Дурман

      В узкую занозчатую трещину на стене лезла маленькая сонная мушка, противно жужжала, тёрлась своими грязными крылышками прямо над ухом. Прибить бы, да поднять руку, где ногти отросли, облупившиеся, ненакрашенные, страшно лень. Позвать бы Бориса Ефимовича, да вряд ли явится, скорее, прибежит противная потная фельдшерица, начнёт ругать, как ни замахивайся на неё костылём.       Фиса вздохнула и продолжила одним глазом читать «Сибирский листок», задавленный, видно, цензурой, печатал он только короткие сводки с фронта, а на последней полосе оставались нетронутые революциями бытовые карикатурки, поздравление и некрологи в траурных завитушках. Справа у окна храпел заросший дед с чёрными провалами под глазами, рабочий, упал с крыши и переломал себе обе ноги. Когда был в сознании, чаще всего стонал, называл Фису «доченькой» и путал с санитаркой, вымаливая глоточек воды. Рядом вполголоса причитала в споре с кем-то невидимым баба средних лет, неудачно пытавшаяся вытравить плод у местной знахарки. От лежбища её разило кровью, и потная фельдшерица, когда приходила ставить уколы, витиевато бранилась, что опять придётся менять бельё.       Фиса, слушая её, думала, что лучше сама доковыляет на костылях до уборной, но не даст слабину. Отбитые почки подуспокоились, перестали мерзко ныть, и собственной выходящей крови стало меньше. Страсть, как хотелось курить, но до сих пор мутило от этой долгой мысли туго перевязанную голову, тошнота клубилась где-то в желудке, болело надтреснутое ребро. Чаще всего помогала чистая, вкуснее и слаще которой не было, вода в эмалированной кружке, стоящей на тумбочке.       Но лежать долго тоже осточертело донельзя. Фиса села на постели, кое-как накинула на сорочку старый халат, опёрлась на костыли и медленно пошла прочь из палаты. Не на улицу, конечно, снежную и унылую под сереньким небом, так, может быть, в докторскую комнату, что примыкала к больничному флигельку. Там же ночевал Гешка, которого Борис Ефимович по доброте душевной приютил. Поиграть, что ль, с ними в «дурака»? На большее тяжёлая голова была не готова.       — Ты это куда? — фельдшерица преградила путь своим грузным телом, недобро зыркнула. — Прёшь, как броневик! Давай, иди в постель, не свети тут своим фонарём!       — Пошла ты сама, знаешь… — процедила сквозь зубы Фиса, готовая было снова замахнуться на противную тётку костылём.       Тут же за плечом чёртовой фельдшерицы почти бесшумно объявился Борис Ефимович. Молодой, бородатый, с пытливыми тёмными глазами и полузастёгнутым халатом поверх выцветшей толстовки, он казался несколько заспанным.       — Ираида Петровна, ступайте, я сам разберусь с больной.       Фельдшерица насупилась, однако промолчала, удалилась, виляя толстым задом. Борис Ефимович аккуратно взял Фису под руку.       — Что ж вы так, Фиса Сергеевна! Совсем себя не бережёте! Как сегодня ребро ваше, не болело?       Фиса, будто змея на зов дудочки, безропотно проследовала до своей кровати. Борис Ефимович опустился на табурет, раздражающе похрустел костяшками.       — Грызёт, поганое, — потрогала языком болячку на губе, хуже той, что досталась от «товарищей». — Может, вы мне морфию дадите?       — Морфий я вам не дам, — усмехнулся Борис Ефимович. — Он у меня для тяжёлых, а с такими травмами, как у вас, мне почти каждый месяц пьяных мужиков приносят. Недели за две пройдут ваши синяки, а швы дней через пять снимем.       Фиса попыталась поморщиться, да только вновь больно кольнуло вправленную челюсть, тоже стянутую повязкой.       — А вы, как всегда, сама тактичность, господин доктор!       — Скорее бы я стал товарищем, — Борис Ефимович невесело отвёл глаза. — Столько всякого сброда тут сменилось за полтора года, как меня в земство определили. Хотя какое сейчас земство! Правитель Омский, чёрт бы его побрал!       — Сочувствуете большевикам? — через силу улыбнулась Фиса.       — А вы разве нет? — блестнув глазами, спросил Борис Ефимович. — В первые дни всё повторяли в отключке про какого-то распрекрасного чекиста. Так его и называли, да-да. А ещё какого-то поляка или чеха поминали, как же его…       Фиса схватилась за подбородок, укрытый бинтами. Об этом Борис Ефимович раньше не сказывал. Что ж это — и Сливников, и Мирек ей являлись?! В первые дни… Было плохо, помнилось лишь, как Гешка укрывал её своим пальто, держа на руках, долго куда-то нёс, то и дело вздыхая и охая. Потом вот этот доктор, с шутками-прибаутками её перевязывавший. Говорил, что сотрясение среднее, рваная рана, конечно, нехорошо… Потерпите, Фиса Сергеевна, через месяц будете, как новенькая… Гешка ещё крутился порой у её койки…       Совсем не хотелось есть, хоть и кормила её фельдшерица с ложки, до скрежета стукая по зубам, жидкими кашами и бульонами — жевать было ещё трудно.       — Неважно, что я там болтала, была не в себе, — фыркнула Фиса. — Но вы отчаянный человек, Борис Ефимович, не боитесь ни Бога, ни черта, ни беляков этих колчаковских. Они же меня умирать бросили, а вот смотрите — не умерла…       — Вы ещё перегрызть им глотки обещали, — засмеялся доктор. — Делать этого не советую — забьют они вас тогда уж до смерти. Да и добираться вам теперь до дома как? Здесь поезда ходят, что через Ширшу в Маймаксу…       — Что-нибудь да придумаю, — задумчиво поёрзала на постели. — Может быть, хоть чаем меня напоите? Только не горячим, зуб ещё немного ноет.       — Можно. Но вы никуда не пойдёте. Сейчас велю Ираиде поставить самовар, сделаю вам на травах.       — А ещё, Борис Ефимович, — устало прикрыла здоровый глаз. — Дайте мне, пожалуйста, зеркало.       — Опять? Вчера же просили, — засмеялся доктор. — Не бойтесь, синяки ваши скоро сойдут, а мне, в принципе, всё равно, как мои пациенты выглядят.       Вчера… Видела в отражении распухшие, фиолетовые и блестящие веки левого глаза, гематому на щеке в россыпи мелких рубцов, вздувшуюся нижнюю губу и лицо, бледное-бледное, на котором отметины выглядели хуже некуда.       — Ну, и к чёрту вас, — глухо бросила Фиса вслед уходящему Борису Ефимовичу.       Дни тянулись в скуке. Гешка заходил пару раз и вновь воскрешал в мыслях вопрос о пропавшем опиумном грузе.       — Вы бы не ехали в Петроград, Фиса Сергеевна, — вкрадчиво держал её за руку. — Господин Демич убьёт вас! Лучше бы сейчас и правда куда-нибудь бежать…       — Второй раз я через колчаковцев не полезу, — буркнула Фиса. — Да и на кой дьявол мне в Харбине, нищей, обретаться? Нет уж, поеду, есть ещё у меня в Петрограде дельные людишки. Припасла я там маленький клад, что успела заработать, до него бы добраться… А с господином Демичем, коли на меня выйдет, найду, как объясниться.       И нервически посмеялась над своими же словами.       — А я не вернусь, — отрезал Гешка, опустив взгляд. — Может, к родителям в Кострому подамся, но поначалу хочу здесь, у Бориса Ефимовича, отсидеться.       — Что, уже успел распробовать общество господина доктора? — с сарказмом спросила.       — Он хороший человек, всё мне сватает фельдшерское дело. Говорит, славно я вату и бинты у него скручиваю, — Гешка непонятно хмыкнул. — Да и вообще, мы с ним немного похожи, кажется, только он доучиться смог в университете, а мне не свезло. Но родители всё равно решили деньгами помогать, присылали исправно, надеялись, что хоть полезные знакомства в столице обрету. Вот и обрёл себе на голову…       У него дрогнули губы, словно силился не заплакать, однако вместо этого вытер себе рот рукой, как после жирного обеда, посмотрел пытливо, обращаясь к единственному пока что Фисиному глазу:       — Вы говорили, что благодарны мне. А заслужил ли я? Бежал ведь, словно последний трус, всегда трусил. Среди любовников моих были люди влиятельные, но быстро им надоедал, едва ль не пинком выпроваживали. Гнусная была жизнь! А теперь вот есть шанс, кто знает, зачем суждено было пережить весь этот ужас? Неужто, чтоб понять наконец — так жить нельзя?       Покашлял застенчиво и после паузы продолжил:       — Я о чём думаю сейчас — как там Сонечка. И добрались ли беляки до вагона-ресторана, где сиживал Митрич.       — Сонечку наверняка уже заморили, — произнесённые погребальные слова про душку-Сонечку казались нереальными. — Жаль её, хорошая была девочка, всё воды чистой хотела глотка…       Помолчали. Гешка потом позвал к себе, говорил, мол, противная Ираида спит, можно и в «дурака» переброситься да чаю попить. Так и сидели втроём, Фиса со своей больной головой первый раз проигралась господину доктору, а затем и заполошно извиняющемуся Гешке. Борис Ефимович припоминал немало случаев из своей недолгой практики, совершенно не стесняясь деталей. Как его мутило первое время на ампутациях и как Ираида степенно держала под операционным столом для таких случаев таз, как нелепо пытались избавиться от ненужного приплода деревенские бабы, как недалёкие крестьяне по пьяни глотали разные диковинки.       В один из дней Фиса, заскучав и уже чувствуя себя много лучше, когда голова перестала раскалываться и можно было не опираться на костыли, попросилась на одну из операций по удалению аппендикса, постоять в уголочке, поглядеть, как возится в потрохах умелый Борис Ефимович. Всё оказалось занятным, как на ужасающих короткометражных фильмах, только куда зрелищней.       За вечерним чаем, куда снова напросилась, несмотря на ворчание фельдшерицы, рассказала об увиденном Гешке, и тот сидел, бледно-зелёный, так и не притронувшись к любимым Борисом Ефимовичем сухарям.       После затяжных двух недель Борис Ефимович, несколько нахмурившись, всё ж разрешил Фисе ехать, собрав ей в дорогу котомку с половиной своего пайка, снабдил бедным платьем, оставшимся от какой-то умершей крестьянки (Фисе бы побрезговать, но не ехать же голой, право славо!), лохматой шубой из собаки, пуховым платком и своими великоватыми оленьими пимами, привезёнными ещё из родного Архангельска.       Фиса не могла смотреть на себя без смеха и горечи во всё-таки поднесённое доктором зеркало. Полинявшая, обнищавшая, волосы пришлось себе немного обкорнать медицинскими ножницами, ведь Борис Ефимович, накладывая швы, немилосердно выбрил ей часть прядей на затылке. Ухищряться пришлось, прикрывая постыдную лысину. Под открывшимся глазом синяк успел пожелтеть, но всё равно был уродливым, на щеке оставались маленькие белёсые шрамы, которые не мешало бы запудрить, ну, да ладно, пусть видят все, как она пострадала.       Прощаясь в передней, испытала почти что скорбь. Гешка отдал свой револьвер, приговаривая, что так и не научился из него стрелять, а ей полезен будет.       — Вы берегите себя, Фиса Сергеевна, Демич опасен, ох, как опасен! А я тут останусь, надеюсь, ухвачу чуток удачи.       — Останешься, — с добродушной улыбкой подтвердил Борис Ефимович. — Я тебя ещё уколы научу ставить, только от крови плеваться не начинай!       Фиса ощутила, как в груди щемит сверлящая боль, отнюдь не из-за ребра. Унесётся вскоре прочь хоть какая-то опора, хоть какая-то надежда на мнимую безопасность. Однако, когда с Борисом Ефимовичем доехали на санях до ближайшей станции, куда лишь через час подогнали битком набитый состав, стало совсем тоскливо. Свободных полок не осталось вовсе, и Фиса понимала, что как минимум пять дней придётся провести на ногах.       В пронизывающем холоде и спёртой духоте её прижимали к мутному оконцу, усердно сдавливая не до конца зажившее ребро, которое плотно охватывал бандаж — наставлял его носить где-то с месяц Борис Ефимович. Пару раз спала на коленях какой-то доброй старухи, подложив под голову свернутый платок. Сон и явь мешались, в полубреду, на частых остановках, кои длились по несколько часов, то и дело заходили тёмные призраки в полосатых галифе, заставляли Фису вновь встать на колени, а потом забивали до смерти. К неудовольствию попутчиков, вскакивала и кричала, срывая глотку.       Но вот, не через пять, а через четыре с половиной дня изголодавшаяся и находящаяся на грани обморока Фиса добралась до Николаевского вокзала.       В Петрограде было всё так же заснежено для почти что марта, хлопья падали на немногочисленные лавочки, какие-то из них были лишь об одной доске. Похрустела пимами по заметённому перрону, прижала к груди котомку, где среди завёрнутой в газету селёдки и половинки буханки хлеба был спрятан револьвер. Нашарить бы его поскорее. Дышалась легче, колкий мороз немного щипал горло. Хоть Борис Ефимович и сам курил, а папирос не выдал, вредно, мол, Фисе. А хотелось, в первые дни, свободные от боли, ломало чуть ли не как от кокаина.       — Фиса Сергевна!       Вдруг знакомый голос, треух, стриженная под горшок чёлка, красный нос картошкой, обманчиво добрые глаза, руки заложены в карманы тулупа. Костичка…       — Фиса Сергевна, идёмте, — начал он с прежним благолепием. Не был Костик хорошим актёром, а прозвучало слишком убедительно для ручной собачонки господина Демича.       Фиса отступила на два шага, нащупала-таки револьвер, вскинула дрожащую руку.       — Стоять! — несколько истерично крикнула.       Былые пассажиры дрогнули, кто-то уронил свои саквояжи, кто-то, как ошпаренный, дёрнулся в сторону.       — Не подходи, — сорванным голосом. — Не подходи, ты, ублюдина!       Не знала, что будет, когда Костик вынет из кармана руку. Но тут же быстро взяли Фису сзади под локоть, потянули на себя. Савелий. Савелий Сливников, жёлтые точки щетины на обрумянившихся щеках, острый взгляд речных глаз.       — Фиса, скорее! — крепко держал, красноречиво показал Костику наган в руке, почти не целясь, повёл Фису прочь, к тому самому «Форду», стоящему невдалеке, на нём когда-то разъезжала лютая комиссарша Усова…       Последнее, что заметила, обернувшись, — совершенно потерянный взгляд Костика и совершенно пустые его руки, выпростанные из карманов.       — Не тащите вы так грубо, у меня трещина в ребре! — воспротивилась Фиса, когда Савелий уже заталкивал её на заднее сиденье авто.       Сделала вид, что стало ей плохо, упала Савелию на колени головой, закрыла глаза, лишь бы не видеть таких же, как она, изголодавшихся петроградских улиц.       — Куда мы едем? — хрипло спросила.       — Ко мне в общежитие, — скупо отозвался Савелий. От его грубой кожанки горько пахло махрой.       Снова шли по знакомой, тускло освещённой лестнице, Фисе, поддерживаемой Савелием, и вправду было тяжело подниматься. Привёл её в ту самую комнату с высоким полотком, со множеством кроватей и тумбочек, оборванными и исписанными пометками графскими обоями. Однако многие обитатели, видно, были сейчас на службе, у окна человека три курили, один из которых отпустил шуточку, та ли самая это товарищ Фиса и уж не Сливников ль её побил.       — Заткнись, Игнатий! — коротко отгрызнулся тот.       — Что я, среди мужиков буду жить? — не удержалась Фиса, непонимающе озираясь.       — Смотрите, тут у нас пустой угол, я вам ширмочку выторговал, будете за ней спать. Рядом моя кровать, а я уж вас в обиду не дам.       Фиса задумчиво прошла за ширму, расписанную выцветшими японскими цветами, будто тоже притащенную из какого-нибудь разорённого особняка, села на скрипучую кровать, оглядела запылённый уголок.       — Прибрались бы хоть! И да, Сливников… Савелий, Савочка… — опасно понизила голос. — Вы, небось, всё слышали, знаете.       Савелий перешёл на шёпот:       — Фиса, вы пока отдыхайте. Позже поговорим. Хочу одно сказать, этот ваш Демич всех продал с потрохами, в том числе, и вас. Мешки, о которых вы сейчас переживаете, заранее подготовили, как некую дань для колчаковцев, а вы… Так, расходный материал.       — Вот же сволочь! — подскочила Фиса. — Вот же!..       Мысли путались. Получается, бедная Сонечка, которая всего лишь хотела глоточка чистой воды, стала разменной монетой, так вот глупо… И Гешка, подавшийся в скитальцы, и она, Фиса, которую чуть не разделали, как на скотобойне… Всё из-за какой-то дани, тоже мне, Золотая Орда! Мелочный падальщик! А те мешки, значится, что были в вагоне-ресторане, целенькими довезли до Харбина, Митрич-падлюка, тоже остался цел, поведали ему обо всём заранее! Потому его вагон и не тронули, наверняка… Паскудники!       — Фиса, — Савелий обнял её за плечи. — Я же вам говорю, отдыхайте, не надо пока про это думать. Никто из моих товарищей вас не тронет, это гарантирую. Вы под моей защитой.       — Защитой… — горько повторила Фиса. — А вы всё так же жестоки ко мне, Сливников, Савелий, Савочка! Хоть что-то сделайте, чтобы я поняла, что вам не безразлична!       Савелий прикусил кончик губ, будто там была зажата самокрутка, затем ими же, наскоро, по-гимназистски, чмокнул Фисины губы. Стало тепло и терпко, поддалась ему навстречу непроизвольно. Но замялся вскоре Савелий, отстранился и стал на миг тем самым студентиком, обжиравшимся богемным камамбером.       — Надеюсь, пока что мы эту тему закроем. Отдыхайте, Фиса, — только и сказал.