Мирное небо над головой

Пару дней — снег, а потом погода вдруг резко изменилась. Вернулась осенняя промозглость. Благо солдатские ботинки остались с прошлых времён, иначе совсем туго пришлось бы. Дарьеш чувствовал перемену погоды, точнее, его нога. Хотелось взвыть. Юрек предлагал обезболить. Если бы не упомянул, что «в благодарность за кофейные чашечки», что «не подорвал доверие директора детского дома». Гадкое оно, ощущение это, будто использовал Карела, чтобы добыть лекарства. Поэтому Дарьеш предпочёл стиснуть от боли зубы, но вытерпеть. Умом он понимал: невинность на самом деле ничего не стоила, потому что все такими рождены. Однако мразей, требовавших её от избранников, а также продававших её же, немало. Из раздумий вывел бойкий голос: — Покурим? У меня есть. Дарьеш поднял голову. Конечно, Мервик, миловидный бета, зачем-то вытравивший пергидролью волосы, отчего те стали будто пакля, тусклые. Корни тёмные, каштановые, вроде. Невольно всплыли в памяти блестящие пряди, не тронутые никакой дрянью. Но как знать, какой моде поддастся Карел? — Идём! — Дарьеш поморщился и поднялся с ящика, в который упаковали части столика. Стоило поскорее забыть случайного любовника. Если бы не Карел, то не увидел бы вывеску. Кафе даже не открылось, ещё только отстраивалось. Дарьеш попытал счастья — и его, крепкого альфу, наняли разгрузить ящики, сегодня — и сколотить мебель. Каменные стены подвала, освещённые тусклыми, висевшими на проводах лампочками, предки выложили на века. Они уже послужили убежищем для мирных жителей. Теперь за ними хранился хлам. Дарьеш набросил на плечи китель и поплёлся за Мервиком. Они прошли зал, где за витринами висели большие простыни, где царила разруха и валялись опилки. Всё это носило гордое название — ремонт. Чтобы выйти к чёрному входу, пришлось миновать кухню. Духовые шкафы, плиты, пара холодильников, пока ещё не подключённых, потому что хранить в них нечего, и даже морозильная камера. Значит, будет здесь мороженое. — Надеюсь, не заперто с той стороны! — Мервик толкнул дверь. Открыто. Ветер принёс струи, что не страшно в такой-то грязи. Они встали под козырьком. Дарьеш принял протянутую — «Распаф» с серебристой каёмочкой на фильтре! — сигарету, достал спички, дал прикурить сначала Мервику, потом затянулся сам. Сколько ещё получится здесь поработать? Ну отремонтируют кафе, а потом наберут на работу смазливых ребят вроде Мервика или… Карела? Нет, лучше не думать. Место для барной стойки предусмотрено, значит, здесь будут ошиваться пьяницы, которые, узнав, что у сироты никого нет, начнут лапать упругие ягодицы потными ладонями. Приятно было к ним прикоснуться, как и к коже, ещё по-юношески приятной на ощупь. Сердце ускорило ритм, когда вспомнился запах, от которого снесло крышу. И чувство, едкое, прокралось в душу, собственническое. Никто не должен прикасаться к тому, что принадлежит ему, Ярию Дарешу. «Мой омега. Никому не отдам!» — был готов он вцепиться клыками, порвать соперника, чтобы не посягал на чужое. — Эй, ты уже фильтр куришь! — Мервик нагло отобрал окурок и швырнул в лужу, затем открыл дверь и юркнул внутрь. Они разошлись и занялись каждый своим делом. Благо работы было невпроворот. Ещё со сценой возня, неясно зачем, но хозяину захотелось, чтобы выступали музыканты. Дарьеш не завидовал жителям этого дома, в котором вот-вот появится «Возрождение» — так названо кафе, символично. Домой он не спешил, за что получил в награду не только деньги, но и пачку пресловутого «Распафа», который в последний раз курил очень давно, не считая сегодняшнего дня. По пути можно зайти в бакалейную лавку за хлебом и дешёвыми — сегодняшние прибережёт — сигаретами. На том и решено, и Дарьеш, быстро собравшись, отправился домой, пешком, потому что топлива осталось немного. Завтра заправится. Странно, но гулять понравилось. Хороша улица Крестеяка. Это заметил не только он, но и парочки, влюблённые и не очень, а также прогуливавшиеся в одиночку горожане. Полицейские, вынужденные днями тут торчать, наверное, так не считали. На площади пришлось постоять, потому что движение почему-то именно сегодня как никогда ожило. Регулировщик подул в свисток, из которого из-за влаги вырвался скорее хрип, чем свист. Взмах полосатым жезлом — и можно переходить. Дарьеш пересёк площадь, затем свернул в сторону своей улицы, когда услышал: — Хотите, в рот возьму? Я недорого беру. Голос едва успел сломаться. А это значит, предложивший себя омега юн, возраста… Внутри похолодело, когда Дарьеш понял, что Карел, омега с синими, как небо, глазами может себя предлагать. Он обернулся. И выдохнул: ошибся, торговавший прелестями оказался низеньким и головастым. От него разило дешёвым одеколоном, который первоначально сбил с толку. — Не хочу! — Дарьеш всегда отреза́л сразу, а не юлил. Он пошёл прочь, решив: если Карел выберет такой путь, значит, его желание. Сосед решил порвать с прошлым? Он это сделал. Но всё равно мысли о том, что довольно пухлые губы обхватят чужой член, вызвали ярость. Карел — его, Ярия Дарьеша, омега. Не отдаст. И горе тому, кто посягнёт на чужое. Дарьеш едва не пропустил бакалейную лавку. Благо денежки шуршали во внутреннем кармане, можно и кофе запастись. Всё необходимое было в продаже. Город возрождался, в авоське за пазухой, чтобы не намокло, — кофе и сигареты. Булочная ещё открыта, можно купить буханку свежего, с хрустящей корочкой хлеба. Настроение было хорошим, Дарьеш бы насвистел, если бы губы шевелились как надо. Теперь он этого сделать не мог. Подъездная дверь распахнута. Едва он миновал её, как из своей квартиры с ребёнком на руках выскочил Натраш. — Юрек просил передать, чтобы вы зашли, когда появитесь, — доложил он и скрылся внутри. И ведь рассмотрел в окне, кто идёт. Темнело-то рано! «Его бы бдительность — да в войско!» — рассердился Дарьеш. Юрека хотелось видеть меньше всего — не потому, что обиделся. Хотелось побыть одному. Наобщался сегодня с болтливым Мервиком. Пролёт-другой — и Дарьеш остановился у знакомой двери, у которой лежала связанная крючком из цветных обрезков циновка. Он остановился, гадая, постучать или наплевать и пойти домой. Только ведь сколько раз спускался к уставшему после бессонной ночи Юреку. Поэтому постучался. Долго ждать не пришлось. Дверь открылась. Как всегда, пахну́ло ароматом кофе. — Наконец-то. Когда нужен, так тебя где-то носит. — Юрек был одет в чёрные брюки и светло-серый свитер. На дежурство собрался, не иначе. Только счёл, будто работает он один, сосед же — бездельник. Даже не так: кукла без чувств и потребностей, манекен. И это разозлило: — То есть мне жрать не надо! — Дарьеш сбросил китель. — По милости твоих «коллег», поставивших штамп, что я не пригоден служить родине, приходится думать, как растянуть подачку, называемую пенсией, чтобы не загнуться! Несмотря на злость, он на кухню всё же прошёл, попутно вылив помои в адрес не врачей, но рвачей, которые за жалкий кусок бекона едва ли не продают себя. Речь тут же оборвалась. У Юрека, как выяснилось, гости. Причём знакомые. Длинные, довольно тонкие пальцы обхватили крохотную фарфоровую чашечку, из которой шёл пар. Давно у Дарьеша в последний раз отнималась речь. Давно он, будто статуя, замирал, не в силах пошевелиться от неожиданности. Не думал он, что ещё раз увидит тёмно-синий свитерок с белой полосой на груди, встрёпанные тёмно-русые волосы. Карел избегал его взгляда. Он смотрел в чашку и молчал. Даже не поздоровался. Сделал вид, что его нет? Что неживая кукла? — Вот для чего… — Дарьеш не смог закончить. Юрек решил избавить его от закоренелого одиночества? Иначе как объяснить, зачем притащил этого омегу сюда? И ладно бы взрослого, а то юнца! — Проблема появилась, а я не смог пройти мимо. — Юрек снял тарелку с полки, поставил на стол, затем заглянул в джезву. — Кофе сварю. Садись. Бери бутерброд, поешь, а потом будем разговаривать. В этот раз он где-то разжился ветчиной и сыром. Дарьеш сглотнул слюну. Он был голоден, поэтому отказываться не стал. Вкусно, невероятно вкусно. Давненько такого не приходилось есть. Ещё бы виски из пузатого стакана глотнуть. Не разбавлять даже льдом, но чистоганом. Но и кофе сойдёт. Юрек добавил перец, когда варил. Стало гораздо теплее, да и ярость уменьшилась, хотя гнев всё ещё остался. Но желание взять за плечи и встряхнуть пропало. — Говори, что всё это значит! — Дарьеш отставил чашечку. Кровь прилила к лицу — настолько крепким оказался кофе. Сердце ускорило ритм. — У нас проблемы! — Юрек сполоснул джезву и снова поставил на огонь. — Я понял, иначе… — Карел вжал голову в плечи, услыхав это, и испуганно посмотрел, — его бы тут не было. Только не говори, что стану отцом. Во-первых, ни разу не забыл о резинке, во-вторых, мало времени… — Видишь ли, такое дело… — Юрек определённо начал издалека. Дарьеш закусил губу. Уж лучше коротко, но прямо. — Мне позвонил Варко Марьяш насчёт чашек. Я поехал в детский дом, а… — Говори прямо. — После перекуса настроение стало лучше, но всё же не такое, чтобы заплясать от радости. — Не секрет же: омега должен покинуть детский дом, когда созреет. Вот оно что. Получается, Карела вышвырнули после течки. — Но после того как закончит школу, а это в семнадцать лет. Или я чего-то не понимаю? — Дарьеш был уверен: от лишнего рта просто-напросто избавились, чтобы тот сам добывал себе поесть. — Не понимаешь. Потому что срок обучения сократили на год. И уменьшили школьный возраст. — Юрек насыпал в джезву кофе. — Что значит, ни у тебя, ни у меня нет детей. Сейчас поступают в школу не в семь, а в шесть лет. А выпускаются не в семнадцать, получается, а в пятнадцать. Так страна скорее получает рабочие руки. Да и… — он подошёл к холодильнику и вынул бутылку с ледяной водой, — омеги не мучаются пустыми течками в приюте, а быстро дают жизнь. Уменьшенное войной население растёт! Разумно. Только юнцы, пугливо жмущиеся и боящиеся вставить слово, совершенно не приспособлены к жизни вне детского дома. Кофе-то остыл, а Карел растерялся и даже не сделал глоток. — Хочешь, чтобы я повлиял на демографическую ситуацию? — съёрничал Дарьеш. — Хочу, чтобы ты помог, — ответил Юрек. — Приютил его, потому что мне придётся почти всё время торчать в больнице — мой коллега сломал ногу, — а так бы я его оставил у себя. Дарьеш не нашёлся что сказать. Хотелось закурить, чтобы привести мысли в порядок, поэтому он поднялся и пошёл из квартиры. На площадке он затянулся и задумался. Выходило, Карела вышвырнули из детского дома, а «сердобольный» Юрек подобрал, будто котёнка. Подобрать подобрал, отогрел, накормил и вдруг понял, что держать у себя не сможет. Нередко на столбах висели объявления «Отдам кота в добрые руки». Неужели решил пристроить сироту? Гнев попросился наружу. Дарьеш зло швырнул окурок и затоптал носком ботинка. И пусть только Натраш возмутится, тогда узнает, где его место! Удар кулаком в стену — за то, что решено за него. Все разом решили, будто бывший вояка потерял не часть стопы, но мозги. Курение обычно успокаивало, но не в этот раз. Напротив, гнев вспух. Что-то посыпалось, когда Дарьеш хлопнул дверью. Стены тут слабые. Поделом. Он прошёлся на кухню и, глядя почему-то на съёжившегося Карела, и громко, чтобы до тупого врачишки-доброжелателя дошло, рявкнул: — Ты подсунул его мне, чтобы я «полечил»? Я сделал это, хотя присягну на что угодно, что не хотел. А теперь что? Решил, что моя квартира — приют для бездомных?! Карел поднялся и, ссутулившись и опустив голову, направился к двери. Дарьеш отошёл, дав пройти. Слишком тесно было на кухоньке для троих, поэтому их тела почти соприкоснулись. В нос ударил запах — не яркий, от которого помутился разум, но более мягкий. Вроде и тот самый, но с иными нотками. «Запах трахнутого омеги», — как говаривал Дарьеш. Щелчок. Стук узенькой двери. Карел удалился в туалет. Юрек молча подпирал задом стол. — Хочу, чтобы ты знал: директор детского дома — не мразь, вышвыривающая детей на улицу. Он помогает чем может, но закон есть закон: после первой течки омега должен покинуть детский дом. Ну-у, плюс несколько дней, чтобы сделать документы… Он замолчал, когда послышался звук бегущей воды. Вот-вот Карел выйдет. Стук двери — и он показался в проёме. Голова по-прежнему опущена, влажные волосы приглажены. Неуверенно опёрся на белый — Юрек даже краску ухитрился найти — косяк, погладил длинными пальцами с овальными ногтями, очень коротко постриженными, дверную ручку. — Спасибо, что приехали за мной, — уверенно проговорил и вскинул голову. — Я говорил — пустое это, не надо. И-и-и… Пойду, спасибо ещё раз. Пусть идёт. Он не родственник, в конце концов. Только потом что? Вспоминать: «Хотите, в рот возьму? Я недорого беру!» Упрекать себя, что юнец, лишившийся невинности по вине его, Дарьеша, продаёт себя за жалкую мелочь, чтобы не пропасть с голода? И то не самый плохой вариант. В худшем случае Карел замёрзнет насмерть. Юрек по-прежнему подпирал стол, когда дверь хлопнула. Дарьеш не выдержал. Нога разболелась, когда он, перепрыгивая через ступеньку, понёсся вниз. Нагнал, счастье какое! Хотя на Кареле рыжая дублёнка, распахнутая, и серый, сбившийся набок берет, однако от лютых зимних морозов они не спасут. Сдавленный вскрик в ответ на рывок. — Ступай наверх. — Я… п-по… — Карел, напротив, спустился на ступеньку ниже. — Мне два раза повторить надо?! Не понадобилось. Карел прижал к себе небольшую — немного у него вещичек — сумку, развернулся и пошёл наверх. На площадке второго этажа у квартиры Юрека светила одинокая лампочка. Надолго ли? Или перегорит скоро, или выкрутят. Дарьеш поковылял позади Карела, на котором, оказалось, и брюки другие — не те, широкие, но серые узенькие, подчеркнувшие длину ног. Хорош парнишка, как оранжерейный цветок. Завянет, если высадить на улицу, засохнет, пропадёт. «Ладно, ночь впереди!» — решил Дарьеш. А там подумает, что делать. Ведь не может такого быть, чтобы совсем никого и ничего не осталось. Скорее всего, родители Карела погибли в войну, должны остаться какие-то записи, где он родился и жил, кто родные. Только если бы хотели, то забрали. Никому не нужен несчастный запуганный юнец. Соседям разве что, чтобы удовлетворить любопытство. В полумраке — на этой площадке света не было — Дарьеш приметил, что дверь напротив его квартиры приоткрыта, и цепочку, и глаз. Будто заняться нечем. Будто детей нет, раз время позволяет следить. Только нельзя забывать, что Ярия Дарьеша лучше не гневить. В пару шагов он подошёл к двери и рванул ручку на себя, надеясь, что кончик чрезмерно любопытного носа зацепило, затем пошарил в карманах и вынул связку. Скрежет ключа в замке. Скрип. Карел потоптался на пороге. — Ступай, ну! Никто твои кишки твоим же мясом, чтобы сделать колбасу, набивать не станет! — Дарьеш хотел его втолкнуть, но не запугивать. «Вот же обуза на мою голову!» — позлился он. Карел несмело переступил порог и замер. Ну вот, ещё и обходи его в крохотной прихожей. Как иные ухитряются размножаться в маленьких квартирках, представить трудно. Щелчок. Прихожую залил желтоватый свет. — Снимай. Крючок вот! — Дарьеш указал пальцем на вбитый в стену гвоздь. — Где туалет, мойка и кровать, знаешь. Второй раз здесь, как-никак! — Он успокоился, забрал у гостя сумку и швырнул в комнату, после снял китель и остался в любимой фланелевой серо-зелёной рубашке, старенькой, в катышках, с белыми пуговицами. — Есть хочешь? — Карел покачал головой. — Это хорошо. И чай не будешь? — Тот же ответ. — А это зря, я чай люблю. Только давно не попадался хороший. Так, мусор от чайных листьев. Кофе, как ни странно, и тот чаще завозили. Дарьеш берёг даже самый дрянной чай. А тут на тебе, предложил гостю, чтобы тот не так боялся. Леденцов нет. Себе их не покупал, хотя в лавке видал драже, кисло-сладкие, насколько помнил, на вкус. На гвозде повисли дублёнка и берет — аккурат рядом с кителем. Давно чужие вещи не красовались на стене с облезлыми отклеившимися обоями. Не привык Дарьеш к такому зрелищу. А тут ещё и уложить Карела, кроме как рядом, негде. Не на пол же, в самом-то деле. «Отдам омегу в добрые руки. Для вязки пригоден, блох нет», — пришёл на ум текст объявления. Должно быть смешно, если бы не грустно. Карел-то как перепуганный зверёк прижался к стене. Только осталось, что найти заботливого хозяина, который обогреет и накормит. — Хочешь или нет, но чай поставлю. Ступай на кухню, поговорим, — спокойно произнёс Дарьеш. — О чём? — испуганный писк. — Обо всём. Всё же не надо приказывать, но просить. Карел послушно направился на кухню. Тёмно-серые брюки, сшитые для него или словно для него, подчеркнули не только длину ног, но и красоту задницы. Красивый парень, но юный. Слишком юный — как сын. Такой точно не заслужил жизни на улице. Такой не должен продавать себя. Только что с ним делать? Об этом Дарьеш размышлял, разжигая примус. Карел сразу нашёл чайник и по просьбе пошёл к раковине. Напор слабый, сразу слышно. Примус разгорелся скорее, чем набралось воды. — Ну давай, расскажи о себе всё, что знаешь, — начал Дарьеш. — Что? — Грохот. Чайник брякнулся в мойку. По счастью, алюминий и чугун не могли разбиться. Всяко лучше, чем модная нынче, но непрочная керамика. Ещё и косорукий… Дарьеш оттолкнул опешившего Карела и взял чайник в руки. — Сядь. — Табурет заскрежетал. — Фамилия как? — Белец, Карел Белец! — Незнакомо. Не слышал такую. — Теперь вспомни всех родственников, что приходили к вам до войны. — Дарьеш закрутил кран и повернулся. Карел вытаращился на него. Пришлось пояснить: — Понимаешь, может, родня найдётся… Многие бежали из города. Тишина в ответ, только примус гудел. И испарявшаяся влага зашипела, когда чайник встал над огнём. — Н-не приходил никто, — Карел покусал губы, — потому что я… Сколько себя помню, я там… Сколько себя помнил… А это означало, что в детский дом угодил до войны, если не с рождения и если не солгал. Могло статься так, что решил надавить на жалость. В придачу Юрек о каких-то таблетках выспрашивал. Но что плохого мог сделать пугливый юнец? Дарьеш молчал, пока вода не вскипела, не повалила паром, не осела крохотными капельками на оконном стекле. Тогда он рассыпал чай по кружкам и залил кипятком. После заговорил: — Но ведь ты не мог не знать, что однажды уйдёшь. Неужели не понимал, что жить надо где-то. Ты ведь не свалился с неба. Тебя кто-то родил, где-то есть дом… — Я хотел поступить в училище… Ну-у… Мне бы место в общежитии дали. Варко Вро́шевич обещал похлопотать, чтобы меня приняли. Так хотел созреть в следующем году, — последние слова Карел шепнул, пригладил волосы и зажмурился. Масло осталось, вроде бы. И хлеб свежий, с хрустящей коркой. Дарьеш в детстве любил обгрызать её. Дурацкие законы. А Варко Марьяш, Врошевич по отчеству, мог бы и прикрыть юнца. Кто узнает, у кого когда началась течка? Не болтать — это главное. Только кому бы осуждать? Уж точно не тому, кто оттрахал с удовольствием юное тело, а наутро вышвырнул из жизни. Марьяшу сироты чужие. И так пытался пристроить, если, конечно, обещания не остались только обещаниями. Стук в дверь отвлёк. Дарьеш выругался, но пошёл открывать, решив, что если явился любопытный Самат или его муж, то спустит с лестницы. Надоела слежка за его жизнью. Но за дверью стоял Юрек. — Ты, когда злой, забывчивым становишься. — Он, по обыкновению одетый в чёрное шерстяное пальто и без головного убора, с чемоданчиком в руке, протянул авоську. Дарьеш взял её, коротко распрощался и пожелал удачного дежурства, на что получил в ответ громкую непристойную брань, запер дверь, затем сходил к холодильнику, достал масло и вернулся на кухню. Карел даже не притронулся к кружке, только затравленно поглядел исподлобья. Приучили в детском доме, что всё, включая будущее, решают чужие люди. И это плохо: сироты никуда не годятся. Хлеб захрустел под лезвием ножа. Карел сглотнул, выпиравший кадык дёрнулся. Значит, любил корки. Дарьеш надрезал изрядно замёрзшее — холодильник работал что надо — масло и наложил кусочки на горбушку, затем протянул юнцу. — С солью вкуснее, — заметил он и подвинул сахарницу, в которой держал соль, потому что сахар не покупал. Карел набрал щепотку и посыпал, затем надкусил. Кое-что прояснилось о прошлом, но ответа Дарьеш, что делать с выброшенным в мир сиротой, так и не получил. «Как честный альфа, вы теперь обязаны взять меня замуж!» — вспомнилась известная шутка. Но не в этом случае. Логичнее усыновить, они подойдут друг другу как отец и сын. Первый — глава семьи, решавший за второго всё. Чай остыл, наверное. Дарьеш отрезал себе краюшку, намазал маслом — благо маслёнка стояла рядом с чайником — и начал есть. Только когда сделал последний глоток, заговорил: — Кровать у меня одна. — Поймав испуганный взгляд казавшихся тёмными из-за тусклого света и расширенных зрачков глаз, пояснил: — Не бойся, не полезу. Течки у тебя нет, да и я слишком устал. Вздох, как и ожидалось, облегчённый. Карелу заметно было стыдно за случившееся. Потому что он в том возрасте, когда все всё принимают слишком близко к сердцу. Чувствовал себя испорченным, не надо иметь дар предвидения, чтобы догадаться, что устыдился собственной страсти. Чай допивали молча. Не хотелось говорить, хотелось спать, Дарьешу, во всяком случае. Потому что нужно рано подняться. От мыслей стало горше. Ладно бы попался омега, который завтрак приготовит, а то такой, за которым поухаживать надо. Снова ощущение, будто взял котёнка, чтобы поиграться. Разве что выбросить не позволит совесть. Дарьеш сполоснул кружки и поставил на подоконник, служивший полкой, затем, бросив короткое: «В чайнике горячая вода. Тазик рядом с унитазом. Полотенце там же, в ванной», — ушёл курить и, как всегда, подумать. Странно, но ощущения груза на плечах не появилось. Не было и досады, что кто-то посмел нарушить уединение. Поэтому сигарета скуривалась как никогда медленно. Когда Дарьеш вернулся, из ванной доносился плеск. И пение. Известный мотив, что-то о мире между волком и зайцем, котом и мышью — о том, насколько плохо есть слабых. Наивная песня, потому что хищникам надо убивать, чтобы жить. Дарьеш разлюбил её, когда понял это во время урока биологии. Карел будто не учился в школе. Или такое ему не преподали. Ну вот, теперь нужно терпеливо дожидаться, пока ванная освободится. Дарьеш удалился, чтобы разобрать постель. Чтобы хоть чем-то заняться. Вспомнилось, как пришлось стирать пропахшую течным омегой простыню, чтобы поскорее забыть о недоразумении. Не получилось: матрац не отмыть, как и обивку кресел в машине. Но в рыдване вонь мазута перебила. Приготовив постель, Дарьеш расстегнул штаны и, спустив, сел на стул и, развязав шнурки, сбросил ботинки. Стук двери, шлёпанье босых ног и… — Ой! — Карел спрятался за стеной. Корчился, голый, в экстазе, но поглазеть на альфу в подштанниках застеснялся. Или обрубок в болтавшемся носке напугал? Дарьеш вздохнул и сел спиной к двери. — Я отвернулся, — заявил он. Шлёп-шлёп! Карел не обут. И не испугался холодного пола. Дарьеш всё же не выдержал и посмотрел ему вслед. Хорош, строен. И ноги великолепны. Тоненькие лодыжки всегда ему нравились. Карелу подошли бы модные до войны коротенькие штаны, открывавшие кусок голени. И туфли обязательно без носков, чтобы не прятать такую красоту, а лучше сандалии. Только пристроиться бы где-то юнцу, а то трусы и майка, в которые тот одет, серые, местами зашитые. Развалятся рано или поздно, превратятся в тряпочки. Когда Карел улёгся, Дарьеш поднялся и отправился приводить себя в порядок. Горячая вода ему была не нужна, привычен к ледяной. Поэтому смело включил душ, чтобы окончательно остыть, заодно и волосы вымыл, хотя вода еле бежала — в это время водопроводом пользовались все. Вымывшись, вычистив порошком зубы, выключил везде свет и, сняв с гвоздя китель, на ощупь отправился к кровати. Карел отвернулся к стене, когда Дарьеш лёг. Тот укрыл себя и его, затем смежил веки. Сон не шёл. Выпить бы чего-нибудь покрепче, но чего не было, того не было. Карел и тот уснул в чужом для него доме, только сопение слышалось. Он несколько раз попытался перетянуть одеяло на себя и свернуться калачиком. Ночи холодные, известно. Поэтому Дарьеш, наплевав на собственное обещание не прикасаться, прижался к юному телу, крепко обнял и натянул одеяло до шеи, затем поправил китель. Именно так солдаты согревались в войну долгими зимними ночами — в объятиях друг друга, которые в мирное время у гражданских вызвали бы смешки. Где это видано: альфа с альфами спит! Не понимали жизни дураки всякие. Не хотели понимать, что так теплее. Что так спать — надёжно и спокойно. Когда не один, а кто-то рядом.