Дурман

      Фисе никогда не доводилось бывать на похоронах. Отца закопали, когда пила абсент в Гааге, бедного Зайковского похоронили, когда бродила, смурная, по Китайскому кварталу Сан-Франциско, а уж Женечку… Женечку увидать в гробу не желалось никогда.       Но две уже недели было чувство, будто вернулась с пасмурных и нудных похорон. Даже в траурном наряде ходила который день, в глухом чёрном платье. После отъезда Мирека в душе была выстлана пустота. Не оставил ей ни единой вещицы, разве что Костик, когда пришёл помогать с печью, запоздало передал оставленный давным-давно у него в дворницкой тюбик синей краски. Такой выводили штормовое море на спине у Фисы, уткнувшейся в валик меблирашковской софы.       Долго грела тюбик в руках, наполовину опустошённый, рулетом свёрнутый, с небольшими трещинами, откручивала крышку и вдыхала масляный аромат. Так порой пахли руки Мирека… Где он теперь? Не схвачен ли, не расстрелян ли по дороге? Оставалось только гадать.       Мирек был безумцем, да им бы и остался, коли остался жив. Ни вялый Алексей, ни многочисленные однодневные любовники не были с Фисой столь страстными и распаляющими, штормовыми. Безумный Мирек, кичливейший из ляхов, всё строивший из себя гонористого шляхтича. И такой кадр мог выдохнуться, захотеть обратно, в раздёрганную Польшу, к семье, и Фиса каким-то краешком его понимала. Жёнушку-то он давно не любил, остыл к ней навеки вечные, но вот дочь… Даже мертвецки пьяным желал Агатку хоть чем-то порадовать, а на деле лишь огорчал. До слёз, думается, не доводил, Агата — крепкий орешек.       Мирек был совершенно сумасбродным естеством, такая же огненная натура. Два огня всё не могли друг друга сжечь, плавились лишь восковые — её Алексей и его Бася.       Надо было, наверное, и правда, задержать, не дать уйти. Не падать ниц, не обнимать колени, нет, нет… Но хоть как-то…       С другой же стороны, какое удовольствие Миреку оставалось — малевать агитационные плакаты? Зачах бы, прошло время калигульских оргий.       Фиса задумчиво обошла фотоателье, поправила платок на аппарате, двумя пальцами подцепила тряпку, протёрла пыль на полке, где стояли заготовленные для карточек рамки. Демич цедил свой солёный чай и хмуро глядел, будто бы понимая, заодно сцеживая всё её неудовольствие и печаль, что гложили.       — Когда наш следующий поезд? — спросила Фиста, откидывая тряпку в сторону.       — Нескоро, — процедил Демич. — К сожалению, шалят британцы в Персии. С грузом некоторые проблемы возникли, но в них я посвящать вас не буду. Вы женщина, вряд ли поймёте.       — Женщина. И что с того? — Фиса нахмурилась. — Мне уже осточертело в Петрограде, совершенно одной.       — Од-ной, — протянул Демич. — Пристроил вашего любовничка, а он взял да сбежал. Вы-то хоть не сбежите? Вы со мной, получается, кровью повязаны.       Зачем напомнил! И так уже снились каждую ночь те убиенные товарищи, залитыми алым матроски, вздрагивала, кричала, к неудовольствию Демича, снова порывалась кусать подушку.       Часы с маятником тикали басовым тоном. Так же тикало Фисино сердце. Если бы сейчас остановилось, была бы только рада.       — Так когда же? — резонно задала вопрос.       Демич облизал ложку, причмокнул и отозвался:       — Не раньше осени, а может, ещё позднее.       — Но что же я буду делать? Петроград совсем оголодал, не могу я больше, промозглый, сырой! Скорее бы ижорская земля проглотила грешный город!       — Фиса Сергеевна, не убивайтесь так сильно, — усмехнулся Демич. — Работайте, проявляйте фотокарточки, занимайтесь вспышкой… В труде вы всё забудете. Да и чекист ваш, видно, развлекает…       — Что вы знаете, — прошептала Фиса. — Что вы знаете…              Она действительно встречалась со Сливниковым. Однако тот её никак не развлекал, на известие о застоявшемся грузе опиума с неудовольствием отмечал, что Двинского необходимо отслеживать, что улизнёт, гад.       Там, в коридоре тёмного общежития, сидели на подоконнике, и беседа казалась совершенно дворовой, ведь Сливников спрашивал, как завзятый сплетник, про отношения Фисы с Миреком.       — Любила я его. А как Мирослав Эмильевич сумел улизнуть — ничего не знаю, — говорила Фиса. — На прощанье вела с ним беседу откровенно личную. Да, любила, но вместе нам не быть. Сожжём друг друга. Как уехал, не знаю. Но вам, видно, его больше не достать. Да и какую он опасность представляет? Марал холсты…       — Он рисовал агитационные плакаты. А поступил, как последняя кокотка из публичного дома, — отрезал Сливников.       Аккуратно подстриженные его усы колыхнулись вместе с подрагивающей верхней губой. Сливников был немного дёрганый сегодня. Хотя понимала, ловили какого-то бандита с утра, перестрелка, прострелил бандиту колено. Вон, из маузера, что висит на ремне.       — Мне всё равно, кого вы там любили, — хрипловато сказал Сливников. — Жаль, что поездка ваша срывается. Да и знаете… Война намечается.       — Ещё война? Недавняя только кончилась, — фыркнула Фиса. — Какая же ещё?       — Какая-какая?! Гражданская! — бросил Сливников. — Юденич, о котором вы говорили, — довольно весомая угроза Петрограду. Да и в Сибири дела с её чехословацким корпусом…       — Мне плевать, что за корпус у вас там. Была б моя воля, так осела б в Харбине, но слишком душно. Хотя купила бы себе белый кружевной зонтик… Или мне не говорить про подобные женские мелочи?       — Фиса Сергеевна, опять вы за своё!       — А что, вы, помнится, писали стихи дактилем. Писали. Может быть, прочитаете мне что-нибудь из нового?       — Стихи я больше не пишу! — почти что рявкнул Сливников.       Фиса отвела глаза, опустила их к немного спущенному рукаву кожанки. На запястье красноватое кольцо. Шрамированная рука чуть дёрнулась, а затем быстро Сливников поправил рукав. Стеснялся всё-таки.       — Вы вообще ни о чём не расскажете? Например, что вас гложет, — Фиса спрашивала уже медленней и настороженней. — Я ведь вам излила душу, и не впервой. Знаю, вы тогда на меня осерчали, но я теперь другая. Теперь совсем одна и случайной любви не ищу. Вы могли бы быть хоть чуть поблагосклонней…       Сливников замялся, посмотрел с лёгкой печалью в глаза.       — Для начала называйте меня Савелием.       — Хорошо, Савелий, — произнесла Фиса, просмаковав его имя. — Коли вас отпустили со службы, можем сходить на променад.       — Вечером я должен быть в управлении. Но пока что время есть. А с вами откровенничать я сейчас откровенно не хочу, — он криво усмехнулся.       От Лиговского прошли до Фонтанки. Приближаясь к Аничкову, Фиса вздрогнула. Полгода назад стояла тут, оперевшись грудью на парапет, и думала, как бы сигануть вниз. Тогда была пустота, погорше той, что теперь, но такая же противная, склизкая, всепоглощающая… Отложенных средств, пока их не прибрал к рукам Демич, не хватило бы даже затрапезную комнатку в Сан-Франциско. И там она оказалась бы совершенно одна. Не стоило, наверное, так расточительно доставать себе наряды, однако своей привычке Фиса изменить не могла. Да и страшно менять это пыльноватое, зябкое, когда гас огонь в печи, фотоателье на неизвестность.       Лёд постепенно сходил с реки, лишь кое-где плавал, желтоватый, с некрасивыми жирными прожилками. Ветер продувал немилосердно, поднимал подол, и мелькали порой Фисины чёрные чулки. Сливников потуже затянул ремень на кожанке, придерживал фуражку.       Когда стояли у отростка моста, глядя на полинявший Невский и курили, около них остановился серый «Форд» с пулевыми выбоинами на борту. В «Форде», помимо усатого шофёра, сидела плечистая баба в непомерном кожаном плаще с поднятым воротом и в красной косынке. Но как страшно было её лицо! Видно, правда, та самая комиссарша, которую боялись даже матёрые чекисты, запамятовала её фамилию… Однако сразу вспомнила рассказ Сливникова, как только увидела коротковатый нос, кончик которого был будто отгрызан и желтел непонятно чем над большими чёрными ноздрями. Хоть походила в этом баба на сифозных проституток, да только горящие исчадной зеленью глаза из-под лохматых бровей да и перечерченный шрамом подбородок говорили о том, что не преминула б пристрелить ляпнувшего такое сравнение шутника. Фиса невольно встретилась взглядом с комиссарший и, не понимая, почему, отступила к парапету, больно ударившись спиной. Что-то мелькнуло в этой зелени, полупровинциально-грязное, сверлящее, как бормашина, виски.       — Товарищ Сливников! — гаркнула комиссарша. — Не на то время тратите. Вам бы ещё наших спекулянтов потрясти, а не с проблядями гулять.       У Фисы вспыхнули щёки, но смолчала, хоть и хотелось огненно высказать всё этой суровой хамоватой бабе.       — Товарищ Усова, — спокойно ответил Сливников. — Фиса Сергеевна — наш агент. И она не любит, когда про неё говорят такие вещи. Вы от Бакаева едете?       — От него, — насупилась Усова. — А вас ждём ровно в семь, зайдёте ко мне для начала.       Сдерженно распрощавшись, Сливников взял Фису под локоть и быстро повёл вдоль реки. Всё не могла отделаться от пронзительной зелени этих глаз под лохматыми бровями. А то, как сжались в нитку почти белые губы комиссарши, когда Сливников представил Фису… Нет, всё бред, всё морок!       — Что она себе позволяет! — наконец возмущённо воскликнула. — Почему вы ещё не погнали её в шею?! Зачем вам это страшилище — бандитов распугивать?       — Товарищ Усова — революционерка со стажем. Редко где сыщешь такого надёжного и отважного человека, — с неудовольствием поморщился Сливников, крутя в руке окурок.       — Фанатичка! — бросила Фиса. — Но вы правы, Сливников, простите, Савелий… Никто не смеет со мной так разговаривать. Даже безносые комиссарши.       С ним и дальше виделись, порой ходили гулять, но променады эти чаще всего начинались и оканчивались молчанием. Где тот Савелий, что остро язвил про Думу и Николая, ввергая в шок салонных дамочек, где тот пылкий стихоплёт?.. Два красных кольца на запястьях… И ведь не расскажет. Один раз пробовала взять его за руку повыше ладони, так дёрнулся, как обжёгся.       В печали пролетел май, и началось робкое петроградское лето. Печь можно было топить уже не каждый день, порой даже выдавалась несусветная жара, и Фиса вспоминала, как пять лет назад нежилась на камнях в Сочи. Всё б отдала, только б нырнуть, взмыленной от пота, в пучину солёных бирюзовых волн.       А время будто замерло. На улицах неизменно находили трупы, простой люд разбирал бывшие графские дома на дрова, на толкучках выменивали ценности на самую пресную провизию… Скука смертная.       Только порой снился Мирек. Счастливо улыбающийся, с ленивой чёрной прядкой, покоящейся на лбу. Скалил зубы, немного морщил горбатый нос, жмурил маленькие глаза и был совершенно безмятежен. В Фисином сне он почему-то курил длинную тонкую трубку с китайской резьбой на мундштуке. Расслабленно пуская из носа кольца дыма, игривым жестом протягивал Фисе правую руку, словно приглашая в бархатную темноту.       Фиса изнемогала на жёсткой тахте, утомлённая очередной проявкой карточек под алым светом, с потрескавшимися от химического раствора ладонями. Стискивала ими крепко грудь, тяжело дышала во сне, вела пальцами по животу и ниже, оглаживала себя и жарко ворочалась на постели.       Жара, жара милосердная! От зноя Петроград гнил, как открытая рана.       Далёкий Сливников, живший всего лишь через милю от неё, так и не смог оживить те самые чувства, что пробуждал кичливейший из ляхов. Пальцы уже стали липкими, в полусне — в полуяви, как тогда, в той лачуге, стукнулась макушкой о спинку тахты. Снова будет ощущение клейкости между ног, отторжение собственного потного тела. Ну и пусть.       Хочется уткнуться вновь в подушку, обнимать её, сжимать, чтобы внизу сокращалось всё естество.       Неужели свёрнуто, сожженно?.. Может, и не будет никакой поездки в Харбин, останется Фиса здесь, в этом фотоателье, ломаться в химическом растворе под алым светом?       Может быть, вернуться к марафету? Нет. Нет, снова скрутит тело, снова будет кусать руки, будет биться головой об стену, изгибаться на тахте, стирать зубы о наволочку… Звериное, совершенно животное пробуждалось в Фисе, изнывающей от тоски.