11.2. Агата
26 августа 2024 г., 01:01
Агата ёрзала на немного жёстком матрасе. Жуть, как неспокойно. Лежала в лёгкой, но спасающей нежданно тёплым мартом ночной сорочке. Снился Мариан. Снился он в крови, потому, как знала, что ещё в ноябре началась ужасающая стычка между украинцами и поляками за Львов. Далеко-далеко шли бои, и там где-то был Мариан, безмолвный, посреди всего этого кошмара.
Агата вздрогнула, перевернулась на бок, металась в одеяле, тяжело дыша от снов на странном пограничье между явью и внушаемыми ужасами. Страшно была издёргана. Завтра занятия ранним утром, и, хоть первые экзамены позади, сданы на хорошие оценки (рисунок, конечно, почти провалила), опоздать будет постыдно.
Написала письмо отцу об успехах, как же без него, спрашивала, цел ли дом, что с хозяйством. Скупо и сухо, не было сил на тёплые и трогательные слова. Отец же рассыпался в запоздалых нежностях, слал деньги и снова, как тогда, в холодных меблирашках, в редкие свои трезвые минуты, называл «своей Агаткой».
Дни тянулись, вместе с ними утихал восторженный жар от обретённой Польшей независимости. Не до прогорклого ощущения на языке, вовсе нет, но затухало в груди горячее романтическое пламя. Продолжались занятия в Академии, на которые порой даже являлась Илонка, а после вместе шли покупать в лавках мясо, для себя и Эмилека, нитки для чуть надорвавшегося ушка плюшевого котика и испорченных Илонкиных перчаток, зелень, овощи, крупы… И порой милые редкости — недозрелые апельсины, кои дарила на Рождество Юзке и Роберту.
Сидели тогда в кофейне близ Старого города, средь разноцветных, будто вылепленных из пряничного теста домиков, под низким потолком, в окружении веночков и мишуры. Агата пила какао, а остальные — пряное подогретое вино. Как и обещала, зарисовала Роберта и его невесту Магду. Обозначила чёткими штрихами и Робертову бородку, и его косой пробор с белой полоской залысины, и высокую, с лентой, причёску Магды, несколько старомодную, но хорошо подчёркивающую её худую и длинную шею.
Дни пролетали — в учёбе и беспокойных снах о Мариане и Тадеуше. Мучилась в январе от отголосков «испанки», когда заболел преподаватель истории искусств, и утешилась лишь сейчас, когда, навещаемый студентами, божился вернуться к ним в начале мая.
Тёплым мартом, совсем не таким, как в далёком-предалёком Петрограде — промёрзшем и заросшем горами грязного неубранного снега, здесь, в Варшаве, где подтаявшие сугробы оставались небольшими кучками около стволов лип и клёнов, понемногу начинающих набухать почками, здесь, где на углу Ратушовой торговали первоцветами, а дамы вышагивали по тротуарам в лёгких сапожках, душа Агаты постепенно оживала после горечи потерь.
Хоронить заранее Мариана тоже не желалось, как и не желалось читать газеты, что приносила Илонка, порой вылавливая пугающие сводки. Агата, заткнув уши, стремглав уходила к себе, благо, Давид тут же делал Илонке степенные замечания.
Чем закончилась та ноябрьская история, когда лишь ранним утром Илонку доставили к их дому на автомобиле Венявы, Агата так и не спрашивала. Илонка долго ходила мрачная и насупленная, где-то пропадала целыми днями, стала менее разговорчивой. Но уже к февралю вновь принаряжалась, сплетничала и даже флиртовала с Давидом.
Несмотря на свою природную несдержанность, Илонка в разговорах сама старалась обходила стороной Агатину погибшую семью и судьбу Мариана, за что Агата была ей несказанно благодарна. Так получалось, что именно через Илонку получались и долгожданные, драгоценные письма, чаще всего, когда Агата была в Академии, а Илонка, теперь впадая порой в меланхоличность, оставалась досыпать у себя в комнате.
К возвращению Агаты уже успела привести себя в порядок, расчёсывала закрученные и подкрашенные волосы.
— Агатка, а тебе от Тадека привет, — вручила помятое письмецо.
С нетерпением, даже не запираясь у себя, не отгоняя мнущего лапами её колени Эмилека, Агата разорвала конверт, быстро прочитала и задохнулась от восторга.
— Как же вовремя! — едва удержалась, чтоб не захлопать в ладоши.
— Что там? — полюбопытствовала Илонка.
— Тадеуш должен приехать в эту субботу, ко мне!
— Ну, не ко мне же, — усмехнулась Илонка, но тут же прикусила язык.
Агата и внимания не обратила. Уже знала, куда перво-наперво пойдут с дорогим Таджё — в тот самый парк у Вислы, где тонко пахнут кусты жасмина, а высокая трава мокрая от росы или дождя.
***
И вскоре действительно, Тадеуш, только оставив у Агаты в комнате бесстыдно чемодан, стремился за ней сквозь улочки, а, достигнув зарослей у Вислы, той маленькой рощицы, погнался в ребяческой забаве, по склону с низкими впадинками. Агата, с сырыми от недавнего ливня чулками и ботинками, удирала от него сквозь орешник, раздавливая нападавшие прошлогодние гнилые жёлуди, бежала через штилевое море вялой старой травы, где лишь немного пробивались свежие ростки полевицы. На каком-то особо сыром кусочке с голой землёй поскользнулась, начала с надорванным сердцем падать со склона. И тут же была поймана Тадеушем, вместе скатились, вывалялись в грязи. Агате совсем было не жаль своего простецкого коричневого платья, не жаль было и рубашки Тадеуша, перепачканной травянистым соком и слякотью. Лежали, почти соприкасаясь лбами, маленькая грудь Агаты касалась взмокшего тела Тадеуша, чувствовалось, как его дыхание сплеталось с её собственным. Веснушки побледнели за зиму, вихры светлых волос были немного неприбраны после дороги, однако глаза с синеватыми каёмочками вокруг зрачков сияли, неподдельно и завороженно. — Яга-Ягодка, — нежно проговорил Тадеуш. — Наконец-то ты оттаяла. — Давно, — Агата не находила, что сказать. — А ты уже на голову стал выше меня. — Скоро перегоню дылду Анджея, — засмеялся Тадеуш, а затем притянул Агату за затылок к себе и аккуратно коснулся её губ своими, погладил под подбородком. Замерла на мгновение, осознав, насколько соскучилась по этому знакомому, почему-то пахнущему свежей петрушкой теплу. Поцеловала в ответ, горячо и крепко. И сразу отстранилась на миллиметр. — Таджё, — прошептала. — Только, пожалуйста, не трогай меня слишком. — Конечно-конечно, — спешно отозвался Тадеуш, ласково оглаживая её плечи и щёки, попеременно, целуя в кончик носа, впадинку под левым глазом, а потом — под правым. Возвращались с холма мокрые и счастливые, вновь целовались под кустом жасмина, голые ветки с новорождёнными миниатюрными листочками лезли в лица. Тадеуш чмокнул Агату в макушку, посетовав ей шёпотом в волосы, что сейчас лишь март, что нельзя вплести за ушком, в тёмно-русые волосы, прелестные цветки с мягчайшими белыми лепестками и пахучими жёлтыми серединками. — Ягодка, ты извини, что я к тебе только на день, — говорил Тадеуш, когда сидели с ним на скамейке и смотрели на проснувшуюся полупрозрачную Вислу. — В свой выходной у отца отпросился. Лёлек до сих пор рвётся на войну, ту, что во Львове, а татусь его не пускает. У Богулека в Лодзи жена на сносях, вот я один в этих лавочных застенках и стенаю. Отцу намного лучше, сердце уже не так пошаливает, но давно твердит, мол, хлопчик, тебе девятнадцатый годок, пора и делом заниматься. А Мирослава Эмильевича пару раз видел у рынка, неожиданно трезвым. Тадеуш запнулся, однако Агата смотрела на него благожелательно. — Лёлеку бы лучше одуматься, а то знаешь, во Львове творится страшное насилие, кровавые уличные бои, — вспомнила всё-таки отрывки пересказанного Илонкой. — И Мариан там… Зачем напомнил… Бестактность Тадеуша, удивительным образом, теперь не злила, но сердце тихонько сжималось. — Он жив, я верю. Всегда был таким же рисковым, как и мы. Просто… Несколько старше, да и вообще — младший офицер… — Ладно, не будем о нём, — хмыкнул Тадеуш. — Пора нам, наверное, зайдём за вещами и посидим на вокзале. Но ещё хочу, чтоб ты знала. Я ж на твоё восемнадцатилетие подарок приготовил, думал, что преподнести, цветы ты не любишь, украшения тоже… В общем, решил тебе свою получку отдать, там хватит на месяцы вперёд, всё в новой валюте. И на тебя, и на котика, потрать, как хочешь. — Таджё, право, не стоило, — Агата покраснела. — На что вы жить будете? — А я в прошлых месяцах вкалывал, как вол, — усмехнулся Тадеуш. — Не думай, что это я тайком провернул. Отец настаивал тебе такой подарок сделать. И ещё. Яга-Ягодка, я всё ж решил. Может быть, позже, когда ты окончишь учёбу, но моя семья не против… Чёрт! Что ж я это медлю. Мы можем пожениться, Агата. Сразу же отвела глаза. Пожениться! Как же… Тадеуш, такой близкий, дорогой, любимый, верный. И как неожиданно, врасплох, хоть и обмолвился однажды, при их давнем долгом прощании… С другой же стороны, пора бы сделать выбор. А если Мариан её не найдёт… Тадеуш, близкий, надёжный… Нет. Нет, рубить с плеча нельзя. — Дай мне время, Таджё. Дай мне время, — вполголоса ответила Агата. — Разумеется. Но ты же понимаешь, тут или да, или нет. Решить придётся, пусть это совсем уж нелегко, — последнее Тадеуш произнес более жёстко и тут же чмокнул Агату в висок. Возвращались в её квартиру, держась за руки, Тадеуша терзали неловкие паузы, пытался болтать, рассказывать какие-то истории из Люблина, про своих мальчишек, их дурные приключения. Агата шла молчаливо и задумчиво. Выбор этот навис над ней дамокловым мечом. Она ведь не какая-то великосветская развратница, чтобы отдавать себя двоим. Нельзя, грешно. Но как, как же поступить?! Тадеуш — здесь, такой близкий, мягко поглаживающий её ладонь, Мариан — далёкий-предалёкий, одно письмо его, год как остывшее, лежало в ящике стола…***
Позабавившись с Робертом записочками во время рисунка (начеркали друг на друга уморительные шаржи), на трамвае возвращалась к себе, на съёмную квартиру, уютную лишь из-за хозяйственного Давида и умеющей по-своему утешить Илонки. А ещё Эмилека, изодравшего обитую клеёнкой дверь, что вызвало злость у пани Эржбеты, но, по счастью, окупилось частью подарка Тадеуша. Вымытая улица сверкала чистотой, даже полмесяца лежавшую на углу разбитую бутылку удосужились убрать. Агата шла, вдыхая весенний воздух, на клумбах распускались сдержанные жёлтые и красные тюльпаны, молодые нарциссы с изнеженными полупрозрачными бутонами. Прислушиваясь к незнакомому вальсу из соседского окна, не сразу заметила стоящего у входа в дом человека. Подняла глаза и, с видимым ужасом, узнала Мариана. Волосы его были острижены, сам страшно бледен, в гражданском костюме с великоватым пиджаком поверх белой рубашки и тёмных брюк. — Агата, здравствуй, — безлико произнёс. — Здравствуй, — после безмолвного мгновения ответила Агата. — Ты… Как тут? — Давай-ка пройдёмся, может, до Старого города, — негромко проговорил Мариан. — Мне столько надо тебе рассказать. Через вечную муку дошли до того самого местечка, где Юзка и Роберт со своей Магдой пили подогретое вино, «У Фукера». Добирались до него под угасающим закатным небом и воздушными персиковыми облаками, по улицам, пахнущим липовым цветом, мазутом и выхлопными газами от проезжающих авто. Висело столь жуткое молчание, что Агата заламывала руки, как нервная барышня, а у Мариана тоньше стали поджатые губы, немного шевелилось правое оттопыренное ухо, всё поглядывал куда-то в сторону. В кофейне снова заказала себе какао, хоть на улице было тепло, а на лице замер холодный пот. Мариан же попросил у официантки бокал «Габербуша и Шиле». Глядя на то, как, морщась, заглатывает белую пену, Агата напряглась. От Мариана несло спиртом и плохими папиросами. — Ты вернулся, — глухо произнесла, сама не ожидая от себя. — Меня комиссовали, — Мариан отпил ещё немного пива и взглянул на Агату помутневшей голубизной когда-то прелестных прозрачных глаз. — Ты был ранен? — дрожаще отставила от себя чашку со вкусно пахнущим какао. — Да, ещё в январе. Там, у Рынка, была такая бойня… Львовские скауты метко и позорно стреляют. Позорно для меня, конечно же. Я ведь вновь напросился в интенданты, в подполье угас… И вот так очутился в Варшаве. Селезёнку мне прострелило в бою, пришлось её вырезать. Ты уж прости за такие подробности. Мариан помрачнел и отхлебнул пива. Агата ощутила, как неуютно становится в просторном зале, а ведь было недавно и другое, рождественское настроение, когда казалось, что любое чудо может сбыться, здесь, средь веночков и мишуры. Теперь же заведение виделось пустым и холодным, лишь немного оживляла его густая красная драпировка. — Ты себя получше чувствуешь, надеюсь? — Да, вполне. Но не забуду те месяцы, проведённые в госпитале. Только о тебе и думал. Боялся под удар подставить, не писал… А теперь всё кончено. Найду себе какое-нибудь другое применение, — всё так же, не повышая голоса, тускло говорил Мариан. Ярче обозначились у него родинки на лице, нездорово побелевшем, черно было под глазами, что явственно пугало Агату. — Бедный мой… А семья твоя жива? — захотелось ущипнуть себя за икру под тёмно-синим платьем с широким и белым кружевным воротничком, специально будто бы принарядилась в этот учебный день. — Угу. Недавно писали, мол, держатся. Очень надеюсь, что украинцам Львов не перейдёт. Поганое племя! — вдруг с силой ударил кулаком по столу, так, что Агата вздрогнула. — Прости. Прости, — выдохнул Мариан. Ещё немного хлебнул из бокала, потом достал из коробочки папиросу, чиркнул спичкой, закурил. Агата поморщилась. — Ты можешь не здесь это делать? — Забываю, — как-то растерянно сказал, после двух затяжек потушив папиросу в пепельнице. — После ранения сам не свой, хоть и оправился уже. Лучше ты скажи, как дела твои, как учёба? Агата, попивая какао в перерывах, начала свой рассказ про друзей, экзамены, про парк с жасмином, забыв, конечно, упомянуть Тадеуша, а ещё говорила про унесённую «испанкой» семью, про вернувшегося отца. — Кошмарно, — ответил Мариан, сцеживая пену со дна бокала. — Лихое время никого не щадит. Я так устал… — А у меня до сих пор хранится твой плюшевый котик, и живой есть, я его полгода назад приютила, — желая сменить тему, выпалила Агата. — Ты всегда была к ним неравнодушна, — Мариан слабо улыбнулся. — Я бы тоже себе кого-нибудь завёл, но, скорее всего, собаку. Снимаю тут квартиру, не очень далеко, в Охоте. На минуту вновь повисло молчание. — Боже мой, я так не могу больше… Не хотела говорить, но ты очень сильно изменился. Я едва тебя узнаю, Марианек, — наконец призналась Агата, не в силах терпеть, отставила от себя чашку. — Я сам этому не рад, — фыркнул Мариан. — Но придумаю, как дальше жить. Агата, ты не волнуйся… Потом шли куда-то вдаль, снова молчали, каждый думая, видимо, о своём. Агата не могла принять перемену, Мариан переменился даже внешне, нельзя было не заметить заострившихся тонких черт лица, маленьких шрамов, словно бы от порезов осколками, что белели нитками на щеках и скулах, даже пересекали созвездие из родинок. Брови стали гуще, а глаза — мёртвыми и пустыми. Мариан, с которым когда-то покупали эклеры в Люблине, стал ещё дальше от неё, Мариан, которого лечила в грязном подвале на глазах у Тадеуша, стал незнакомцем. На половине дороги разразился сильный ливень, мелькнула молния, грешно подумать, но легче было бы, если б поразил Агату жёлтый зигзаг, вспышкой разрезавший небо, где сгущались тёмными комками ваты тучи. — Мы почти добрались до моего дома. Давай переждём в подъезде. Или, если хочешь, можем подняться ко мне. Ливень был страшным, бурой воды натекло по щиколотку, хлюпало в ботинках у Агаты. Кивнула, на свою беду. Прошла, насквозь мокрая, в квартиру Мариана. Зачем я здесь, зачем — стучало в голове. Перед зеркалом в ванной долго вытирала короткие пряди выданным полотенцем, первой попавшейся тряпкой высушила ступни, стащив чулки и ботинки. Обувь не мешало б где-то просушить, однако оставаться у Мариана было смерти подобно. Зачем она, дура, сюда явилась? Как под гипнозом, как на манок… Агата, босая, оставив сохнуть ботинки у печки, нерешительно ступила в крохотную комнату с невыразительными серыми обоями. Мариан не зажигал свет, зашторил окна, и стало сумрачно темно, может быть, как раз из-за непогоды. Тихо опустилась на тахту, единственную здесь, кроме невысокого комода с пустой полкой. Да и сама комната казалась совершенно необжитой. — Давно ты в Варшаве? — Пару дней назад заехал, и сразу к тебе, — Мариан снял пиджак, зябко поёжился. — Странно всё это, Агата. Ты меня одна спасала. А сама вспоминала обо мне? — Мне снились кошмары, что ты умер. — Но я живой, — Мариан накрыл своей ладонью ладонь Агаты. Не смела шевельнуться, оторопевшая. — Много проносилось там, в госпитале, о наших подпольных приключениях… Какая ж это всё была ерунда! Врага не так надо было изничтожать, давить его было надо в зародыше! Мы такие глупцы, Агата. Мариан смотрела ей в глаза, и взгляд его в темноте был абсолютно чёрен. — Я ни с кем из наших не связывалась, ни с кем не ищу даже встреч, как видишь. Но с таким восторгом встречала независимость Польши, это было столь волнительно… Хотя не все приближенные к Пилсудскому — хорошие люди, убедилась лично. — Сам понимаю. И всё равно, думается сейчас, пройдёт моё отупение, и оживу, начну служить на благо нового государства, уже не как солдат, а кто-то более полезный, не расходный материал. Я так истосковался по тебе, Агата, по твоим глазам, по твоим волосам, с ума сходил… Провёл пальцами по влажной прядке у её лица и, обняв за спину, поцеловал в губы. Агата обмерла ещё больше, словно Мариановы отупение, ступор, контуженность напали и на неё, одолели. Не могла пошевелиться, ни когда Мариан, не замечая её скованности, поцеловал в шею, проведя ладонями по груди через платье, ни когда он скользнул рукой по бедру до голой щиколотки, ни когда потянулся к застёжке ворота. Мариан, изголодавшийся, был совершенно во власти её тела и не отдавал себе отчёта в том, что творит. Агата же была неподвижной статуей и принимала бесстыдные поцелуи. Лишь когда пальцем подцепил вторую пуговицу на её спине, погладил обнажённый позвонок, Агата вдруг отмерла, оттолкнула от себя Мариана, ни сколько уже не заботясь об его чувствах. — Не надо… Слышишь, не надо! Ты что же, не знаешь, до венчания — это грех! — Всё я знаю, Агата. Да, грех, — даже в темноте было видно, как у Мариана подёргивалось правое веко. — Но я столько тебя не видел… Поверь, я готов на тебе жениться, я люблю тебя! Агата резко поднялась с тахты, немеющими пальцами принялась застёгивать пуговицы платья, оправила подол. И тихо сказала: — Но Марианек… Мне уже сделали предложение. Тадеуш, думаю, ты понял. И теперь я соглашусь. Теперь уж точно. Прости, но я сделала выбор. С тобой я измучаюсь. Мариан молчал, выкручивая пальцами свои короткие волосы, потом остервенело обхватил подбородок, закусил нижнюю губу. И наконец ответил: — Ты со мной намучаешься, это правда. Я всегда ценил в тебе чистоту, Агата. И ты меня прости, что так получилось. — Я сейчас пойду на трамвай. Не надо только меня провожать, хорошо? — Хорошо, — Мариан встал с тахты, приблизился к Агате и замер, не решаясь в последний раз коснуться. Невесомо поцеловала его в щёку, погладила по плечу и отстранилась. — Правда, я сделала выбор. А ты своё счастье найдёшь, я уверена. Спасибо тебе за всё, Марианек. Сквозь щель приоткрывшейся двери, минуя переднюю, в тёмную комнату скользнул свет. Стало теплее.
