Дурман

      Тряско на сиденьи в поезде, подрагивало, за окном — мясистая тьма. В вагоне погасили свет, и оставалось только гадать, что за очертания — заборов, кустов?.. На небе ни звезды.       Илонка вложила в саквояж бутылочку морса, хотела было дать водки, да Агата отказалась грубо. Пани Эржбета, обо всём разузнав от Илонки, снабдила в дорогу перогами с картошкой и грибами, холодными, правда. Но прожевать можно и так, съела один. А затем, в своей бессоннице, уткнулась в обивку сиденья.       Поезда курсировали почём зря, кое-как. Но тряска их была такая же, как далёким юным мартом, когда в обнимку с дневником ехала из чуждого навек Петербурга в непонятный Люблин, далеко от отца, навстречу новой жизни.       Душно, и не открыть даже окна. Дышал полной грудью август. Агата следовала обратно в Люблин. Надеялась ведь ранее, что скатается туда на каникулах, зимой, радостная, покажет новые рисунки маме и бабушке, о своих успехах поговорит… А не пришлось, а нет ничего больше!       Почему-то вспомнилось больное, как Агате, полусонной, мама медленно, гребнем, проникающе касаясь закрученных колтунов, расчёсывала волосы, перед петербургской гимназией с гнусными девчонками. Гребень с тонким звуком разрывал колтуны, искажал штрихами лицо Агаты, скользил уже проворнее по длинным ещё, тёмно-русым волосам. Потом делили локоны на части мамины нежные пальцы, и заплетали, немного натягивая, бережно и приятно. Даже жмурилась Агата от внезапного холодка, прикрывала глаза.       Мама… Что теперь с её руками — и думать страшно. Агате не спалось, Агата в ужасе подорвалась на сиденьи, вперилась взглядом в тёмное стекло, смотрела, как проносятся то заборы, то кустарники…       Сон так и не сморил. Ранним утром уже стояла на вокзале в Люблине, там встретил Тадеуш. Никак на пару сантиметров вымахал, казалось с непривычки, глаза чуть сонные, волосы наскоро прибраны, а всё так же вьются лёгкой волной.       — Яга! — звонкий голос Тадеуша по-странному стал глуше.       Пересеклись взглядами и тут же заключили друг друга в объятия. Целовать не стал, да Агата бы и не позволила. От рубашки Тадеуша почему-то пахло петрушкой, сам он был тёплым, родным.       — Ты можешь пожить у нас, ничего не поменялось с последнего письма, отец готов тебя принять, — а в глаза больше не смотрел, скрывал словно ещё что-то страшное.       — Хорошо, — Агата непонимающе кивнула.       Люблин, находящийся по-прежнему под гнётом австрийской власти, виделся тускнее и унылее. Небо, светлое от протяжных тонких облаков, с пробивающимся солнцем, не предвещало дождя, а воздух всё одно источал нечто предгрозовое. Былые попутчики, ставшие простыми горожанами, спешили по своим делам, придерживая шляпы от гуляющего ветра.       Шли в молчании. Вот улица Шопена мелькнула крайним домом, Агата вспомнила своё грехопадение, зажмурилась, мыском туфли пнула мелкий камешек на дороге.       — Тебе нужно отдохнуть, совсем не выспалась, Яга, зеваешь. Мы сейчас не слишком разжились провиантом, но я кое-что спёр из лавки. Помидоры в этом году очень спелыми вышли…       Агата едва не улыбнулась против воли. Тадеуш не менялся, такой же озорник. Однако в моменте он был степенно серьёзен.       — Что там с моим домом?       — Стоит нетронутый, — ответил Тадеуш. — Мы поручились, заперли его пока, только кое-какие вещи забрал для тебя, думаю, памятные. Фотоальбом, пузырьки всякие, картиночки, пани Барбарой вышитые… Ты прости, прости, наверное, чепуху горожу… Тебе же писали по поводу наследства и бабушкиного завещания?       Письмо от нотариуса — и то пришло с опозданием, в душной неразберихе начался август. Агата смутно понимала, что будет делать с оставшимся пустым домом и хозяйством. Животину, подкормленную Тадеушем и Лёлеком, скорее всего, придётся продать, но дом… Дом — память, а потому, оставшись единственной наследницей, Агата знала, что сохранит его, как реликвию. Конечно, жить в нём будет тяжело, ведь каждый угол, каждый, напомнит об утерянной юности и ушедшей семье.       Дома у Шафраньских, по ощущению, чувствовалось темнее и прохладнее, чем у себя. Встретили их Лёлек и мать Тадеуша, имя её много раз произносил, но запамятовала. Отца зовут Лех, это помнилось. Мать Тадеуша схожим диким образом отводила глаза, будто стыдно ей было за все эти шекспировские распри, протянувшиеся на десятки лет.       — Панна Агата, вы отобедайте с нами. Всё свежее и вкусное, по-моему! Да, Лёлек?       — Панну не потравите, во всяком случае, мама, — угрюмо отозвался брат, что был поплотнее, коротко подстриженный, с чуть выступающим подбородком.       Агата видела его всего пару раз, в уродливом студенческом мундире. Учился, как бы не соврать, на геолога. Во всяком случае, Тадеуш пару раз воровал для неё украденные уже Лёлеком с кафедры кварц и опал. Агата хмурилась и велела неспокойному Тадеку камешки вернуть на место, а уж Лёлеку — и подавно.       Пока мать накрывала на стол, Лёлек немного оживился, но так и оставался в своей штилевой меланхолии:       — Агата, мне стыдно перед вами за эту глупую вражду, что придумал наш отец. Вы хорошая девушка, и я правда надеюсь, что вы когда-нибудь поженитесь с нашим бедовым Тадеком       Смутил Агату ещё больше. Крутила в руках ложку да так и выронила. Бряц! И щёки алые.       — Лёлек, угомонись, — хмуро глянул на того Тадеуш.       За обедом вначале царило неловкое молчание. Мать Тадеуша одной рукой помешивала суп в тарелке, а другой поправляла шпильки в заколотом бублике волос. Отец же, силач, похожий на циркового борца, с буграми мышц, топорщившихся через строгий жилет, почти что кусал ус. Но, наконец, заговорил, обращаясь к Агате:       — Панна Агата, вы не думайте о плохом, всё в прошлом. Дурак я был, осердчал за отцовские грехи на такую славную девушку… Жаль, конечно, что он опять объявился, но вы не бойтесь! Вы по завещанию пани Яновской — единственная наследница, а потому отобрать ваш домик мы подлецу Квятковскому не дадим!       Ложка, несчастная ложка выскользнула из рук Агаты и с новым бряцаньем упала на пол. Думалось, ослышалась, будто осознание, что сейчас проснёшься, и всё будет, как прежде. И нет этой паутины, что держит между явью и бредом!        Но снова лежала в жару на огромной географической карте из детского журнала. Красненьким носом ткнулась в сахарный айсберг Антарктиды. Холодно. До чего же холодно дома у Шафраньских!       — Как он здесь? — упавшим голосом спросила.       — Квятковский приехал пару дней назад, живёт у родителей. Вы нас простите, панна Агата, но Квятковские-старшие — те ещё бестии. Про вас нехорошие вещи говорят, а уж мамаша-старуха совсем с цепи сорвалась…       Агата полуобморочно озиралась на всех, а все, даже вечно постный Лёлек, смотрели на неё с сочувствием. Тадеуш будто хотел накрыть её руку своей, но, под тяжёлым взглядом отца, потянулся за очередным куском хлеба в корзинке.       — Пускай, — медленно проговорила Агата. — Мне надоело всего стыдиться. А он… Он, что же, хотел меня видеть?       — Не знаю, но наверняка, — продолжила мать Тадеуша. — Видела Квятковского пару раз на рынке, искал папиросы…       Агата прикусила губу. Отец… Вечный отвратный, душный запах от выкушенного спирта, когда целовал её в лоб, как покойницу, руки со сбитыми костяшками, которыми в игривых порывах щекотал, рисовал ей разные картинки, совсем не похожие на авангардную мазню, горбоносый профиль… Рассказывал ведь, как часто дрался в детстве и юности, здесь, между Калиновщизной и Флорианской.       И вот, после бесконечной вражды уличных мальчишек, а порой и девчонок, Калиновщизна приняла её, Агату, люблинскую Джульетту.       Мысли об отце продолжали маячить, едва не лишая рассудка, когда после обеда пошли с Тадеушем до кладбища, что на Липовой. Липы там в самом соку, зеленеющие молодыми листочками, чуть шебуршали от усилившегося ветра, не понимали и не принимали траурный ободок, обруч, что скововал их могилами. Зелень почти перебивала серый гранит.       Кладбище это было красивым. Пару раз гуляли здесь с Тадеушем года два назад, в порыве беспечной юности, поздним вечером искали привидений, как балбесы, что были пойманы немцами давеча на иудейском. Здесь же бывали на могиле незнакомого Агате деда. Мама и бабушка стояли, скорбные, рядом с равнодушной маленькой Агатой. А теперь лежат они тут же, среди мраморных ангелочков, плачущих, с волнительно опущенными лицами, изящными ребристыми крыльями, редкие солнечные лучи напекали им макушки… А Агата живая почему-то.       Здесь же были неприступные бюсты деятелей, которых, к своему стыду, не могла признать. Могилы оплетали цветы, где искусственные, где живые, уже поникшие, со следами гниения на лепестках. Ещё стояли свечи с оплывшими телами, толстый воск засох на них, как бахрома.       Тадеуш, молчаливо и, по правде говоря, жестоко, вывел Агату к двум каменным надгробиям, где тусклыми буквами, хоть и были те новой гравировкой, читались имена мамы и бабушки. Вспомнилось даже, что вторым бабушкиным именем было «Виктория».       Могилы свежие, холмиками, на них лежали георгины с махровыми белыми шапками, видно, их и принёс Тадеуш.       Агата закрыла лицо руками, опустилась на колени около камня и зашептала, не стесняясь никого и ничего:       — Мои дорогие, простите меня! Я вас так расстраивала последний год… Кто бы знал, что так всё случится. Ужасно хотела вас увидеть, и что теперь… Но верьте, я буду жить, ради вас, ради всех мне близких, ради Польши! Я вас очень люблю, не позволили мне скатиться в настоящую пропасть. Я стану достойным человеком, дорогие мои, стану!..       Веки закрылись сами собой, из них полились слёзы, спадали на грудь, за ворот платья, чёрного, глухого, траурного. Тадеуш деликатно отошёл, было чуть-чуть слышно, как клацали его зубы.       Но вдруг — рядом, нерешительным, прокуренным и раскатистым голосом:       — Агатка! Моя Агатка…       Открыла глаза, обратила к нему своё лицо. Такой же, да, такой же. Думала, что вздрогнет, но не вздрогнула. Нос его будто пуще прежнего перекосило, лицо совсем в череп превратилось, глаза потухли. В потрёпанном плаще и шляпе со сбитым дном.       — Агатка… — сделал ещё один шаг навстречу. Агата поднялась с колен, отступила к могильному камню.       — Здравствуй, — не отводя глаз, смотрела в его маленькие, такие же, как у неё — непонятные при отблеске света или при игре тьмы.       — Я очень рад, — отец закусил губу. — Ты живая… Но Бася… Понимаю твоё горе, сам узнал только вчера. «Испанка», курва мать!       Немного странно было говорить с ним по-польски. В Петербурге чаще по-русски болтали, на польском Агата говорила только с мамой… Перевела бегло взгляд на Тадеуша — тот смотрел на её отца крайне недобро.       — Пан Квятковский…       Отец его перебил:       — Шановний хлопец, оставь нас с дочкой наедине. Отойди-ка в сторонку, будь добр.       Агата судорожно сглотнула и тихо сказала:       — Тадеуш, пожалуйста, нам надо поговорить с отцом.       Тот хмыкнул и пошёл куда-то вдоль кладбищенской ограды. Агата села на ближайшую скамейку, сложила руки на коленях, на отца больше не глядела.       — Агатка, — вновь мягко начал, присаживаясь рядом. — Я ужасно поступил с твоей матерью, ужасно поступил с тобой. Но видишь, вернулся к вам, думал, извинюсь перед Басей, перед тобой, там уж как примете… А тут такое. Я был ужасным мужем и отцом… Агатка, ты уже взрослая, наверняка, всё поняла про мои похождения. Но тебя я всегда любил, ты ж у меня одна, моё продолжение… Глаза у тебя мои, — словно хотел дотронуться ладонью до Агатиной щеки, повернуть её лицо к себе, но не решился.       Агата молчала.       — Я четыре месяца добирался к вам. То кончались средства, то давал себе слабину, да и война проклятая, её отголоски, чёрт бы побрал! Поработал учителем рисования в одной сельской школе, малевал на толкучке портреты на заказ… Многого я повидал — страшного, абсурдного… Но вот и тебя увидел. Так повзрослела, красавица… Агатка, ты не думай, я все эти бюрократические проволочки на себя возьму. А что мать моя болтает, коли знаешь, то скорее бы старую черти в аду зажарили! С хлопцами тебя видела, сразу с двумя, понимаете ли!.. Да только я, Агатка, в тебе уверен. Даже Шафраньских простил, доброе дело сделали. А ты, может быть, меня и не простишь… Эх, слов найти не могу.       Рассудок Агаты как пеленой завесило на время всего этого обшарпанного отцовского монолога. Слёзы сами собой высохли, поэтому, почти уж ничего не чувствуя, вновь подняла на него глаза, такие же, как у него. Чего только стоили отцовские слова из детства про самую любимую девочку на свете, произносимые в отравленном алкоголем разуме? Повторял, правда, это и в трезвом, омерзительно похмельном пребывании… А что, если правда любил свою Агатку, жалел? Но за маму простить не могла никак, он же, как пиявка — обескровил её, а мама нежные чувства, видно, испытывала к тому мальчишке с ободранными коленками, что защищал от бродячих собак. Агата и сама прочувствовала, став люблинской Джульеттой, некую залихватскую уличную романтику, что разрезала каменеющую душу.       Но теперь, на холодном ветреном кладбище, где источали гнилой сок поминальные цветы, смотреть на отца непонятнейшими из глаз только и оставалось, а ещё — понимать, какая жизнь всё-таки неправильная.       — Я хочу учиться, отец. Со своим горем как-нибудь справлюсь. Через день я уезжаю обратно в Варшаву, если хочешь, можешь помочь мне собрать мамины вещи. Давно всё про тебя поняла, но не всё знаю и не хочу знать подробностей…       Тадеуш ходил от одного надгробия к другому, заложив руки в карманы и вскользь поглядывая на Агату с отцом. А Агата вспоминала, как двенадцатилетней, перед долгой разлукой, бросилась отцу на шею, как почти рыдала. Сейчас же… Между ними по-прежнему зижделась открытая рана.       И, глядя в странно блестящие отцовские глаза, даже не знала, что может случиться, чтоб рана эта полностью затянулась.