Дурман

      Сквозь осень с прожелтевшим сентябрём, дождливыми октябрём и ноябрём, потом декабрём, ненастным и вьюжным, когда уже снесли стеллу с императорским орлом на пересечении Литейного и Невского, наступил постный январь, и Фиса изнывала от тоски. Казалось, что в груди у неё вьётся кольцами полудохлая змея, от которой тяжело дышать. В вялых попытках соблазнить Сливникова во время недолгих прогулок, в проявлении карточек и уборке мрачного ателье, а ещё в скупых разговорах со всё куда-то уходящим Демичем, пролетело бесплодное время.       А по всей территории бывшей Российской Империи происходил какой-то обормотческий хаос. Корнилову-бунтовщику раздробило голову в адском Ледяном походе, сожгли его разорванное на клочки тело, чехословаки одичали вовсе, разорили Казань почище Грозного, а отовсюду слышались, то и дело, имена: «Врангель! Деникин! Фрунзе! Тухачевский! Колчак!»       Последнего, помнится, беспочвенно когда-то обсуждали в поезде случайные попутчики. И вот он, полярный исследователь присно — ныне правитель Омский. И страшно теперь ехать в Харбин по Транссибирской через этот самый Омск. Сливников всё талдычил Фисе одно: перевозчиков там берут свеженькими, в лазутчиков записывают враз, расстреливают, а опиум себе загребают…       А люди крысами бежали из Петрограда, потерявшего свой статус столицы, отдавшего его порфироносной Москве. Город трёх революций давно впал в запустение, в самый глубокий колодец провалился, переломав себе кости. Всё сложнее удавалось верному Костику добывать редкостные продукты.       Однажды, в очередное отсутствие Демича, ели солонину, Фису мутило со страшной силой, а всё одно зло говорила товарищу дворнику:       — Не могу я больше! Сбегу вслед за Миреком, ты-то, Костик, не доложишь, знаю, сам его побаиваешься.       — Фиса Сергевна, сударыня! — благолепно шептал Костик. — Вы не отчаивайтесь, я за вас горой! Господин Демич жесток, да, вы же знаете. Но вы это, возьмите и приберегите средств, спрячьте где-нибудь в харбинском банке, тайком можете их туда положить. А я уж вас не выдам. И прошу, не тратьтесь на всякие наряды, вы в любом облачении прекрасны!       Фиса засмеялась:       — Бесхитростный ты льстец!       Однажды Демич вернулся с очередного променада почти счастливым.       — Вы едете! — только и провозгласил хрипловато.       Рисковый отъезд, собственно, был назначен на середину января, когда не хотелось никуда выходить из слабо натопленного фотоателье, и Фиса готова была терпеть и новоявленную Красную Армию, молодчики из которой приходили сниматься, и совершенно мёртвых гражданских посетителей, коим карточки нужны были для документов или просто так, на память о том, что живы в страшный час. Некоторые пытались улыбаться, а всё ж выглядели трупами на подставках, как в прошлые времена, когда любили снимать себя экстравагантные родственники в компании накануне усопших.       Но, видно, придётся вновь пережить застывшие в распутице дни, холодные иль душные, смотря, какой окажется печка в вагоне. Накануне встречались со Сливниковым, выпили водки в кабаке, забрели затем в какой-то проулок, где долго убеждали Фису, что надобно, при удачном стечении обстоятельств, опять разыскать Святослава Ивановича Двинского, коль не отчалил, и по-хорошему развязать ему язык.       — Всё сделаю, — вполголоса тянула уже пьяненькая Фиса. — Для вас — всё, Савелий. Вы хоть и похожи на изваяние большевистского Самсона, а всё ж, как ни крути, сердце у вас живое и тёплое. Дайте хоть поцеловать на удачу!..       — Фиса Сергеевна, это лишнее, — устало ответил Сливников, пальцем потерев висок. — Вы, как ребёнок, не получивший игрушку.       — Не смейте попрекать меня в инфантильности! — прошипела Фиса. — Не смейте, вы, мерзавец…       И чмокнула его в закрытые губы, тут же отстранилась, будто б опасаясь удара, которого не было.       — Не нужно было, Фиса, — Сливников смутился, опустил голову и стал в этот момент тем самым студентиком-поэтом, пришлым гостем в салоне мадам Дёминой, что подъедал сыры и ветчинку, украдкой запивая дорогим шампанским, совсем ведь мало тогда перепадало от частных уроков с непослушными гимназистами.       — Прости меня… — Фиса зажмурилась, вспомнив, как однажды Мирек съязвил ей, прочитав пошлейшие пушкинские строки: «пустое вы сердечным ты она, обмолвясь, заменила»…       — Я бы очень хотела, чтоб ты оттаял, — прогнав воспоминание, мягко провела указательным пальцем по подбородку Сливникова.       Перехватил её руку, с осторожностью опустил.       — Фиса, давайте… Давай, мы потом… А сейчас, пожалуйста, запомни всё, что я тебе рассказал про Двинского. И будь осторожна, колчаковцы дикие, хоть и строят из себя благородных рыцарей.       Речная тина стала вновь темнее на полтона, болотной и густой.       — Спасибо тебе, Сливников, ах, пардон, Савелий. Спасибо.       Вскоре, не слишком нарядная, в чёрном мещанском платье со скромными оборочками на груди, с кое-как прибранной завивкой, тряслась в направлении Транссиба в одном купе, если можно было его так называть, с Гешкой, делили одну полку. Фиса его сместила к правому краю, заставила спать сидя, порой пихала пятками в не слишком чистых чулках. Далеко остался Николаевский вокзал, далече остался и Петроград, со скупой на деревья и кустарники северной ижорской местностью.       Митрич снова охранял превратившийся в какое-то подобие трактира вагон-ресторан, милая Сонечка же ехала через вагон, где так же в стенке, в свинцовых своих оболочках заточённые, хранились заветные опиумные грузы.       Гешка немного разговорился, несмотря на кислую ухмылку слепо глядящей в мутное окно Фисы. Было весьма грустным его лицо, с растрёпанными белёсыми волосами, нетронутыми помадой, глаза почти что на мокром месте.       — Фиса Сергеевна, дурно мне, не от похмелья дурно. Не могу я больше, — понизил голос до шёпота. — Не могу с господином Демичем встречаться, измучил меня, с двенадцатого измучил. Какую же власть он надо мной имеет! Не буду я с вами более пить, не буду, если доберёмся до Харбина, курить с вами опиум. Не могу! Погубят меня! Родители мои там, в провинции, всё плачут, что эмигрировать не смогли, а меня с детских лет разбаловали! Говорили, набалуется, мальчишечка. Вот и набаловался…       Фиса поморщилась.       — Никто вас не заставлял с ним спать. Вы, Геннадий Как-вас-там…       — Александрович!       — Да, Александрович, вы сами выбрали этот путь. Мне вас не жаль, вы всегда могли прибрать к рукам всё то, что заработали, бросить употреблять опиум и кокаин, бежать. Да хотя бы в Австралию, в Сидней, к баобабам и кенгуру, затейливым этим зверькам… Но вы не захотели, вы же, наверное, были в него влюблены. Как это по-детски!       Гешка побледнел, сдавленно шмыгнул носом.       — Не надо так, Фиса Сергеевна. Я уже устал от развратничества, хочу, чёрт возьми, спокойной жизни! Бежал бы, да нет у меня воли, зависим я от него! И от них, паразитов! Как вы избавились от кокаина, представить себе не могу! Я бросал, на второй же день начинало сводить мышцы, весь я был, как пронизанный иголками, как Прометей, у которого орёл печень выклёвывал.       — Ну-ну, — усмехнулась Фиса. — Вы огонь ни у кого не похищали, да и сами давно не горите, а тлеете. Видите ли, дорогой мой Геннадий Александрович…       — Да, я тлею! — вдруг воскликнул Гешка, чем обратил на себя невольное внимание разномастных попутчиков. — Я тлею, и мне так погано от всего этого! Фиса Сергеевна, может, мне удавиться?!       — Ещё чего, — хмыкнула Фиса. — Это вы всегда успеете. Вы меня моложе и не настолько пропали, выбраться можете, чего я вам и пожелаю. Хоть ножом себя режьте, а бросьте всякие одурманивающие новшества, голова ваша прояснится, поймёте, как сбежать и стать любимым для какого-нибудь трогательного содомита. Очень надеюсь, что наш Сандро так и сделал.       — Да, — после небольшой паузы ответил, поозирался, хоть и говорила Фиса очень тихо, тише его, истеричного. — Тоже очень надеюсь, что он нашёл своё счастье, пускай, неправильное, но нашёл.       Немного с ним поиграли в преферанс, Фиса безбожно пасовала, Гешка же виновато поджимал пухловатые губы. Потом прикорнул, неудобно уперевшись боком в стенку, стало его почти жаль, однако Фиса, подложив себе под голову пальто и крепче вжимаясь носом в мех, проспала до той поры, пока не остановился поезд под Омском, в селе Троицкое.       Перебудив спящих пассажиров, зашли незванными гостями колчаковские офицеры. Точно знают, кого хватать будут — у Фисы сжалось сердце.       — Вставай, дурень! — не думая ни о чём, громко шепнула, расталкивая осоловевшего с полусна Гешку. — Беги скорее в багажный отсек, найдётся если окно — в него выберись! Как можно незаметней! Или ещё, что придумай… В леса удирай! А я постараюсь выручить груз.       — Но как же, Фиса Сергеевна… — глуховато, покашливая.       Встряхнула его за плечи, почти что крикнула:       — Беги, идиотина!       И села смирно, сложив ладони на коленях. Пришли в купе вскоре два офицера, оба в серых полушубках с чёрной меховой оторочкой, в фуражках цвета хаки, где вместо кокард были трёхцветные ленты. Погоны золотые, с тёмными звёздочками, не поймёшь теперь, какого звания перед тобой душегубцы. Тот, что помоложе, ровесник как будто б Гешки, в немного помятом тёмно-синем галифе с красными полосами, взялся проверять у Фисы документы, другой же, с тремя ещё подошедшими, стал отдирать вагонную стенку. Фиса едва ль не дрогнула.       — Макаренко Лариса Дмитриевна? Вы что ж, как в островской «Бесприданнице»? — офицер криво улыбнулся.       — Так, — стараясь сохранять спокойствие, отозвалась Фиса. — Только где меня мать будет искать, видимо, не в Волге, а в Иртыше?       — Что ж это вы, Лариса Дмитриевна, — улыбка офицера стала ещё слаще. — Неужто у вас за душой что-то есть, если себе уже приговор приписали? Пройдёмте-ка с нами, как это говорится, в карету.       Фиса, нервно подмигнув испуганным попутчикам, прошла в коридор, где была оторвана наполовину стенка, и лежали на заплёванном полу, всего лишь пару лет назад застеленном чистой ковровой дорожкой, свинцовые обёртки и мешки с кое-где просыпавшимся опиумом. Фиса судорожно сглотнула, что не укрылось от второго офицера, скомандовавшего подручным пару слов, заглушённых пассажирскими криками. Затем, нарочитым образом, офицер показал Фисе извлечённый из кабуры наган.       Каретой оказался побитый и исцарапанный «Руссо-балт». Как же он оказался здесь, в глухой тайге, где только лошадьми, наверное, и разживались? Фиса не знала, лишь понимала, что сейчас повезут её в контрразведку. А мешки… Что мешки? Себе же присвоят, сволочи! Чтоб самим накуриться до одури…       Фисе хотелось плакать. С трудом держалась, ведь если сейчас, актриса погорелого театра, их не убедит, то придётся оправдываться перед господином Демичем, да и перед Сливниковым, большевистским Самсоном. Это, если не расстреляют. А поезд, задержанный, но, наверняка, затем отпущенный, без неё уйдёт в Харбин! Скользкому Гешке, думается, удалось сбежать, можно на него ещё надеяться, но на что сильна смазливая «тётка» с Аничкова?       Задрожали руки, это краем карего глаза заметил молоденький офицер, прижимавший её к борту автомобиля бедром. Фиса зябко закуталась в накинутое на плечи меховое пальто, скрестила руки на груди.       После долгой дороги её вели по тёмным коридорам, где смрадно пахло табаком, намного хуже польских папиросок, что она курила.       «Зачем я только ляпнула про Иртыш», — думала Фиса, сидя на шатком табурете, как будто б с нарочно подпиленной ножкой.       В кабинете, освещённом лишь лампой под зеленоватым стеклянным абажуром, сидел за столом человек лет сорока, грузный, с густыми нахмуренными бровями и отёкшими щеками, смотрел на Фису пристально и крайне недобро. Оставался с ними поначалу тот молоденький ехидный офицер, всё усмехавшийся, подобно тому, как смеялась Фиса когда-то над своим Алексеем.       — Поручик Михайлов, оставьте нас, — глухим басом попросил сидящий за столом. И далей, после захлопнувшейся двери: — Фамилия моя Овчинников, дражайшая Лариса Дмитриевна. Что ж это тут у вас?       Не повышая голоса, принялся рыться в её саквояже, достал и револьвер, и голландскую пилочку.       — Что скажете в своей оправдание, Лариса Дмитриевна? Что все эти вещицы вам надобны для защиты от мужских посягательств?       — Именно так, — у Фисы предательски дрогнул голос. — Я внебрачная дочь графа Тихомирского, спасаюсь от преследования большевиков, еду к верным друзьям в Харбин, в эмиграцию. Документы мои в порядке.       — Так уж и в порядке! — усмехнулся Овчинников. — А скажите-ка мне, Лариса Дмитриевна, не большевистская ли вы шпионка, что намеревалась проникнуть в Омск и хладнокровно убить нашего Верховного правителя?       Фиса нервно фыркнула.       — К Александру Васильевичу я испытываю только тёплые чувства. Он — единственная наша защита и опора. Однако да-с, смалодушничала я, решила отправиться в вояж до Харбина, к своим друзьям. Не могу постоянно жить в страхе здесь, в ожидании благостных времён. Документы мои у вас, полагаю, мы с вами сумеем друг друга понять и договориться. Или же…       Вдруг Фиса, даже со своей полупустотой в голове, поняла, что должна пойти на смертельный риск, иначе окажется в совсем уж безвыходной пропасти.       — Позвольте спросить, те мешки, что забрали ваши люди… На кой, пардон, чёрт они вам?       Дьявол, тут же подумала, что я говорю, будто пьяная перед ним!       — Какие мешки? — Овчинников удивлённо поднял густые брови. — Никаких мешков не было, Лариса Дмитриевна, о чём вы? А вот наличие у вас оружия меня сильно смущает. Да и ваши дерзкие речи… Судя по документам, вы — мещанка, о мнимом родстве с каким-то графом можно судить только по вашим словам. Признайтесь-ка лучше мне прямо: планировали покушение на Александра Васильевича Колчака?       — Не планировала, — мотнула головой Фиса, всё её существо пронзил ледяной холод. — О чём вы, не понимаю… Ехала в Харбин…       — К друзьям! — грубоватым тоном продолжил за неё Овчинников. — Послушайте, мы же все понимаем, кто вы такая! Или будете с нами сговорчивее, или вас ждёт расстрел. А вы барышня красивая, я бы даже сказал, порочная…       Приблизился к ней, и было слышно частое биение его сердца, прочувствовалось прокуренное дыхание.       — Вы планируете от нас откупиться… Но знаете ли, Лариса Дмитриевна… Ваша сообщница тоже у нас, некая Екатерина Ильинична…       Фиса ощутила, что бледнеет. Так в поддельных документах звалась Сонечка. Значит, тоже схвачена. Господи… Сонечка не выдержит.       — Никакой Екатерины Ильиничны я не знаю, — сухо отрезала Фиса.       — Ну что вы, Лариса Дмитриевна, — Овчинников погладил её под подбородком. — Если не будете сговорчивее, то ваша судьба незавидна. Ох, какие у вас волосы мягкие…       Провёл своей мозолистой ладонью по завитой прядке, потянул на себя. Фиса обмерла. Пульс бился в ушах, парализовывало ноги.       А соображалось, при этом, удивительно скоренько. Нет, груз она точно не выручит, слишком нависло на ней бесстыдно трогающее её волосы грузное тело. Единственное, что может — выручить саму себя. А потому вдруг сказала томно:       — Всё понимаю, господин Овчинников. Сейчас… Вы не спешите.       Сползла плавно с табурета, опустилась на колени и, покуда всё больнее елозили по волосам, потянулась к застёжке галифе.       — Вы умная барышня! — засмеялся пренеприятнейшее Овчинников.       Фиса, сглотнув подступившие слёзы, огладила рукой его небольшой, липкий и зловонный фаллос, затем взяла его в рот. Подняв помрачневший взгляд, увидела, как веки Овчинникова прикрылись в истоме, и, воспользовавшись его временной беспомощностью, крепко сомкнула зубы, стараясь подавить рвотный позыв.       Овчинников заорал, подскочил, как ошпаренный, а Фиса уже бежала к двери. Но сколько не дёргала отчаянно ручку — заперто, заперто! Закричала, забилась в тот момент, когда ухватили за волосы, дёрнули к себе.       — Ах ты сука! — что-то знакомое, звенящее вместе с оплеухой. Отвесили так, что свалилась на пол.       Ещё несколько ударов в лицо, до солёного вкуса крови во рту. Овчинников, так и не натянув на себя кальсоны и галифе, исступлённо колотил Фису ногами. Задыхалась в кашле, судорожно извивалась от боли, сдавленно стонала и пыталась увернуться.       Нежданно в дверь сильно забарабанили. Овчинников резко отбросил Фису к столу. Спешно открывал, спешно застёгивал галифе, пока Фиса, смачно приложившаяся головой об ножку, полуслепо наблюдала за потешной вознёй колчаковского контрразведчика. А дальше на глаза понемногу надвинулась темнота, первым закрывался левый, заплывающий, а затем и правый, нетронутый. Хуже, чем под марафетным дурманом.       Темно. Целится в кого-то из револьвера, револьвер вспыхивает огнём, а под ногами окурки от папирос. Пытается прикурить от этого бушующего пламени, потом встаёт, оправляет платье и медленно выходит из кабинета, мигает зелёная лампа. А всё трещит боль, распределяется от макушки к висками…       — Господин подполковник, вы её убили…       Голос уж не насмешливый, но такой же звонкий, того самого молоденького Михайлова, как-то поняла, каким-то краешком сознания.       — Что же вы сотворили, зачем же вы… — лепетал Михайлов.       — Замолчи! Живая она, живая, вон, трепыхается, — отравляюще вещал укушенный и опозоренный Овчинников. — Вы её это… С ребятами… Выбросите в какую-нибудь канаву или в овраг, что там, за штабом… Эту дрянь, коли выживет, свои же растерзают за пропажу…       Голоса долетали приглушённо, как будто сквозь завесу, словно говорили не люди, а призраки на спиритическом сеансе. Куда-то её тащили, но тело не чувствовалось, в щёлочке правого глаза открывалось серенькое небо, слабо падал снег. Холодно, а она, кажется, без пальто…       Кто-то, может, тот же Михайлов, с еле сдержанным всхлипом спустил Фису на поломанные ветки с покатого склона. С неба на лицо всё летели снежные хлопья. Сознание находилось на смутном пограничье, не понималось, живая иль нет. Знала только, что отомстит, что вылезет и перегрызёт глотки этим гадам. Во рту мерзко ощущалось вместе с кровавой слюной поганое естество негодяя Овчинникова.       Фиса едва сумела повернуть голову набок, чтобы вывернуло её нутро на примёрзшую землю. Таёжный лес с заметёнными голыми деревьями шуршал от сильного, воющего ветра, что пробивался в израненное тело сквозь тонкую ткань платья. Неужели так и умрёт здесь, околеет, будет растерзана волками? Белым, белым сыпется, барханами, в ноздри…       Нет!. Не оставит, вгрызётся!.. Правый глаз злобно помотрел на серенькое небо.       — Помогите! — Фиса крикнула не своим голосом.       Потрогала языком один зуб с левой стороны — шатался, проклятый… От крика стало больно лёгким, неужто, как у Мирека, рёбра переломаны? Теперь-то понимала его страдания, но нет, не позволит себе впрыснуть из милосердия восемь ампул убийцы-морфия, убийцы с жёлтыми глазами.       — Помогите!       И замолкла, не в силах больше кричать, да что там, говорить. Через какие-то долгие минуты, пока лежала, глядя в небо Троицкого, серое, пустое, никакое, под которое не встанет над тобой Наполеон…       …Послышалось знакомое, надрывное. Гешка, Геннадий Александрович, кажется…       — Фиса Сергеевна, я здесь! Здесь!..