Дурман

      Фиса потуже запахнула халат, подвязала пояском. Растрёпанное, разморенное утро, пусть почти наступило лето. Хотелось ещё немного полежать на кровати, вдавив лицо в подушку, даже матрас не чувствовался больше жёстким.       За ширмой с восьми часов шумели, с матерком, искали чайник и сушки, дымили своей махоркой. Фиса притянула к себе небольшое прямоугольное зеркало с острыми краями, взглянула. Впадинки под глазами обострились, но синяков уж не видать, и можно было спокойно курить, не морщась от боли в груди. Фиса достала папиросу и тоже меланхолично затянулась над узкой жестяной пепельницей.       Сливников снова был на службе, а значит, придётся довольствоваться малым — есть подгорелую пшёнку, запивать тёплым молоком. В общежитской столовой кормили сносно, хотя порой на обед и доставалась похлёбка, как бы ни соврать, из очистков брюквы и моркови. В фотоателье возвращаться, конечно же, было страшно. Довольствовалась отныне вниманием двадцатка мужиков, что между собой прозвали её «сестрёнкой». Не приставали, хоть поначалу и пытались, одному, приобнявшему за талию, пришлось дать пощёчину. Сливникова здесь уважали и, можно даже сказать, боялись, а потому считали Фису его полковой женой, если не сказать (вот чёрт!) трофеем. А Фиса ни с кем разговоров не вела, молча и горделиво, в застиранном сером платье, кое-как уложив отросшие волосы, шествовала по коридорам мимо заинтересованных взглядов пролетариев.       Из общежития почти не выходила, как пить дать, на Фису, бедную, безоружную, нападут люди Демича, с ножичками и наганчиками. Костик был лишь меньшим из этих зол.       К вечеру, а то и к ночи Сливников-Савелий всё ж возвращался, несчастный, замученный, с потрёпанной щёточкой усов. Фиса клала руки ему на плечи, и Савелий их не сбрасывал. Пахло огоньком от примуса, за ширмой слышались смешки, ведь опять товарищ чекист сидел на Фисиной кровати, в этот раз словно немного пьяный, глаза бликовали, речная тина. Фиса чмокнула его под подбородком. Не отстранился, подбородок был шершавым и колючим. Вдруг Савелий многозначительно изрёк:       — Жулик жулика надул.       Жулик крикнул: караул!       Жулик жулика прижал.       Третий жулик прибежал.       — Что за ересь ты сейчас прочёл?        — Это, Фиса, Демьян Бедный, — как несмышлёной, ответил Савелий.       — А, Демьяшка! Мог бы что-нибудь и получше продекламировать. У тебя ведь, поди, было что-то из своего, про любовь.       — Никогда о ней не писал, — отрезал Савелий. — Только политическое, про гниющее общество. Но то всё было слишком высокомерно, я тогда не понимал. Знаешь, Фиса, где сегодня был?       — На Фонтанке водку пил? — засмеялась.       — Не надо, прошу. И так вымотался. Накрыли союзничков Юденича, повязали всю явку. Угадай-ка, кто белоподполью денежки высылал? Тот самый Двинский, с которым ты спала, — ядовито и как будто б немного ревниво сказал.       — Значит, я оказалась хоть как-то полезной, раз и правда его дружки осели в нашем болоте.       — Юденич всерьёз взялся за свою блаженную мысль о том, что надо идти на Петроград. Говорят, уже формирует войска. Опасно для тебя, Фиса, тут находиться. Есть и моя вина, отчасти, что ты попала в этот переплёт.       — Лишь отчасти? — взметнула брови.       — Ты решила стать перевозчицей опиума осознанно. Никто тебя насильно не втягивал. Товарищ Демич не захотел с нами сотрудничать, что плохо для него. Пока что в городе не объявлялся, как и его так называемый Костик. А всё равно, для тебя здесь находиться небезопасно.       — Куда же предлагаешь податься? — невзначай заправила за ухо давно развившуюся прядь.       — На Дальний Восток, — в своей небрежной манере протянул Савелий. — Меня всё желают направить туда, чтобы взялся за устранение особо вредных япошек и их приспешников. Ты могла бы составить мне компанию и как-то помочь.       — В качестве полковой жены?       — Как наш агент, — Савелий усмехнулся. — Внештатный, пока что.       — Что ж, тоже близко к Харбину. Я согласна на всё, лишь бы ты меня увёз из этого голодного болота. Меня ведь и правда могут убить… Меня, несчастную вдову какого-то писаки!       — Вот как раз об этом, — Савелий напряг упрямый подбородок. — У меня есть кое-какая информация насчёт твоего мужа.       Фиса, в первый миг подумав, что ослышлась, напряглась. Алексей… Много раз представляла его хладный труп, или нет, живой, живой… Если так, то где столько времени пропадал, когда многострадальная Фиса столь нуждалась в нём?       Стараясь сохранять спокойствие на лице, хоть щёки бледнели, спросила, что да как.       — Пару дней назад Горецкий приехал в Петроград, да на первом же посту документы его не понравились нашим товарищам. Забрали Горецкого. Сейчас он в кутузке, ждёт своего часа. Против него, правда, ничего нет, в подпольной деятельности, вроде, не участвовал, но одно только происхождение вызывает вопросы… Дворянчик.       У Фисы часто забилось сердце. Алексей, её Алёшка, с ломкими ржавыми волосами, усталым сентиментальным лицом и вечно взмокшим телом под тяжёлым сюртуком… Почти два года прошло с трагичной разлуки на вокзале в Сочи, где затерялся Алёшка в людском месиве, а Фиса осталась предоставлена сама себе, жгучей революции, холоду, лишениям, унижениям. Жив, выходит. Давно незнакомый, а родной. Как будто бы.       — Позволь мне с ним увидиться!       — Это я и хотел предложить. Думаю, на днях его отпустят. Что ж, организую вам встречу.       — Спасибо, — поцеловала коротко в губы. — Я по нему почти скучала. Хотя нет, вру. Вру. Просто такой привет из прошлого. Ладно, — усмехнулась. — Иди отсюда, а то уже шепотки побежали.       Савелий не соврал — через пару дней действительно увидела Алексея. Привели его в бывшую переднюю графского дома, превращённого в обитель пролетариев. Савелий лично приволок, похудевшего, с такими же синяками под глазами, со свежими глубокими морщинками в уголках.       — Фисочка! — будто и двух лет не прошло, нежно, давя в себе слезливую меланхоличность.       Савелий деликатно загромыхал по лестнице. Фиса обнялась с Алексеем. Давно не менял одежды, шёл от неё какой-то затхлый запах. Ничего.       — Я думала о тебе, — оглаживая небритую щёку, прошептала Фиса. — Где же ты пропадал?       — У сестры жил, в Воронеже. Я не первый раз в Петрограде, но найти тебя не мог, думал, грешным делом, что тебя уж нет в живых. Прости, пожалуйста. Там, на вокзале, меня чуть было не измяли, насилу выбрался, а поезд уж ушёл вместе с тобой. А до следующего столько дней оставалось… Думаю, тебе известно, что с нашим домом стало, с моими счетами… Вот и я, бедный, как церковная мышь, к Надиньке поехал. У неё положение не лучше, но хоть устроилась в контору, да и мужа её новая власть обогрела. Умеют же пристраиваться некоторые…       Алексей задумался и всё же промокнул глаза грязным платком.       — Фисочка. Даже не знаю, как тебе сказать… Я просто очень счастлив, что ты жива, вижу, надёжный человек тебя охраняет. С господами чекистами мы уже успели познакомиться… Пожалуйста, извини меня, дурака, столько размышлял за эти два года. Мы другие. В Воронеже я тяжко заболел, уж не знаю, говорили, тиф, а может, и нет. Горячка, одним словом. Выходила меня подруга Надиньки, она доктор от Бога, почти как Вера Игнатьевна Гедройц, ангел. Я не смог. Да, Фиса, не смог.       — Ты полюбил её? — спокойно спросила.       — Фисочка… Она столь разительно отличалась от тебя… Не делала мне больно. Но на тебя я зла не держу совершенно. Просто и мы разительно отличаемся друг от друга. Ты всегда хотела свободы, приключений, я же нашёл приют и тепло. Не знаю, что нам теперь делать.       — Рада, что у тебя всё хорошо, — чмокнула его в щёку, затхлого запаха словно бы уже не ощущалось. — Ты прав, мы другие, совсем. Знаешь сейчас не нужен Священный Синод, чтобы просить о разводе. Наверное, нам давно пора это было сделать. Стать наконец свободными вдвоём.       Так вот. Дойти до ближайшего загса было делом плёвым. Молчали. Всё сказала долгожданная бумажка в Фисиных руках с искоса накрашенными алым ногтями. Ничего их больше не связывало. Великосветская дама, а теперь — полубандитка, прошедшая огонь и воду, белогвардейские застенки, смотрела на Алексея внимательно и мягко. Похудевший, осунувшийся, всё больше стало залысин в ржавых волосах. Лишь глаза, удивительно ясные теперь, смотрели на неё с ужасающим спокойствием.       Алексей, её когда-то Алёшка, принял судьбоносное решение. Развелись синхронно и быстро. Ах, как же всё стало легко при большевистской власти, как просто… Могла ведь разорвать все пережитки даже без его присутствия!       Но что этот мучительный час, это выданное на руки грязновато-бумажное нечто с потёкшими чернилами… Приводил в чувства один только майский воздух, пропитанный тёплым дневным дождём, глотком для страждущей, полноводным родником среди редких разлапистых пальм в оазисе. Моросило по тротуару, бурыми каплями, разорванными бусами мироздания. Брызгало в лицо, и Фиса приходила в себя на свежем весеннем воздухе.       Сумела обратиться к Алексею.       — У нас разные дороги, Алёша. Ты не знаешь, сколько мне кошмаров приснилось, сколько я убивала себя моральным образом, сколько раз меня подневольно хотели взять. Как мне было больно… Как и тебе со мной. Но теперь уж всё, той Фисы нет, не хочу выуживать из тебя ассигнации, сильнее тебя мучить. Ступай спокойно с этой своей… Ах, имя забыла! Ступай, разъедемся мы по городам и странам… Позволь хоть поцеловать на прощание.       Фиса осторожно схватила Алексея за полы потрёпанного сюртука, притянула к себе и мягко поцеловала, не размыкая губ. Алексей почти не шевелился, понимал ведь, что снова может неумело навредить. А затем крепко обнял Фису, чмокнул в висок, заправил за ухо растрёпанную прядку.       — Да, ты совсем иная, Фисочка. Но, может, это и к лучшему. Давай пожелаем друг другу удачи.       Прижал её ладони к себе, и Фиса, поддаваясь неведомому, огладила его руки.       — Давай. Будь счастлив, Алёша.       Трогательно распрощавшись с Алексеем, вернулась в общежитие, весь день провела в каком-то странном омуте, не обращала внимания на жильцов, ничего не ела, а на вопросы Савелия отмалчивалась. Прострация прошла на вторые сутки. Наверное, всё правильно, закончили эту главу. Возможно, недавнее событие было лучшим из того, что когда-то сотворил Алексей.       А дальше ждал Владивосток, Амурский залив, по которому когда-то возвращалась из своей любимой и забытой Калифорнии. Достаточный срок, чтобы всем сойти с ума. В какой-то из дней Савелий просто выдернул Фису, мирно красившую ногти дешёвым лаком, из-за стола и повёл к зданию ПетрЧК. Там Фису буравила своими жуткими зелёными глазами, выправляя документы, комиссарша Усова, неодобрительно цокала языком. А Фиса всё смотрела на этот обрубок носа, на эту полукультю с двумя отсутствующими пальцами. И что-то невольно приходило на ум. Гатчина, сожжённые фотографии… Глупость, конечно, большая, отец даже по пьяне не проговаривался. Ну, а вдруг… Не просто же так резануло, и возраст вполне сходится. Узнать, так, из любопытства и какого-то оставшегося озорства. Быть такого не может, но всё-таки зелень, лихой дух, полный какого-то первобытного зверства…       — А вы бывали когда-нибудь в Гатчине, товарищ? — как можно более миролюбиво спросила Фиса между делом.       Усова оторвалась от бумаг на мгновение, свела тяжёлые брови.       — Тебе-то что?       — Да так, узнать хотела. У меня, кстати, девичья фамилия Макарова.       Усова не повела ни одной мышцой, лицо её осталось бесстрастным.       — Ну и? — с такой же интонацией пробурчала.       Фиса тихо усмехнулась. Бывают же судьбы…       — Ты чего её про Гатчину стала спрашивать? — шагая вдоль Фонтанки, спросил Савелий.       — Мать моя когда-то сбежала, я совсем малышкой была. Вот и подумалось…       — Глупости, — фыркнул Савелий. — Скажу по секрету, Усова давно бездетна. Обморожение, знаешь ли.       — Как и я, — обворожительно улыбнулась. Судьба.       Сливников деликатно поджал губы.       Вскоре был вокзал, пёстро-мрачное столпотворение бедноты. Савелий говорил что-то о разбомбленных путях, что скорее нужно уезжать, пока не разнесло оставшиеся. Фиса, прижимая к себе нехитрую поклажу, держала его за руку, чувствовала, что наконец-то по-настоящему свободна. Даже то происшествие под Омском вспоминалось без оглядки на «бабью долю».       Ехать они должны были втроём, с попутчиком — то ли счетоводом, то ли трубачом. Но Савелий, в своей манере, сразу попросил его перейти в купе к товарищам. Остались наедине, разве что жарко чадила натопленная печка, от которой хотелось быстрее переодеться в более лёгкое платье.       — Я сейчас буду раздеваться, — мурлыкнула Фиса, пристально глядя на Савелия.       — Я выйду, — смято отчеканил.       — Не надоело тебе бегать? Останься.       Савелий остался. Достаточно было нескольких поцелуев в шею и грудь, чтобы перестал стоять истуканом, чтобы что-то внутри у него оттаяло, чтобы полностью оказался в её плену. Полка была узкой и неприятной, но забылось, когда сам расшнуровывал её корсаж.       — Ты только учти, — в губы, между поцелуями. — В рот брать не буду. Хватит уже.       Савелий будто споткнулся, заметно порозовели щёки.       — Долго ты этого хотел? Я уж почти твоя товарка, почти идеальная пролетарка. Хочешь, поговорим о Марксе?       — Всё смеёшься… — Савелий потёр бровь.       — Нет, что ты, что ты. Я хочу тебя разгадать. Ведь бросила тогда, в библиотеке, а дальше ты и сам не рассказывал, — укоряла Фиса, изгибаясь, пока рукой водил по её бёдрам и между ними.       Вновь огладила мускулистую грудь и крепкие плечи, скользнула по правой руке к запястью, где было кольцо шрама.       — Ты правда был на каторге? — тихо спросила. — За агитацию, что ли?       — Нашла время, — насупился Савелий, отрываясь от её сосцов. — Был, но не бежал, как Усова, революция помогла, вызволили. Сдал один кулак, когда в деревню ездил. А ты, небось, в это время шампанским упивалась у себя в Сан-Франциско, а то и чем похуже. Ладно, прости, не надо об этом нам сейчас…       — Когда-нибудь ты мне обязательно всё расскажешь, — Фиса аккуратно прикусила мочку его уха. — А пока что да, давай будем тихими. Или смутим здесь всех к чёртовой матери…