Дурман

      — Агата! Ну как мы будем его перед пани Эржбетой оправдывать! — Илонка стояла, растрёпанная со сна, с двумя невытянутыми папильотками. — К тому же, смотри, это совсем взрослый кот, неприученный. Наверняка нам все обои изорвёт!       — Я его отучу, — спокойно ответила Агата, прижимая к груди чёрно-белого кота с пушистым, что беличья кисть, хвостом и жёлтыми глазищами. А ещё у него на лапках спереди были белоснежные носочки, а сзади — гольфики. И белая манишка. Агате уже было плевать на все запреты строгой пани Эржбеты.       — А мы его будем прятать, если хозяйка решится прийти. Конечно, очень не хочется засовывать в пыльный комод на это время нашего пана Эмиля…       — Эмиля? Это ты его в честь деда, что ль, назвала? — оборвала её Илонка.       — В честь Эмилии Плятер, у неё такие же чернявые волосы были. Только пригляделась — а это кот. Так пусть же будет Эмилем. Эмилек, смотри, это твой новый дом!       Агата осторожно опустила кота на пол, погладила по шубке, и тот, ласкаясь, аж подпрыгнул до её руки.       — Какой же хорошенький, — Агата улыбнулась. — Илонка, ну правда, мы Эмилека спрячем, если что. В углу ему таз с газетами поставлю, у нас и так один лишний.        — Хорошо-о-о, — протянула Илонка, нахмурившись. — А если я его сейчас поглажу, он меня не цапнет?        — Не должен. Только сначала дай ему руку понюхать.       Илонка скривилась, но всё же поднесла ладонь к розовому носу Эмилека, тот её обнюхал и потёрся доверительно своей мохнатой щекой.       Илонка засмеялась и ласково потрепала кота.       Пани Эржбету действительно стоило бояться, с порога заявившую, что каждую неделю будет проверять квартиру на предмет малейшей пылинки. А за приведённых хлопцев и выпивку вовсе выдворит восвояси. Большим цербером пани Эржбета казалась, правда, для Илонки, Агата же лишь не хотела лишний раз нарываться на скандалы.       Однако другие соседи по дому оказались довольно добрыми. Взять хоть помогавшую развешивать бельё моложавую пани Малгожату, просившую звать её просто Маргошей. А пани Агнешка не верила, что Агате уже семнадцать и называла её младшей школьницей.       Все они были милы, с соседями почему б и не поговорить светски, хоть о погоде: о том, какой сегодня промозглый день для лета или ужасный зной, невиданный для июля. У Маргоши Агата даже одалживала немного молока, чтобы покормить Эмилека.       Сама же тратила врученные ей перед дорогой средства очень размеренно, старалась больше готовить, хоть и умела, в основном, жарить разномастные блюда из яиц и всячески разделываться с картошкой. Если было вдохновение, то могла сварганить бигос, к радости Илонки, что ленилась и предпочитала есть в корчмах, где знакомилась для мимолётных свиданий и оплаченных молодыми кавалерами ужинов. На подобные интрижки Агата лишь хмыкала и мягко просила Илонку не приводить никого в квартиру, опасаясь гнева пани Эржбеты.              Первое письмо, которое Агата получила, было от мамы. Кроткий мелкий почерк на конверте, распечатала прямо во дворе, присела на скамейку. Вспомнились открытки на Рождество и порой на дни рождения, вместе с ягодными пирогами. Мама совсем уж сдерживалась в словах, но за короткими строчками чувствовалось её волнение.

      Агата!

      Расскажи мне, как вы обустроились, хватило ли вещей, не нужно ли купить ещё что-нибудь. Я бы переслала нужное тебе и Илоне, договорилась бы с пани Эржбетой. Женщина она, конечно, строгих нравов, но уверена, что вы сможете с ней подружиться. Узнала ли ты кого-нибудь из соседей? Пожалуйста, напиши. Мы очень переживаем.       Провизии хватает, куры в этом году хорошо несут, да и от козы достаточно молока. Агата, пожалуйста, не думай ни о чём плохом, рисуй, учись и знай, что с нами всё в порядке.       А дальше было бабушкиным округлым почерком.       Агата! Подписываюсь под всем, что тебе перечислила мать. Не ввязывайся ни в какие авантюры. Помни, что коли высоко взлетишь, то обожжёшь крылья. Людей, толковых в политике у нас уже достаточно, так что забудь свои авантюры. Не витай в облаках, о пане Кукизе не шибко переживай, а Шафраньскому вообще не пиши. Знаю, что ты, вероятно, меня не послушаешь, но всё равно. Любим тебя.

Барбара и Эльма Яновские.

      Яновские… Агата смутилась, хотя бабушку понимала. Столь созвучные «Квятковские» не подходили ни ей, ни тем более маме теперь. Но что корить себя, корить стоило иного. А всё одно не хотелось. Даже после жуткой истории про Гражинку. Может, простит ещё Господь грешника…       Меж тем, Агата почти скучала в ожидании учёбы. Илонка пару раз звала её на танцы, но не было ни желания, ни подходящего наряда. Однако хоть какая-то отдушина пришла, откуда не ждали.       Старый дедушка-рыбак пан Станислав однажды показал Агате место, где водятся крупные карпы. Вместе с ним пойти по утру копать червей отказалась, но затем как-то привыкла ходить в этот парк на берегу Вислы, одна, аккурат после рассвета.       В рассеянной розовой дымке безымянный для Агаты парк казался поистине чудесным. Полюбила его за пустынность и почти что оголтелую зелень, славную, что создавала маленький лесок. Ноги купались во взмокшей от росы траве, пробиралась на крутые холмы сквозь неглубокие узенькие чащи из дубов и лип с крупными шершавыми листками. Каждый раз умудрялась измочить подол, гуляя средь колосьев и сорняков, пару раз замечала собачников, выгуливающих своих овчарок и шпицев, одиноко и задумчиво сидели на пригорках, пока их животина резвилась в траве.       Было здесь по-странному тихо, только птицы немного пели, с щёлканьем выводил тревожные нотки соловей, его сразу признала. Но больше всего были любы кусты жасмина, с жёлтыми серединками и кипенно-белыми лепестками, столь пахучие, что желалось зарыться во важные соцветия, нюхать их и знать, что одной в этом мире не так уж и страшно.       Однажды, когда вернулась с очередной прогулки, у дверей дома столкнулась с молоденьким почтальоном. По её душу, как оказалось. С милой улыбкой протянула ему марку и забежала обратно в дом. Столь обрадованная знакомыми каракулями на конверте, поспешила почти вприпрыжку к себе на второй этаж.       — Ну, кто из твоих хлопцев написал? — Илонка, подметающая пол, посмотрела хитрым взглядом.       — Тадеуш, — коротко бросила Агата и юркнула в свою комнату, принялась распечатывать конверт. В него была вложена пара ирисок, из-за этого так топорщилась бумага. Агата не сдержала улыбку и стала читать письмо.

       Дорогая моя Яга!

      Надеюсь, ты уже обустроила своё гнёздышко, а квартирная хозяйка в действительности не такая злющая, как ты мне рассказывала. А Илонка твоя ничем тебя не смущает.       Прости, наверное, должен был начать с чего-то другого. Ты, думаю, ждёшь-не дождёшься, когда пойдёшь на занятия. Уверен, что всех покоришь там своими рисунками. Может быть, когда-нибудь съезжу на твою персональную выставку. Рисуй побольше котов и цветов, у тебя они выходят лучше всего. Но и портреты твои тоже чудесные, просто не люблю смотреть на чужие лица.       А у нас в матице новый библиотекарь, прежнего арестовали или, может быть, спился. Но этот такой брюзга, всё меньше и меньше меня тянет туда ходить. Иные покупатели у нас в лавке более любезные!       А про нашу мальчишескую банду особо говорить нечего. Младшие попались немцам, когда искали призраков на иудейском кладбище. Благо, почти сразу же были отпущены. Лешек у Бартека совсем разжирел, ходит, переваливаясь, возможно, к неудовольствию кота, его посадят на диету.       Позавчера играли в лапту и расшибли Лёлеку лоб. Больше он с нами играть не хочет. А в остальном каких-то весёлых новостей и нет.       На этом, пожалуй, откланяюсь. Будь счастлива, Яга. Надеюсь, тебе понравятся ириски, которые я вложил в конверт.

Навеки твой,

Тадеуш

      Агата долго не могла успокоить всё тянущиеся в улыбку губы, катала липковатые ириски в пальцах, подносила их к носу, ощущая карамельный запах, а от самого письма словно бы веяло дикими полевыми цветами. Отказавшись от нового предложения Илонки сбегать на танцы, ещё долго сидела в полумраке, при свече, и перечитывала торопливые строчки, вспоминая, как играли с Тадеушем и его мальчишками в салки, как лазили по яблоням и заборам, а потом пели «Szara piechota» под гитару долговязого и такого взрослого Анджея в вечно протёртых на коленях штанах.       А потом, дня через два, ещё письмецо пришло, да нет, что там, прибежало, вместе с каким-то оборванным мальчишкой-подростком, который посмел потребовать себе монетку «за курьерскую службу». Ещё одно письмецо, на этот раз от Мариана.       Агата с волнением распечатала конверт и начала читать, медленно погружаясь в строчки. Мариан, чей почерк помнился почти что чинным, даже с какими-то виньетками, будто ставил красивую длинную подпись, сейчас торопливо скакал и гнулся во все стороны.

Милая Агата!

      Прости, что так долго молчал. Совсем не до того мне было во Львове, где украинское движение набрало страшную силу. Кажется, что скоро маленькие стычки переродятся в ужасную бойню…       Родители мои живы, принимают всё почти что спокойно — отцу не привыкать, да и мать держится. Я помогаю им по хозяйству, чем могу. Вот только лето страсть, какое жаркое, окна в моей комнате едва ль не лопаются, настолько нагретые. В один из таких вечеров и пишу тебе.       Надеюсь, что у тебя в Варшаве зной немного спал, и письмо моё ты получишь до конца июля. Отправляю через надёжных посыльных, ведь боюсь проблем как для тебя, так и для меня.       Во Львове я был не так уж часто, когда жил в Зборове, однако город почти не изменился, хоть и изнуряли его самые разномастные армии. Конечно, некоторые здания до сих пор стоят полуразрушенными, но это не страшно. Страшнее ожидание грозы. Не хочу тебя пугать, Агата, поэтому, наверное, не буду делиться всеми тревогами. Наверное, надо написать о чём-то хорошем. Пишу: здесь рядом площадь Рынок, и одна добрая женщина раздаёт всем желающим по цветку, просто так, для хорошего настроения. Пару раз брал у неё подсолнухи для матери, последние до сих пор пахнут из маленького кувшина. Мне нравится такой настрой у горожан.       Думаю со вчерашнего дня, что ещё немного послужу, коли освободят Пилсудского, а Польша наконец обретёт независимость. Но потом, вероятно, найду себе более мирное дело.       А ещё опасаюсь, что ты подвергнешь себя неоправданному риску, если напишешь мне в ответ. Не пиши мне пока, прошу. Я бы очень хотел узнать, как тебе Варшава, что интересного видела, как твоя учёба, но, увы, пока что не могу. Если получится, если мы победим, то вернусь к тебе в конце года. Там уже и Рождество, хотел бы встретить его с тобой. Вместе, может быть, снова сходить на каток, как тогда, в шестнадцатом. Видно, когда такой зной, всегда хочется зимы, только светлой и снежной… Не печалься, Агата, просто помни, что жизнь сильнее смерти, а любовь сильнее ненависти. Повторяй это про себя каждый день и не сдавайся.       P.S. Не хотел делиться своими тревогами, однако попалось мне на удивление неудачное соседство. В доме, где теперь живут мать и отец, в квартире напротив имеется украинская вдова с двумя маленькими дочками. Я выходил курить недавно, каюсь, немного начал, нервничаю, попросил у товарища пару папирос. Только докурил, как эти девочки уселись играть на подоконник, мать не выпускает их в лихое время на улицу одних. Начали со мной болтать о своей детской ерунде, от скуки поддержал разговор. Особенно болтливой была младшая, ей лет шесть, зовут Рика. Имя совсем уж не здешнее, согласись. Она проговорилась, что у них ещё был братик, но братик пропал. Я навёл справки, их мать зовут Ярина Байцер, а куда пропал её сын я, кажется, догадываюсь. Покойный муж состоял в националистической ячейке. Пару раз сталкивались с пани Байцер на лестнице, смотрела на меня крайне недобро.       Милая Агата, если меня всё же сдадут украинцам, сообщи обо всём поскорее Войтеку. Но я верю в лучшее. Береги себя.

Мариан Кукиз

      За Мариана стало волнительно. Агата ещё раз пробежалась глазами по строчкам. Хорошо, конечно, что цел, что живы его родные. Вот только эта приписка про соседку не на шутку всполошила. Разумеется, Агата сообщит Войтеку, если вдруг что-то случится, если Мариан пропадёт. Но лучше бы такого никогда не происходило. И они обязательно сходят на каток, просто так, по-дружески.       Хоть здесь, на расстоянии, можно не мучить себя этим сложным выбором. Оба хлопца были вежливые в переписке с ней. Тадеушу успела ответить, рассказала и про Эмилека, и про парк с кустами жасмина. Гостинца, жаль, не нашлось, чтобы вложить в ответ. В следующий раз всеми правдами и неправдами раздобудет хоть каких-то конфет.       Успокоившись, Агата подумала и про другое — знают ли родные Мариана о ней, да и вообще, какие они. Так мало рассказывал… Знала только, что отец был бургомистром какого-то крохотного западного городка, тоже, наверное, уже стёртого с лица земли. Но при власти пан Кукиз был давно, когда Мариан едва пошёл в школу. Бабушку Агаты этот факт особенно порадовал, видимо, мысленно противопоставляла отнюдь небедных Кукизов и «мещан-оборванцев», как порой приговаривала про Шафраньских. Ну ничего, скоро начнётся учёба, и будет совсем не до этих страстей.       — Агата! — Илонка ворвалась в её комнату без стука, чем крайне напрягла. Агата прижала письмо к груди.       — Что такое?       — Не слышала, какие разговоры ходят во дворе? Я и газету купила. Императора с семьёй расстреляли!       — Николая? — Агата подняла брови. — Когда же?       — Я так поняла, что позавчера. Агнешка причитала, мол, красные бестии даже детишек не пожалели.       Агата промолчала. К семье Романовых у неё отношение было скорее равнодушным, никакой ненависти, хоть и знала, что пока правит Николай, Польше не видать свободы. А ещё помнила фотокарточку, подаренную ей Алексеем Фёдоровичем, со смешливыми девчушками в белых платьицах, у одной была пушистая чёлка. Неужели, их тоже… Их-то за что? Нет, немного да осознавался печальный факт. Взять, к примеру, революцию французскую, тогда тоже никого из монарших особ не жалели. Но то революция была, как это говорили, буржуазная, здесь же народная. А бабушка, как и пани Агнешка, злобно повторяла, что бесовская, нехристи к власти пришли.       — А ещё, — Илонка понизила голос, словно добавляя в него таинственности, в которой всё ж не утаилась тревога. — Поговаривают, что какой-то испанский грипп в Польшу пробрался. В других странах от него давно мрут, как мухи. Вот и до нас доплыло-доехало, сейчас в самом разгаре. Дед Станислав говорит, что уже вторая волна, и никого она не щадит. Знаешь, в «Иллюзион» на Нарбутте посетителей не пускают, а хлебная лавка Махульского закрылась! А ещё видела, как гробовщик деревянные свои ящики на нашей соседней Ратушовой сколачивал. Вон, что пишут!       Илонка сунула под нос Агаты одну из полос раздёрганной газеты.       — Слышала немного. Значит, нам надо чаще и тщательней мыть руки и провизию, — потупившись, ответила Агата. — Ты меня так не пугай, уверена, что нас болезнь минует. Это же не средневековая чума!       — А вот не знаю! — с вызовом сказала Илонка. — Поговаривают, люди кровью от «испанки» захлёбываются, язвами с ног до головы покрываются!       — Ну, будет тебе, — отмахнулась тогда Агата.       А действительно, когда уже наступил август, люди стали намного тревожнее, даже австрийская оккупация не столь сильно задевала их, как обрушившаяся эпидемия. Агата сама не раз видела, как сколачивают гробы, видела, как люди заходятся кашлем на улицах и тут же стремятся побыстрее вжаться в стену под испуганными взглядами прохожих. Агата сама, попав однажды под дождь в начале августа, заболела — обычная простуда, но из-за вечно суетящейся и паникующей Илонки поддалась мнительности, ждала, когда изо рта у неё пойдёт кровь.       Выздоровела за неделю, снова гуляла, пробираясь через маленькую чащу, скользила под ногами влажная трава, а одиноких собачников становилось всё меньше. В какой-то момент Агате вовсе подумалось, что отменят занятия в академии, даже ходила туда в один из дней. Однако ответили, успокоили, что учёба скоро начнётся.        Больше всего Агата волновалась за своих любимых и близких. Уже второе письмо послала маме с бабушкой, спрашивала об их здоровье, просила ответить поскорее, а ответа всё не приходило… Писала и Тадеушу, тот тоже молчал. От Мариана была совсем отрезана, и это мучило чуть ли не сильнее, ведь вычитала в Илонкиной газетёнке, что «испанка» вспыхнула именно во Львове, в начале лета.       И вот, был очень солнечный день, после рассвета вновь гуляла по парку, немного помочила ноги в Висле, сняв туфли и чулки, успела потрепать по холке пронырливую таксу какого-то пожилого пана. А у двери поджидал почтальон. Илонка ушла, может быть, наплевав на все страхи, опять в корчму с очередным хлопцем.       Агата прочла адрес — от Тадеуша. Дрожащей рукой протянула почтальону марку и, едва не споткнувшись на лестнице, вбежала к себе в комнату, заперлась там и, чувствуя, как заходится сердце, решила рубить с плеча. Сейчас убедится, узнает… Незачем откладывать, незачем себя терзать — и так уже истерзалась.

      Агата!

      Так не хотел быть гонцом с плохими вестями, однако должен тебе сообщить. Твои мать и бабушка погибли от «испанки». Случилось это четыре дня назад. Я очень не хотел об этом писать, однако вижу, что сообщить тебе столь трагичную новость больше некому. Их уже похоронили, австрияки хотели в общей могиле, но я заставил своих организовать нормальные похороны. Хорошо, что ты не была на них, Агата, как бы жестоко это не звучало. Проклятая «испанка» совсем не красит… Очень жаль пани Барбару и пани Эльму. Очень жалею тебя. Просто знай, что всегда можешь опереться на меня и на мою семью. Отец, кажется, уже перестал о тебе плохо думать, тоже жалеет.       Не знаю, стоит ли тебе приезжать в Люблин, ведь скоро начнётся твоя учёба. А у нас здесь от этой проклятой «испанки» каждый день куча народа гибнет. Возможно, у вас в Варшаве не лучше. Так что даже не знаю, где будешь в большей безопасности.       Напиши мне, пожалуйста, сможешь ли приехать, или мне направиться к тебе, в Варшаву. Агата! Прости меня, пожалуйста, сейчас совсем не нахожу слов. Просто знай, что всегда можешь на меня рассчитывать. Поплачь, если нахлынет, только, пожалуйста, не делай с собой ничего. Люблю тебя.

Твой Тадеуш.

      Эмилек отчаянно скрёбся в двери и мяукал. Агата едва сдержалась, чтобы грубо его не прогнать.       Заместо этого взяла плюшевого котика, подаренного Марианом, сжала его, упала на тахту, закрыла глаза. Казалось, и у неё подступал жар, Агата куда-то летела, тело слабело. Только часы тоненько били… Который час? И не скажешь, и не скажешь…       Она пять… Или не пять, наверное, больше, больше раз (Агата неловко подавилась воздухом) перечитала письмо. Всё так и есть. Тадеуш бы никогда не стал столь жестоко её разыгрывать.       Почему последний год стал таким — с глупейшими, ранившими маму и бабушку выходками? Не вернуть, не отмотать… Что писала им в своём последнем послании — вновь был сдержанный и почти бесстрастный рассказ о скучном быте, без откровенностей. Сдержанный, бесстрастный! Как будто не способна была выплеснуть свою любовь, но не знала ж, что это письмо станет последним!       Что писала? Агата не могла вспомнить строчки, Агата не могла понять, когда уже ей наконец станет дурно, почему нет слёз, что с ней такое? Почему почти не чувствуется тело?       Только бы не вспоминать россказни Илонки про то, что происходит с больными… Лица, любимые… Плывут, расходятся, как размокшие снимки… Фотоальбом, хоть карточек в нём было совсем немного, остался в Люблине. Тадеуш не написал, что будет с их домом. Тадеуш наставлял не ехать, но Агата должна…       Там, на могилах, признаться, как она виновата. «Любящая вас, Агата», — вот как подписалась в последнем письме. Наверняка, мама с бабушкой его получили, может быть, уже будучи больными…       Что это?! Почему так сухи глаза? Есть ли это умопомешательство?       «Как может быть твоё бесчувствие таким жестоким, как можешь ты сама себе не опротиветь от такой бесстрастности?»       Легко, как чёрные слёзы, чёрные — от потёкших подведённых глаз Илонки после неудачного свидания с очередным прыщавым кавалером. Бесстрастие может быть таким же решительным и жёстким, как «НАТЕ» большевистского поэта, имени которого уж не вспомнить. Бесстрастие теперь её плоть и кровь, теперь она, что сосуд, опустевший от вина, в который следовало бы макать крошащуюся просфору. Агата — струна, разорванная ссаженными пальцами, Агата — выдернутый из кольца драгоценный камень, растоптанный о гранит…       Агата — одна. И Агата — слабая.