Мирное небо над головой

Тепло и уютно — вот как бы смог назвать Дарьеш сегодняшнюю ночь. Он больше не обнимал Карела. Тот сам прижался к нему так, что пришлось отодвинуть, чтобы подняться. Не разбудить невозможно, ведь в это время ещё темно. Дарьеш, ёжась от утреннего холода, проковылял к выключателю и щёлкнул рычажком. Карел сонно посмотрел на него и потёр глаза, затем огляделся — явно спросонья не понял, где провёл ночь. — Совсем не умеешь приготовить пожрать? — предпочёл Дарьеш спросить в лоб. — Ну-у… Картошку чистил, крупу просе… Ой, фу, в ней червяки заводились. С тех пор видеть не могу кашу! — Карел завернулся в одеяло, будто в кокон. Дарьеш не смог не отметить уверенный, пусть и наивно-детский ответ. Червяки… Кто-то за червивое просо жизнь бы отдал. Не только чужаки, вторгшиеся на эти земли, творили бесчинства. Свои же сородичи выдавали врагам сведения за сытный кусок сыра, масло и чай. Там, где сотня молчала, обязательно находился ублюдок, который не прочь вкусно пожрать. Карел должен благодарить судьбу, что мог позавтракать кашей без соли и на воде. С червями сытнее. Однако ощущение, будто война прошла мимо него. — Я бы съел кашу. Перловую, с тушёнкой. А если ещё и лучка, то… — после этих слов рот наполнился слюной. И ведь не приелась за долгие годы, и вкус не забылся! Карелу этого точно не понять. Не приготовит — не потому, что не любит, а не умеет. Пора. Дарьеш поплёлся в ванную, на ходу прилизав ёжик коротко подстриженных волос. Побриться ещё и… Никакой помощи от юнца. Готовить придётся на двоих. Жрать они его тоже будут вдвоём. И ведь не выкинуть! Пожалел, называется! А ещё нос начнёт крутить от перловой каши с тушёнкой, вспоминать червей. Ледяная вода привела в чувство. Благо напор хороший — потому что мало кто поднимался в такую рань. Старая привычка сказалась. Осталось вычистить зубы и выбриться. Карел сидел, завёрнутый в одеяло. Стеснялся, потому что не могло так быть, чтобы мочевой пузырь после давешнего чая и ночи был пуст. Старался слиться с мебелью. Пустое это: всё равно ощущение груза не покидало Дарьеша. Завтраком поделиться придётся с котёнком, который всё же поднялся, но заметно постарался стать невидимым, передвигался бесшумно. Лучше бы топал, как солдат на плацу. Тогда не появилось бы ощущение, будто кран не в порядке. Так размышлял Дарьеш, уже хлопоча на кухне. Хотелось оставить сковородку и пойти починить. Дверь скрипнула, когда Дарьеш снял сковороду. Должно быть, Карел предпочитал омлет. Все без исключения омеги куда охотнее его ели. Потому что любили пышность и нежность. «Пусть купит молоко и сготовит!» — рассердился Дарьеш. Стоя спиной к косяку, он определил, что на кухне посторонний, по мягкому омежьему запаху. Даже не услышал, как Карел пришёл. — Как всегда, с тебя — набрать воды в чайник, — распорядился. Карел уверенно шагнул к подоконнику и взял чайник. Разве что закрутить кран как следует не смог. Пришлось Дарьешу, вздыхая и бубня под нос слова про неумёху и груз на шее, отвлечься. Вроде и встал рано, однако завозился. Пришлось торопливо забросить в себя завтрак и наспех запить кофе. — Вымоешь посуду! — Дарьеш поднялся. Карел уткнулся на белую полосу на собственном свитере. Ел он вяло. — Кофе стынет. Кстати, ключ у меня от дома один, так что придётся забыть о прогулках. Не пойти работать не могу. Развлечений, прости, тоже мало. Книг не держу, можешь радио послушать. Вилка со звоном упала. Никто не пошевелился, чтобы подобрать её. Ну и пусть не ест, хотя жалко выбрасывать еду. Юнец из детского дома, но повёл себя, будто единственный баловень-сын у родителей, который нос воротил от надоевшего или невкусного. Карел поднялся. — Пожалуй, с вами пойду, — прошелестел, опустив голову. Странное обращение на «вы» для того, кто сам насаживался на член. — Куда? — Только на работе его не хватало. Худые плечи дрогнули. — Не знаю. Куда-нибудь. Как-то же другие выжили. Почему я не могу? — Карел сжал губы и посмотрел на стену. Рисуется? Хочет, чтобы Дарьеш попросил остаться? — Хорошо, собирайся. — Так и есть, судя по опешившему взгляду. Типичные омежьи ужимки. Дарьеш, уверенный, что юнец останется, более того, посуду вымоет, удалился, чтобы наконец-то надеть тёплую одежду и покинуть квартиру. Пришлось задержаться, когда его настиг Карел уже у двери. Тот держал в одной руке пальто, в другой — сумку. Обронённый берет остался на полу. — П-простите, посуду не успею вымыть! — громко оправдался. Успеет, всё успеет. Потому что выгнать не позволит совесть. Иное дело, если бы у Карела было хотя бы место в общежитии, ведь сам упомянул, что хотел учиться. Ещё и без шапки решил выскочить, дурак. Уши отморозит в лучшем случае, а то и заболеет. Хорошо, если угодит в больницу к врачу вроде Юрека. А если умрёт? Молоденькому пареньку жить и жить. Дарьеш видел таких в одном из разрушенных общежитий. Они были разными, но одинаково юными, бледными, замёрзшими. Насмерть. Война не делила на молодых и стариков, забирала жизни даже у детей. Кожа Карела была розоватой, глаза — полными жизни. И страсть, много страсти. Уж точно её погубить нельзя. — В таком случае мой, — отпарировал Дарьеш. — Увы, ждать не могу. Займи себя чем-нибудь. Он втолкнул опешившего Карела внутрь и закрыл дверь. Ключ в скважину, как ни странно, попал сразу. Теперь можно не бояться, что молоденький дурак сбежит в никуда. Странные мысли, тем более для того, кому юный, совсем не приспособленный к жизни сирота не нужен. «Что с ним делать?» — крутились они в голове. Выгнать — легче всего. И угораздило же Карела угодить не к тому, кто оттрахал бы всласть, дальше — плевать, но к Ярию Дарьешу, поклявшемуся в своё время стоять за родину и слабых, которые не могут держать оружие. Тот трахал, причём с удовольствием, но только потому, что похоть оказалась сильнее разума. В машину сесть придётся. Из-за треклятой обузы-сироты Дарьеш опаздывал. Сделает всё, но хозяин не простит и за жалкий час урежет половину. Мервик раз опоздал, потом шипел что-то о проклятых скрягах. И боялся, что официантом его не возьмут. Рыдван замёрз, что немудрено: мороз ощутимый, щёки и нос защипало. Дарьеш плюнул, решив, что на попытки завести потратит больше времени, чем на пешую прогулку, закурил и убрался со двора. Изувеченная ступня о что-то потёрлась. Затолканные в ботинок тряпки неудачно легли. «С Юреком посоветуюсь. Он-то многих лечит, много слышит. Вдруг Карел кому-то нужен», — задумался Дарьеш и тут же осадил себя. Кому? Ухаживать за немощным юнец не сможет. Даже приготовить поесть не способен! Убраться и постирать одежду если только… Хоть что-то, но должен уметь, потому что не ребёнок. Несколько раз Дарьеш поскользнулся и едва не упал. Совсем бдительность из-за мыслей потерял. Не хватало перелома. Многие любили болеть в смутное время, потому что в больнице хоть худо, но бесплатно кормили. Дарьеш бесполезным куском дерьма быть не любил. Он пережил это, злился, когда под него подносили судно, а потом убирали дерьмо, покрикивал на санитаров, унижал. Стыдил себя, но поделать ничего не мог и не хотел. Потому что завидовал, что кто-то здоров. Потому что казалось, будто навеки останется куском дерьма, но не человеком. Дарьеш скурил три сигареты, когда пришёл к площади. В это время все спешили. Кто-то поработать, кто-то — переходившая дорогу семейка с чемоданами и малыми детьми — торопился покинуть город. Толку-то? Везде разруха, разве если из страны уедут. Но кому нужны чужаки? Работать везде придётся, нахлебников нигде не терпели. Раньше Дарьеш осуждал изменников. Молодым всё даётся легче: легче проделать большой путь пешком, легче прокувыркаться всю ночь с красавчиком. Легче осудить. Перейдя дорогу и свернув на улицу Крестеяка, Дарьеш закурил. Табачный дым ударил в голову. Культя перестала болеть последние несколько дней. Погода поменялась — вот и вся причина. Дарьеш бодро добрался до кафе. Хотел было ещё покурить, но решил не нарываться на гнев и отворил застеклённую, занавешенную грязной тряпкой дверь. Правильно решил: громкий крик сказал обо всём. Подчинённые, включая искусственно-белобрысого Мервика, стояли в ряд. Ор затих, когда дверь с негромким стуком закрылась. Хозяин ошалело, с открытым ртом уставился на опоздавшего. Русые волосы, как всегда, прилизанные, открыли залысины. Ну не шла ему эта причёска. Лицо-то красивое, одни серые глаза, опушённые длинными ресницами, чего стоили. Дарьеш не любил коренастые фигуры. Запястья хозяина — толстые. Лодыжки вряд ли тоненькие. Невысокий рост — вот и вся прелесть. — Так-так, это уже наглость! — Шаг не по-омежьи тяжёлый, чеканящий. Ни дать ни взять солдатский! Солдафон — так называл хозяина Мервик, который с заметным облегчением вздохнул, поняв, что буря миновала. — Разве устав изменился? Стали допустимы опоздания? Не солдафон, просто делец. Насколько знал Дарьеш, у хозяина трое детей. И всё-то успевал: и за ними приглядеть, и за кафе. Расторопный. Не такой, как Карел Белец. Вот кто восхищал — тот, кто умел выживать где угодно и когда угодно. — Помимо устава случается непредвиденное, — спокойно — не отрапортовал — Дарьеш. Придётся подниматься раньше, пока Карел у него. «Скорее бы Юрек вернулся и его забрал!» — разозлился он. — Больше не повторится, — пообещал вслух. — Конечно, не повторится! — Топ-топ — тяжёлый шаг. Подошвы ботинок — толстые и массивные, хотя размер ноги небольшой. — Желающих поработать немало. Хозяин знал, на что надавить. Горожане готовы работать за любые деньги, время такое. Есть из кого выбрать. …а так хотелось солдатской каши. Дарьеш рассчитывал купить сегодня банку тушёнки. Перловка у него была, луковицу можно выпросить у Натраша, у него всегда есть. От мыслей о еде рот наполнился слюной. Ещё и гнев обуял: если бы не Карел, то успел бы и на работу, и солдатской кашей поужинал… — Ладно, всего доброго. Время отнимать не буду! — Дарьеш вздохнул. Придётся растягивать крохотную пенсию. Сам виноват. Только злость хотелось сорвать на Кареле. Было спокойно, но нет же: появился в жизни! Едва совесть за то, что испортил паренька, успокоилась, так тот второй раз появился в жизни, поселился в квартире, а вытурить жалко! — Взаимно. Вам найти ту работу, где позволительны опоздания, — съехидничал хозяин. Дарьеш развернулся и было открыл дверь, когда услышал: — Потому Вюрье сожгли дотла, что наша армия любит поспать. Зря сказал. На свою голову с жиденькими волосёнками и залысинами это сказал. Ничего не смысливший ублюдок ткнул в больное место. И поплатился: взвизгнул, будто пнутый щенок, когда Дарьеш взял под руку и дёрнул на себя. Потому Вюрье сожжено дотла, что помогли переметнувшиеся на сторону врага предатели, которые убивали своих же, включая детей, беременных омег и немощных стариков. — Наш просчёт, признаю, — холодно проговорил Дарьеш. — Однако чтобы ты знал, предателям в тюрьме ой как не сахарно было. С ними обходились гораздо хуже, чем с неприятелем. — Опять вскрик, когда он сдавил руку. — Прячась за спиной солдата, не забывай, что он не всесилен, но что он за чванливого выродка вроде тебя поклялся жизнь отдать! Вот и всё. Хорошо, если не заявит, свидетелей-то немало. Только терять нечего. Семьи нет, голодных ртов в виде детей… Один появился. Просить прощения Дарьеш не собирался. Раз кто-то посчитал, может перегибать палку, то и он имеет право ответить подобным образом. А Карел… Странно: чужой, но выгнать не позволяла совесть. Потому что пропадёт. А ведь даже не сын и, как ни странно, не любовник. Дарьеш больше не собирался с ним спать. Раз потерял голову — и хватит. Юрек вернётся — и тогда вдвоём обсудят, куда деть юнца. У кого, а у соседа найдутся знакомые, которые примут паренька на работу. Всякое бывает, к примеру, нужен тот, кто умеет перекладывать бумажки. Или официант в «Возрождении»… Нет, последнее — вряд ли. Карел нерасторопный. Самодур-хозяин вряд ли его потерпит. Дарьеш вышел на порог и сделал то, что хотелось до этого — закурил. С неба посыпался мелкий колючий снег. Опять погода поменялась, но никакой боли в ныне не существущих пальцах. Странно. Даже повода не появилось забыться. Успокоиться бы, коньяка глотнуть вместе с крепким чаем. Но чего нет, того нет. Докурив, Дарьеш отшвырнул бычок в сторону и пошёл прочь — от «Возрождения» к упадку. Он дошёл до комиссионной лавки, когда дорогу преградил откуда-то взявшийся Мервик. И не забоялся же гнева! Снежинки застряли на перепаленной пергидролью шевелюре. — Чего опоздал? — с ходу выпалил. — А этот дурак нетраханный-то хорош: сразу вытурил. Не понимаю таких: раз мужа нет, то другие не виноваты, что в течку приходится себя пальцами… Зубы заклацали, что немудрено: Мервик выскочил в тёмно-синем комбинезоне, надетом поверх тонкой серой рубашки с продольными чёрными полосками. — Простудишься, — заметил Дарьеш. — Ой, — взмах рукой, — так почему? — Были такие наглецы, которых, будто репья, непросто оторвать. — Полечить течного времени мало, позаботиться не о ком… — С чего взял, что не о ком? Мервик отпустил ворот кителя. — Холост, детей нет, — сухо проговорил канцелярские слова. Мгновение — и равнодушное выражение сменилось радостным. — Котёнка взял? «Почти», — хотелось ответить. Не котёнка, но позаботиться надо. — Это же здорово! Они, маленькие, такие забавные, лапами за всё хватаются. Мебель дерут, правда, но это не мешает их любить. Эх, немало их, бедняг, в войну поели… — Мервик сунул руки за пазуху. — Бывай. Я котёнка ушёл кормить, — отшутился Дарьеш, надеясь, что больше никто не преградит путь. Хватит. В придачу бет он никогда понять не мог. Это половозрелые омеги делают всё, чтобы приманить альфу: улыбаются, едва ли не трясут задками, привлекательными и не очень, потому что природа требует дать потомству жизнь. У бет по-другому: с виду холодные, они могут запрятать чувства глубоко внутри, занимаются любовью, потому что им хочется, отдают себя полностью или берут, в зависимости от того, кто любовник. Они раскованны, потому что зачать не могут. С ними не нужны презервативы, не считая боявшихся срамной заразы — похожих на Юрека. Вот у кого кондомы на любой член, даже самый маленький. Дарьеш недоумевал зачем. Оказалось, всё просто: некоторые омеги практиковали альфью позицию. Более того, им нравилось. И Юрек упоминал, мол, не больно, потому что небольшой член не распирает зад. И даже смело заявил, что иным альфам нравится быть снизу. Дарьеш бы не пошёл на такое. Даже по большой любви, от которой никакого прока. Признавались в юности в чувствах, но стоило осколку испортить внешность, а бомбе — перечеркнуть военную карьеру, как поклонники враз куда-то подевались, переключились на тех, кого война пощадила, кто отсиживал зад в тылу и только и делал, что осуждал других за ошибки. «Неверный выбор тактики» и «Стольких жертв можно было бы избежать» — вот что не раз слышал Дарьеш. Высказать такому наглецу он осмелел, когда сменил погоны на новые, когда грудь украсила очередная медаль. Пришлось остановиться и дождаться, когда уведут кучку детей одинакового роста. Как пить дать, школьники. И тон у учителя, одетого в мешковатое серое пальто и такой же берет, ласковый. Разве малышня послушается? С ними, сорванцами, построже надо, иначе на шею сядут. Дарьеш своего бы по струнке заставлял вытягиваться. Чужой поселился, и тот скорее взрослый, созревший для утех, который запросто может родить. Но разумом как эти, мелкие. Дети встали по парам, взялись за руки и пошли следом за учителем. На площади они свернули в одну сторону, Дарьеш — в другую. На том короткая, ничего не значившая встреча закончилась. И поездка в детский дом ничего не значила. «Ха, наивный!» — поиздевался над собой Дарьеш. Ничего не значащая встреча, но как знать? Вдруг бы у учителя началась течка… Не хотелось думать, хватит постыдной ночи. В конце концов, люди сходятся, трахаются и разбегаются. С чего вдруг он стал что-то должен Карелу? Свист вывел из раздумий. Чтобы не злить регулировщика, Дарьеш поспешил. Всего-то ничего осталось, а дома он поставит ультиматум, что сесть себе на шею не позволит. Добраться удалось быстро, благо последний час порадовал солнцем, разве что снег перестал идти, подтаял и захлюпал грязью под ботинками. Подъездная дверь была открыта, Натраш мёл порог. В коляске сидел румяный пухлощёкий малыш, лепечущий что-то на своём языке. Голубая шапочка с помпоном связана своими руками. Дарьеш остановился. Натраш — выходец из детского дома, однако рукастый. Старше Карела, но сути это не меняло. Почему же один работящий, а второй не приспособлен к жизни? — Привет! — Натраш поднял голову, только помпон смешной, как у сынишки, шапки мелькнул перед глазами. — Добрый день. На всякий случай напомню: я мужний муж. — Я не… — Дарьеш рыкнул, обозлённый, что его держат за какого-то похотливого дурака, для которого метка ничего не значит. Другой альфа обозначил этого омегу для себя. — Прости. Когда за утро два предложения познакомиться, поневоле начнёшь огрызаться на всех узлоносных. И ребёнок им не мешает! — Натраш махнул рукой и сжал губы. — А ты не здороваешься никогда. Ничего удивительного, он приятный молодой человек. Не слишком красивый, но из тех, с кем хотелось отогреться душой и телом. Повезло его мужу. — Поговорить так, чтобы меня не восприняли в штыки, я не могу, конечно! — Дарьеш громко рассмеялся. Успокоившись, продолжил: — Вы все, кто из детского дома, такие неуклюже-запуганные? Натраш было вытаращился на него, как его сын разревелся. Пришлось ему подойти и взять малыша на руки. — Ну да, люди второго сорта, — огрызнулся. — Я не о том! — Дарьеш не подумал извиниться. — Видишь ли, есть сирота, который ничего не умеет… — Карел, что ли? — Натраш узнал «сородича», получается. — Кажется, не так давно его видел, а вон как вымахал. И созрел для того чтобы… — Почему. Вас. Ничему. Не учат?! — Дарьеш слишком замёрз, чтобы выслушивать бесполезную болтовню. Он достал сигарету из внутреннего кармана, чиркнул спичкой и закурил. — Потому что Варко Врошевич слишком добр. И я бы ничего не умел, если бы вырос там, а не попал в семью почти взрослым! И не надо курить при ребёнке! Дарьеш сплюнул прямо на выметенный бетонный порог и шагнул в подъезд. Сколоченная из досок дверь была открыта настежь и подпёрта кирпичом. Даже закрывать не пришлось. Кое-что прояснилось: сирот ничему не учили. Но ведь так нельзя: выходят юнцы, годившиеся только, чтобы вставить член во влажные задки. Хорошо, что Юрек вспомнил про резину, иначе Дарьеш рисковал остаться с двумя детьми. Как бы жили на крохотную пенсию, не представлял. Только врач по соседству, которому не пришлось бы платить, — и всё. Подъезд был чисто выметен, стало жалко выбрасывать окурок на ступеньку, и Дарьеш затушил о крышку жестянки, там же и оставил, затем полез за ключами. Скрип двери… Тишина, как всегда, встретила. Только дублёнка на гвозде дала понять, что в квартире есть чужой. Даже не так: питомец. И это неверно: никто не выскочил, виляя хвостиком или мяукая в просьбе дать кусок мяса. Дарьеш разделся и прошёл в комнату. Никого. Кровать заправлена, одеяло аккуратно сложено, подушка взбита, точно в больнице или… В детском доме наверняка сирот учат именно так застилать. Карела не видать, будто сквозь землю провалился, улетел к солнцу по лучу, в котором играли пылинки. Дарьеш не стал его звать и, на ходу сбросив китель и повесив на гвоздь, прошёлся на кухню. Квартира небольшая, если не там, то в ванной. Свет не горел, рычажок опущен. На кухне нашёлся, растрёпанная темноволосая голова склонена над чем-то, в руке картонный белый квадратик. Дарьеш замер. Карел не просто обуза, но наглец, влезший в личное. Он вскрикнул, когда из рук вырвали фотографию. Та шлёпнулась, отчего остальные снимки подпрыгнули. — Как посмел? — Дарьеш не закричал, только зло спросил. Он стиснул зубы, ощутив, как верхняя губа задралась. Давно такого гнева не испытывал. Отчаяние — да, но не злобу. — Вы сами велели заня… — удар кулаком о стол оборвал речь. Карел часто заморгал. Боялся. И правильно делал, потому что не постеснялся влезть в буфет, отыскать слишком личное — то, что Дарьеш показывал далеко не каждому. — Неужели вас не учат не только позаботиться даже о себе, но и что нельзя никогда, ни при каких условиях влезать в личное! — сорвался-таки на крик. Карел отодвинулся в угол, ссутулился и скрестил руки на груди. Решил, что его изобьют? Зря. Дарьеш убивал мразей, на войне всякое случалось. Даже совесть не мучила. Но то были сильные противники — не физически, так умом. На заведомо слабого руку он не поднимал. Карел не понял? Его проблемы. Усвоит, что можно, а чего нельзя делать. — П-простите, не буду, — сбивчиво залепетал. — Я не знал, а вы… Вам очень идёт форма и… Вы красивы… Были! Неудачный комплимент, в придачу испоганенный последним словом. Дарьеш — не омега и даже не бета, падкий на нежности распускавших хвост альф. — Конечно, не будешь, — гнев уменьшился, — потому что придётся тебе строить собственную жизнь как можно скорее! Потому что не каждый оттрахавший пожалел бы тебя! Это ты хоть ценишь?! — Ц-ценю! — Карел вскочил и принялся сгребать фотографии. — Убери руки! — Дарьешу претило, что посягнули на его прошлое. Он взял большой снимок и вгляделся. Однополчане, вытянутые по струнке. Дула оружий смотрели в небо. Солдаты как на подбор: статные и высокие, тени от козырьков закрыли глаза. Только подбородки разные: у кого-то широкие квадратные, у кого-то — заострённые, один — сильно раздвоенный. Давно Дарьеш не рассматривал фотографии. Кого-то из ребят не стало, об иных он ничего не слышал. Здесь же все юные. На лицах ещё печать наивности. Снимок лёг на краешек. А вот на втором — семья. Его лучше не видеть… Третий, четвёртый… Друзья, оставившие фото на память. Первая медаль и счастливая улыбка. Свадьба друга, где Дарьеш, вусмерть пьяный, обнимался с неким омегой в коротеньких штанишках и туфлях на босую ногу. Вспомнилось, чем тот привлёк: тоненькими изящными лодыжками. Совсем как у Карела. А вот и фото не во весь рост, только лицо. Чёрно-белое, оттенок волос не разобрать, зато веснушки хорошо заметны. Марик был рыжим. Наверное, дал бы жизнь таким же ярким детям, если бы смог. Хватит. И так прошлое, когда Дарьеш был молодым и беззаботным, вспухло. Захотелось выпить. И он решился: пусть катится всё, сегодня он опрокинет рюмку и расслабится. А всё Карел виноват, который всколыхнул воспоминания тем, что влез, куда ему не позволено. Дарьеш сложил фотографии в пакет и унёс, затем отворил дверцу буфета и сунул внутрь — под кипу каких-то бумаг, которые давно не разбирал. Кое-что пора выбросить, счета старые, например. — Простите ещё раз! — Опять! Из-за треклятого юнца совесть успела истерзать душу. Из-за него Дарьеш сегодня остался без работы, а завтра неясно, найдёт ли новую. И как искать, когда за «питомцем» глаз да глаз нужен? Влезет снова туда, куда не просят, письма отыщет, ещё более личные, чем фотоснимки. — У меня ни одной фотографии, а мне так хотелось узнать, как она выглядит — застывшая жизнь. Дарьеш хлопнул дверцей. Глаз на левой стороне всегда слезился и неплотно прикрывался, сегодня сильнее, чем всегда. Гнев схлынул, только желание покурить осталось. Дарьеш вынул сигарету — не дешёвую, из пачки «Распафа» — и отправился на площадку. Гнев уходил с каждой затяжкой. — Застывшая жизнь — надо же! Поэзия! — Дарьеш ухмыльнулся краешком рта. Вышедший из квартиры напротив сосед покачал замотанной в шарф по самые глаза — явно синяк на лице закрыл — головой и споро сбежал по лестнице. Ни от кого ни разу, даже от образованного Юрека, не довелось услышать такое сравнение. Наверное, потому что Карелу было нечем заняться, поэтому он подбирал красивые слова.