай мне возможность всё обдумать! Мне уже всё равно, что со мной будет. Но если с моими близкими случится беда, не знаю, как это переживу. Помоги тебе Господь, Мариан.       Перекрестила его, ещё раз чмокнула коротко в лоб. Мариан не решился облобызать в ответ Агатины руки. Просто сидели вместе на качелях, едва помещаясь на узкой деревяшке, смотрели друг на друга. Приближался красно-закатный, последождевой вечер, а в десять часов у Агаты был поезд… Цокали в высокой сорной траве кузнечики, пахло ромашкой и редкими тугими бутонами пионов на клумбе слева, а ещё почему-то розмарином…       A jak mi odpowie: nie kocham cię…       Вспомнила, и под веками стало больно, словно кольнуло острой проволокой. Мариана вновь было до безумия жалко. Но что поделаешь… И для него припасла бумажку со своим новым адресом. Аккуратно взял её, на лишний миг тепло коснувшись ладони Агаты. Сложил вдвое, спрятал в карман штанов. Хотелось упасть ему на колени от бессилия. Но нет, лучше в поезде, на неудобном сидении, крепко свернётся калачиком и обнимет плюшевого котика. А за ухом будет вплетён засушенный василёк.