Дурман

      Агата ехала в трамвае до Краковского Предместья, мчался, набитый людьми сквозь сентябрьскую изморозь. Пестрели убегающие лентами лавки, яркие их витрины с выставленными манекенами, а кое-где и головками сыра, мясистыми окороками. Агата прижалась к поручню на задней площадке, смотрела, как расплывается перед глазами широкая улица.       На третий день занятий Илонка идти категорически отказалась, пряталась в одеяле и бурчала, что на скучную историю искусств её совсем не тянет. Агата же прижимала к себе подаренную Тадеушем матерчатую сумку с заготовленными тетрадями и писчими принадлежностями. Люди в трамвае на все голоса обсуждали цены на провизию, немцев и чью-то частную жизнь. На плечи Агаты всё падали ниточки искусственных выкрашенных перьев с линялой шляпки какой-то дамы преклонных лет. Внимание не обращалось вовсе.       Как же нелепо и неправильно расстались с Тадеушем! Милому Таджё не велели оставлять лавку, не смог хоть на пару деньков поехать с ней в Варшаву. Да и куда ему — что подумали бы соседи… Маргоша ладно, а пани Агнешка сразу б распустила сплетни. Достаточно было собственной бабки, хоть немного приструнённой отцом под конец.       А всё равно, пока наскоро собирала немногочисленные дорогие вещи — то старинную мельхиоровую ложку, то фотоальбом в бархатной обложке, то мамины вышивки — обнаружила под бабушкиным комодом запрятанный, сложный вчетверо листок. Видно, был получен незадолго до Агатиного отъезда. Странно, почему не сожгли! Там ведь отцовская мать писала о том, чтоб повлияли на внучку, ведёт себя панна крайне развратно, с двумя кавалерами гуляет, а слухи-то в каждую щель лезут, что тараканы!       Агата сама разорвала письмо на клочки, бросила в огонь.       — Мать ещё в шестидесятые, после восстания, помешалась, — не оправдывая, но как будто б извиняясь перед Агатой, бросил отец. — Да и татусь мой друга тогда потерял… Страшно… Страшно, но!.. Кто им давал право меня лупить, про тебя гадости слагать, мол, не внучка ты им никакая, так, гулящая…       Запнулся отец, сначала покраснел, затем побелел, прикрыла рот рукой. Агата нахмурилась в тот момент, но сдержалась.       — Проследи, прошу, за домом. Я его никому продавать не стану. И про кур с козой не забывай. Поверь, отец, я тебе буду очень благодарна.       И сердце кольнуло от собственной холодности.       Но всё это прошлое, прошлое… Сейчас же сидела на истории искусств между чёрноглазой Юзефой, что просила называть её Юзкой, и Робертом, степенным малым, что записывал за профессором каждое слово, даже покашливания, Агата готова была поспорить. Юзка же пыталась поспевать за быстрым Агатиным почерком, почти что клонилась близоруко ей в тетрадь.       Однако Агата сама не рада была записывать нудную лекцию обо всех этих далёких античных художниках. Как вытесанные из мрамора, неживые. Хорошо, что пока профессор, то и дело протирая заспанные уголки глаз, ничего не требовал, печально вещал им с кафедры про Аполлодора и Аристида. Агата пыталась рисовать хоть что-то не nature morte в тетради, бросала взгляды на Роберта и выписывала его большой пухловатый нос, убегающий вниз острый подбородок, как у короля Дроздоборода, немножечко заросший, с неделю небритый. И придавало это лишь сходства с деятелями эпохи Ренессанса, Данте, что ли…       Дальше был рисунок. И стало хуже на нём, вновь, как на экзамене, подвешанные на проволоках гипсовые лбы, носы, подбородки, совершенно трупные… То ли дело жёсткая и подвижная бородка у славного Роберта…       — Агатка, не понимаю, что у него тут — то ли прыщ, то ли родинка. Или пан Базульский не терпит вольностей?       Роберт красноречиво ткнул карандашом в гипсовый подбородок.       — Пан Базульский стерпит, — не сломала свой грифиль, смачно вдавив его в бумагу, надо же.        Обвела на листе в который раз эту злосчастную родинку. А ведь так было легко выводить созвездие из мелких пятнышек на щеке у Мариана!       — Нарисуй ему родинку. Мне кажется, это её вылепили, уж никак не прыщ.       Намучились с этими носами и подбородками, сдавали листы профессору жирненькими от капель пота — провозились ведь добрые три часа. Агата ещё немного поболтала с Робертом и уморившейся Юзкой, договорились вместе на выходных удить карпов в той самой парковой тиши, столь полюбившейся, и посидеть в сохранившейся кофейне из Старого города, что у ратуши.       Вернувшись домой, Агата сразу почуяла прогорклый запах горелого, исходящий из комнаты Илонки и успевший просочиться всюду — где-то возмущался подселившийся в конце августа студент-физик. Агата ворвалась к Илонке, зажмурилась, зацепившись взглядом за валяющиеся на полу кружевные панталоны, вперилась растерянно в засаленную занавеску на узком окне.       — Что тут произошло?       — Чай на примусе выкипел, — потупилась заспанная Илонка, перед зеркальцем намазывающая губы красным.       У Агаты непроизвольно закатились глаза.       — А Эмилека ты кормила?       — Нарезала ему вчерашней курицы, — Илонка с неудовольствием ответила. — Все мои платья в шерсти из-за него!       — Ничего, — нахмурилась Агата. — И за примусом впредь следи.       Самой же вспомнилось, как впервые мама доверила ей, десятилетней, сварить кашу в меблирашке. В итоге получилось лишь нечто чёрное и смердящее, как маленькие угольки. Но то было в детстве, далёком и отнюдь не безоблачном…       Агата откинула ненужные воспоминания и только сейчас услышала, как Илонка ей в это время что-то втолковывала:       — Всё время вредничает, подселила ж его Эржбетка наша на свою голову! Давидеку-то ничего, как сыр в масле катается, знай себе книжки читает, а нам страдать! Кстати… Агатка, тебе письмо от отца пришло! Я уж его забрала, извини. Но не читала!       Илонка быстро передала в руки небольшой конверт. А ведь ещё пару месяцев назад Агате писали мама и бабушка, а ещё Мариан… Где он сейчас — одному Богу известно!       Быстро отперла свою дверь, погладила спящего Эмилека между ушей — «здравствуйте, пан котек!» — и вскрыла письмо, усевшись за стол. Почерк у отца был ужасным, едва понятным, уже успела отвыкнуть, а всё ж, со всем усердием, вникнула в строки.

      Любимая моя Агатка!

      Пишет тебе твой непутёвый татусь. Надеюсь, с учёбой у тебя гладко, а не как у меня в своё время, замордовали профессора! Это им не так, то… Композиция эта дурацкая, никакой свободы! Но раз выбрала несчастную академию, то надеюсь, что тебе-то учиться легче.       А у нас всё по-старому. Правда, поговаривают, мол, скоро немцев погонят в шею, знаешь же, слухами полнится Земля. Что касается мерзости про тебя и твоих друзей… Все давно забыли, мать моя поутихла, съехал от неё и отца. Отец немного плох, а мне, если честно, плевать.       Веду хозяйство, как примерный пан. Коза ваша бодается, давно прозвал её [слово вымарано]. Зерна для кур хватает, того и гляди обожрутся, хотя слежу за ними.       Хорошо, что ты уехала, в опустевшем доме тяжко. Кажется мне теперь, что всю жизнь прожил бессмысленно, и только сейчас какие-то крохи вплетаются. Ну, да ладно. Будь умницей, Агатка.

Любящий тебя, Мирослав Квятковский

      Агата отогнала расползшуюся на губах улыбку, мотнув головой. Ненужное. Эмилек, проснувшись, стал с мурлыканьем тереться об её ногу, не глядя опустила руку, потрепала кота за холку.       Отец и правда стал другим, сейчас, после грешного безумства в Петербурге, заметно угасал, хоть и утешался ведением их маленького хозяйства. Чувствует ли горькую и позднюю вину перед мамой? Наверное. Такие отчаянные, потерянные глаза, серо-зелёные, не всем понятные, сыграть было невозможно…       В субботу действительно сидели у пруда с Робертом. Агата, удобно устроившись на пожелтевшей сухой траве, снова рисовала его в профиль, с удочкой в руке, пока увлечённо следил за поплавком.       — Карпы тут жирные. Хотя смотря, кто попадётся, может быть, и плотва. Холера, если плотву выловлю!       — Хочешь на ужин рыбки? — засмеялась Агата.       — Это невесте моей. Любит разные чудные сюрпризы. Ядя её зовут, как успокоится всё, хотим свадебку сыграть, — вдруг у Роберта загорелся тёмный взгляд. — Может, ты нас вдвоём как-нибудь нарисуешь? Будем рады тебя в гостях видеть.       — Может, и нарисую… — Агата смущённо отвела глаза.       Тут у Роберта заклевало, резко потянул на себя уточку, однако в итоге лишь шлёпнулся на траву, достал на крючке лохматый ил. Хотел выругаться, да при Агате не решился. Вместо этого спросил:       — А у тебя, Агатка, есть дружок сердечный?       Агата замялась. Вопрос застал врасплох.       — А-а-а, кажется, понял, — протянул Роберт. — Он на фронте, да?       Агата еле удержалась, чтобы не приложить ладони ко лбу. Сверлящая, разрывающая немота билась внутри вместе с жилкой на шее. Письмо от Тадеуша пришло неделю назад, снова со вложенными ирисками и карамельками, словами утешения и вестями про мелкие авантюрные приключения. От Мариана ничего не приносили с июля…       — Нет, — только и ответила. — Нет. И давай об этом не будем.       В суете и скуке учебных дней пролетели сентябрь с октябрём. Благо, высланных отцом средств хватило на новое тёплое пальто. Илонка вроде бы подружилась с Давидом, хоть тот на её кокетство отмалчивался и запирался у себя с книгами.       Всё изменилось к ноябрю. Буря росла, буря кипела на всех углах Варшавы. Пилсудского выпустили, Старый Маршал свободен! Вот теперь, со дня на день, должен прибыть в Варшаву. Германия пожирала уж не другие народы, а саму себя в вихре начавшейся там революции. Агате немцев было не жаль ни чуточки, захваченная всеобщей эйфорией, едва могла усидеть на занятиях, где тоже случались спонтанные митинги. И когда рьяные студенты скандировали на сорок глоток лозунги, сидящий рядом Роберт загадочно улыбался. Однако как-то не замечалось этого совсем.       Зато пошли потом вместе, почти побежали на вокзал, захватив с собой Илонку, коей не терпелось так же посмотреть на Пилсудского. У перрона собралось столько народа, что даже на секунду стало страшно, вдруг будет давка, как на Ходынке?       Однако Агата, посаженная Робертом себе на плечи, сумела углядеть, как выходит и тут же тонет в овациях, цветах и воздушных поцелуях статный и несколько нахохленный пан Юзеф. Даже знаменитые усы углядела на немножко бледноватом лице и уже не слушала, как Роберт шептал, мол, за усами он прячет выбитые ещё жандармами зубы.       Затянули все, как один: «Jeszcze Polska nie zginęła!», и Агата, с навернувшимися на глаза горячими и сладкими слезами, вторила толпе. И небо было светлым, необыкновенно солнечным для ноября, закат окрасил его от нежно-розового до насыщенно оранжевого. В концентрических узорах подсвеченных тонкими лучами облаков, было похоже на авангардно размазанную по холсту краску, на что-то обязательно обязанное символизировать величайшее и таинственное. Агата то задирала глаза ввысь, желаю прогнать непрошенные слёзы, то искала за сотнями голов успевшего скрыться Старого Маршала.       В тот же день на улицах начался сущий бедлам — поляки разоружали немцев, топтали и рвали их флаги, знамёна, сносили немецкие вывески на лавках. Роберт настороженно взялся проводить Агату с Илонкой проулками.       А одиннадцатого числа Агата снова плакала от счастья, ведь была провозглашена независимая Польша. Немцев действительно погнали в шею, как обещал отец. Агата кружилась, взявшись за руки с Илонкой, на Замковой площади, под чью-то концертину, обнимаясь с такими же пьяными от восторга случайными прохожими, пела хором, бесконечно срывая голос, легионерские песенки. Нежданный, но такой дорогой праздник…       Когда к рассвету площадь начала пустеть, остались с Илонкой почти что одни, а похмелье после гуляний всё не приходило. Уселась на скамейку, под бело-красным флагом с гордо выпятившим грудь польским орлом, достала небольшой этюдник, всё это время больно бивший по бедру, и принялась рисовать. «Замковая площадь в день польской Независимости» действительно получилась хорошей, Агата не скупилась на живые и яркие оттенки на фоне степенных каменных стен, что купались в рассветном солнце.       Пан Базульский, несмотря на то, что редко оценивал Агатины рисунки на высший балл, прослезился, когда показала ему новую картину, заявил, что та обязательно должна висеть на ежегодной выставке талантливых первогодок.       И выставка действительно состоялась, всего лишь через пару дней после бурного одиннадцатого числа. Смешались на ней и абстракции футуристов, и свежие работы с патриотическим духом… Висели в рамочках заурядные натюрморты, портреты, часть из которых была и у Агаты. Илонка, получившая уже несколько выговоров и низших оценок, пришла на выставку лишь для того, чтобы поддержать Агату, целое утро не находившую себе место и не решившуюся надеть одно из своих нарядных платьев. Выбрала старое коричневое, словно каменные стены, так и не нырнувшие в победное солнце. Роберт возился рядом с громоздким фотоаппаратом, уговаривал Агату позировать на фоне её работ.       — Для истории же, для истории! — твердил.       Когда в очередной раз озарилась неловкая вспышка, и немного запахло магнием, среди женской части пронеслись сдавленные взвизги и громкий возбуждённый шёпот. Все они смотрели куда-то влево.       Агата обернулась к тому, о ком шептались студенточки. Да, он был красив, не признать это было сравни незнанию о том, что Земля круглая, а первое польское восстание случилось в 1830-м. В сером уланском мундире с серебряными пуговицами и галунными зигзагами на воротнике, змеящимися аксельбантами и орденом Virtuti Militari на гордо выпяченной груди. Темноволосый, с загадочным прищуром близко посаженных глаз и немного длинноватым носом с горбинкой, напудренный и бритый, он походил на киноактёра.       Агата ранее знала о нём немного, только, что прославленный «белиняк» да адъютант Пилсудского. Но от шумных девчонок уже наслышалась, что ярый дуэльянт, гуляка и да-да, недавно на приёме шлёпнул по заду какую-то замужнюю даму, а сам-то на оперной певичке женат, правду говорю!       С задумчивым видом Венява разглядывал мазню её однокашников, то хмурился, то почти смеялся. Вторая часть фамилии, степенная «Длугошовский», так не шла ему, то ли дело лихая и чуточку порочная «Венява».       Агата встрепенулась, осознав, что залюбовалась. Нельзя. Тадеуш, конечно… Да что там Тадеуш… Знает она уже одного человека, что без зазрения совести мог хватануть даму пониже спины.       — Душка, скажи? — умильно зашептала на ухо Илонка. — Смотри, как внимательно на волосатые кубы Марека пялится, это ж пытка похуже, чем на Лубянке!       — Лубянке? — расстеряно переспросила Агата.       — Ну да. Его ж краснозадые там несколько месяцев держали. А так и не скажешь, гляди, как запудрился! Ой!       Агате почудилось, что пол поплыл под ногами — Венява подошёл к её рисункам, совсем близко к летящей по полю лошадке, графитовая грива, пегие бока. Молчал. Перевёл взгляд на акварельную Замковую площадь, затем — на натюрморт с кувшином, полным астр, и трогательно надкушенным рогаликом справа.       — Бросаете вызов обществу? — негромким баритоном спросил он, улыбаясь.       Агата встретилась с тёмным прищуром, сделала строгий взгляд и быстро нашлась:       — Почему же, пан Венява?       — Писать с натуры в наш век футуризма — уже непомерная дерзость, панна Агата.       Прочёл имя!       А зардевшаяся Илонка с обожанием взирала на Веняву из-за спины Агаты и громко дышала в ухо.       — Я всегда пишу с натуры. И не приукрашиваю действительность.       Венява с интересом склонил голову.       — Но для этого уже есть фотография.       — Да, но у рукописных картин своя магия, мне кажется. Они… легче. Понимаете меня?       Какая-то жуткая смелость охватила Агату, она уже ни о чём ни думала: ни о том, что это адъютант великого маршала, ни о том, что на ней старое платье.       — Вы меня убедили, — пленительно сказал Венява. — У вас талант, милая Агата. Нет пошлости. Сейчас такое редкость. Вы первый год учитесь?       Агата кивнула.       — Гм, я тоже когда-то малевал всякие цветы да колосья в Академии изящных искусств. Берлинской, правда. Как давно это было… А, погодите! Ваша фамилия… Уж не родственник ли вам рьяный бунтарь Мирек Квятковский?       Зачем. Зачем вы это сказали, пан Венява? Не надо было.       Пронеслось в голове у Агаты. Сразу стало душно, мучительно жарко лицу.       — Это мой отец, — тихо вымолвила она.       — Вот как? — Венява поднял бровь. — Что ж, рад, что вы не пошли по его дороге.       Переглянулся с Агатой, понимающе. Прищур как бы невзначай скользнул к её груди, глухо закрытой коричневым атласом. Он раздевал её в мыслях, это чувствовалось яснее всего, а потому уже не хотелось любоваться порочно запудренным лицом.       Но Венява понял. Светски подарил улыбку и прошёл к карикатурам Вацлава-неряхи.       — Неприятный тип, — резюмировал Роберт, наблюдавший за разговором со стороны. — Как только маршал его терпит?       — Понятия не имею, — расстеряно сказала Агата, всё ещё глядя вслед серой спине. — Лучше б не подходил.       — Венява из Львова, кстати, вы знали? — будто не замечая её смущения, продолжал Роберт. — Поговаривали, он там трезвенником был, один сок в кабаре цедил. Это уланы его так развратили, думаю.       Под вечер, когда Агата с Илонкой уже уходили с выставки, а Роберт пытался починить на скамейке в коридоре, кажется, совсем уж вышедший из строя аппарат, вновь мелькнуло у выхода напудренное и бритое лицо, щеголеватая фигура в мундире. В этот раз пан Венява держал в руке букет из семи красных роз и хитро улыбался.       — Я впечатлён вашими картинами, панна Агата. Позвольте приподнести вам небольшой комплимент. И не стоит думать, что вы мне должны, просто знайте: если вдруг что-то пойдёт не так, вы всегда можете обратиться к пану Веняве.       Он тихо засмеялся, но в смехе этом не было ни сальности, ни самодовольства.       — Благодарю вас. И очень надеюсь, что подобного не случится.       Агата приняла букет, не обращая внимания, как Илонка отчаянно щиплет её за локоть.       — Могу подвезти вас, я не отпускал шофёра, — Венява молодцевато козырнул и поправил короткую прядку над ухом.       — Нет-нет, ещё даже не стемнело, я доеду на трамвае, — только и вымолвила Агата. — Всего вам доброго, пан Венява.       Прижатые к груди цветы пахли сильно и как-то чужеродно, бутоны казались вылепленными из воска. Но Агата всё ж решила их оставить, сминая упаковочную бумагу, и медленно зашагала в сторону остановки. Не оборачивалась, а слышала за спиной Илонку, что жаловалась Веняве на натёртую ногу. Странная пакостность ожила в душе, прогоняя последние дни победной эйфории.