Мирное небо над головой

Юрек двери не открыл. Он мог отсыпаться после бессонной ночи и не менее тяжёлого дня. Право имел, потому что живой. Только досада всё равно появилась. Потому что Дарьеш ещё не умер, не превратился в бесчувственный труп. Эмоции в нём вспыхивали и тут же гасли. «Готовить не так тоскливо», — утешил он себя. Поучить юнца жизни — благородное дело. Карел начал с неприятного — с чистки выпрошенного у Натраша лука. Он хлюпал носом, слёзы текли из глаз, но послушно орудовал ножом и ни разу не пожаловался. Не балованый, просто ничему не наученный. Дарьеш перемешал крупу, чтобы не прилипла к дну. Почти готово. Осталось поджарить лук и — он всё же не выдержал и, узнав от Самата, что привезли тушёнку, заставил Карела одеться и, предварительно замочив перловку, потащил в лавку. Запас никогда не мешал, в одни руки — одну банку, а тут получилось три. Потому что продавец новенький, не знавший посетителей. Зато Дарьеш знал, что омегам продают две банки. Потому что рожающие детей должны хорошо питаться сызмальства. Карел только улыбнулся в ответ на это. И помрачнел, услыхав: — Может, купите сыну драже? Хотелось шлёпнуть болтуну по губам. Трудно было сказать, что испортило настроение, но Карел, и без того перепуганный, совсем замкнулся и не произнёс ни слова до самого дома. Устыдился в очередной раз, что спал с годившимся в отцы калекой? Лук почищен и даже нарезан соломкой. — Молодец! — Дарьеш не гнушался похвалить, но за дело. Кусочки ровненькие. Ну как не подбодрить? Тем более слабая улыбка озарила грустное лицо. — Чеснока бы ещё, но чего нет, того нет. — Он снял кастрюлю с огня. — Помнится, как мы в котелке её варили. Прямо в нём и поджаривали тушёнку с лучком. Вкусно! Карел не ответил. Бывало всякое: и крупы приходилось больше класть, потому что запас мяса растягивали. И смешивали остатки гречи, перловки и пшена. Получалось неплохо. Вспомнились беззаботные вечера, когда, сидя у костерка, затягивали песни, в войну придуманные талантливыми и не слишком людьми. Сколько пошлых стишков и анекдотов о враге, трусливом, попадавшим в нелепые ситуации, было рассказано. Смешки, видимая беспечность. Привыкли, тем не менее, быть начеку. Хуже некуда, когда, получив сообщение, приходилось срываться и на ходу затаптывать костерок, срываться и прятаться, отстреливать вражин и их псов. Но победа того стоила. Дарьеш соскоблил жир, что всегда собирался под крышкой, и бросил в подогретую сковороду. Тот растопился, из серого превратился в прозрачный. Когда заскворчал, последовал лук. — Можно я перемешаю? — робко попросил Карел. — Конечно! — Дарьеш передал ему лопатку. — Рад, что хочешь учиться. Ленивых бездарей мало где терпят, учти на будущее. Карел отвернулся. Принял замечание на свой счёт? Всё-то им, юнцам, мерещится то, чего нет. Всё принимают близко к сердцу. Перемешал робко, осторожно. Забоялся, что свитер, очевидно, единственный, заляпается жиром? Или гнева испугался? Дарьеш посмотрел на его профиль. Красивый. Нос длинноват, но не испортил лицо. Скулы высокие, ухо, за которое заложены волосы, маленькое и округлое. Ни единой морщинки, только пара юношеских прыщиков, сразу видно — выдавленных. Юноша совсем молоденький, но опешивший, когда продавец сказал несуразицу не подумав. Дарьеш поднялся и сунул в руки Карела банку с тушёнкой. Пусть учится, раз взялся. Под его руководством, конечно, потому что каши охота. Хватит, что прошляпил — не сильно, но лук прожарился не до золотистой корочки, а коричневой. Мясо зашкворчало, от запахов слюну Дарьеш не переставал сглатывать. Только Карел неуверенный, боязливый. Смелее бы орудовал лопаткой, но не испортил — и хорошо. — Дай! — Дарьеш поднялся и подошёл к «поварёнку». Тот не отвернул по обыкновению голову, но уставился прямо в лицо. Ни брезгливости, ни жалости во взгляде. Даже страхом не назвать. Восхищения ждать стал бы только дурак. Но Карел не отодвинулся. Аромат жарившегося мяса с луком был хорош, но всё же не перебил омежий мягкий запах, приятный, домашний. Дарьеш забрал лопатку и снял — благо длинная чугунная ручка не раскалялась — сковороду с примуса, затем добавил содержимое к крупе и, уменьшив огонь, поставил кашу преть. Крышка опустилась со стуком. Что происходит, проклятье? Едва не поцеловал юнца. Однажды трахнул, но это ведь ничего не значило. Попытался успокоить, чтобы Карел не убивался по потерянной невинности, только ведь есть ублюдки, которые попрекнут и обзовут подстилкой за один-единственный раз. Дарьеш не желал такого Карелу. Но и оставить у себя не мог. Карел созрел для утех, его запах крепок и притягателен для альф. Но для жизни приготовить его надо. Стук в дверь отвлёк. — Помешивай, а я пока открою. — Отлучка поможет успокоиться. Ведь Дарьеш провёл одну ночь без желания. Проведёт ещё одну. — Хорошо, — отозвался Карел. Дарьеш набрасывать китель не стал, пошёл в штанах и серо-голубой рубашке навыпуск, с расстёгнутым воротом, из которого виднелся кусочек поросшей русыми волосками груди. Слишком редко здесь бывали гости. Юрек чаще всех, Натраш иногда и ещё реже — Самат, которому не хватало на выпивку. Уверенный, что появился кто-то из них, Дарьеш не спросив открыл дверь. И замер, удивлённый: на площадке горела лампочка — это первое. Второе — пергидрольные волосы. Мервик ухитрился разузнать адрес. — Привет, — улыбнулся он. — Привет! — Щёлкнуть бы Натраша по уху — за то, что впустил чужака. — Я твоему котёнку обрезков мяса собрал. — Обрезки — это хорошо, сгодятся не только животному. — Не стоило, тем более я не просил! — Дарьеш терпеть не мог незваных гостей, кроме Юрека. Но прогнать притащившегося в тёмное время суток молодого человека не позволила совесть. — У меня солдатская каша. Будешь? — Буду, — отозвался Мервик. Пришлось отойти и впустить его, дурака, разгуливавшего без шапки. Уши покраснели — вот-вот обморозятся. Дарьеш принял добротную тяжеленную дублёнку, под которой обнаружился уже не комбинезон, но серый, с добавлением серебристой нити свитерок и тёмно-синие брючки, заправленные в начищенные ваксой сапоги. На шее — полосатый шарф, связанный из обрезков разных ниток. Появился бы Мервик раньше — и не ушёл бы не оттраханным. Карел даже не высунулся, чтобы поглядеть, кто пришёл. Боялся чужого дома и его хозяина. Дарьеш унёс бумажный пакет с обрезками, чтобы положить в холодильник. Мервик пошёл туда, где горел свет — на кухню. — Ой, з-здрасте! — раздался вскрик. Поделом. Нечего ходить по чужим квартирам без предупреждения. Приветствие Карела едва удалось расслышать. Дарьеш закрыл дверцу и отправился на кухню, чтобы не оставлять гостей одних. Он слышал, как те друг другу представились, и улыбнулся на вопрос про котёнка. — Н-не видел. А-а… Тут не может жить кот! — Карел нёс откровенную чушь. Почему — не может? У Дарьешей жили, их любили и каждое утро наливали молоко из принесённой молочником бутылки. Было забавно наблюдать, как розовый язычок окунался в белое. Когда-то Дарьеш любил ощущать урчание. Для него, маленького, кот был игрушкой, о которой заботились родители. Сейчас-то как обзавестись? Кормить надо, порой банально нечем, потому что ничего, кроме хлеба и крупы, нет. — Как — нет? — Мервик почти завизжал. Карел повернулся в сторону вошедшего хозяина. Потянуло гарью. — Солгал, получается? Дарьеш бросился к примусу и закрутил вентиль. Ничего нельзя доверить бесполезному юнцу, кашу и ту перемешать не смог. — Я пошутил! — Дарьеш снял крышку. Хоть сверху не сгорело. — Почти. — Карел всё понял, судя по обиженному взгляду. Ну и пусть, стимул понять, что быть бесполезным куском дерьма при хорошем здоровье нельзя. — А ещё у задней двери «Возрождения» сидел котёнок! Хоть раз ты покормил его?! Разошёлся. Ну и пусть: одним незваным гостем меньше. Один вселился внаглую — да так, что вытурить жалко, второй объявился. Что им всем надо? Мервик насупился и сложил губы бантиком, затем медленно развернулся и пошёл в прихожую. Раздалось шуршание, затем крик: — Я забрал его, между прочим! — Топ-топ — тяжёлые шаги. Вскоре в проёме двери появился сам Мервик. — Уж кому судить! Он юный совсем! И не стыдно такого трахать?! — Пошёл вон! — Дарьеш ударил кулаком по столу. Белобрысый крашеный ублюдок ударил в больное. Пожалел, называется, не смог выгнать, решил загладить вину за украденную невинность… «…и получил гранату в жопу!» — закончил Дарьеш мысль. Карел его удивил, когда вскочил и понёсся в прихожую. Вскоре хлопнула дверь. Обиделся и ушёл? Дарьеш выглянул. Дублёнка на месте, как и берет. Хотя юнцы могли натворить глупостей, например, выбежать голыми, рискуя замёрзнуть. С одной стороны, взыграло злорадство: Дарьеш был уверен, что Карел долго не выдержит на холоде и вернётся хоть в какое-то, но тепло. С другой… Видал гордецов, которые мёрзли. Далеко вглядываться не надо, его брат был таким — красивым, но капризным, легко игравшим на чувстве вины. Раз обида, два обида… Раз-второй простуда. После третьей не дурил. Война началась, а он остался таким же и обижался на мужа, которому даже детей не подарил из-за осложнения болезни. Дарьеш поковылял к входной двери, попутно захватив сигареты и спички. Заодно покурит. Но выйти не смог и прислушался. — Ты прав: не ему должно быть стыдно, а тебе, подстилке! Такой юный, но сообразил зацепить старика, на которого без слёз не взглянуть. Вот мне интересно: неужели не тошнит, когда трахаешься? — Открылась вся мразотность Мервика, который распускал хвост, решив, что Дарьеш никому, кроме него, не нужен. Не ошибся, однако не учёл, что тому самому никто не нужен. — Почему меня должно тошнить? — Карел, наивный паренёк, не заметил, что над ним просто-напросто насмехаются. Из щели потянуло табачным дымом. Мервик курил, больше некому. — Ещё бы! Сирота, да? — Некоторое время висело молчание. Вмешиваться не хотелось. — Конечно! Жизнь в квартирке стоит того, чтобы побороть тошноту! Признайся: закрываешь глаза и воображаешь кого-то более молодого, красивого. Так? — За что, что я вам плохого сделал? «За то, что этот ублюдок пергидрольный взревновал, а ты ему мешаешь!» — мысленно ответил Дарьеш. Он отворил дверь. Мервик швырнул окурок на пол, ворвался в прихожую и, схватив в охапку дублёнку, сбежал по лестнице. Даже не услышал призыва забрать свои обрезки, к которым прикасаться противно. Дарьеш закрутил бы с ним ни к чему не обязывавшую интрижку. Он считал, что лучше трахаться, спускать пар, а наутро по-дружески общаться. Мервик рассчитывал на другое. Полил грязью хозяина, мерзкий искусственный, как его цвет волос, тип, нагрубил Карелу. Тот спустился на ступеньку ниже и уселся, не боясь застудить задок. Дарьеш закурил и свободной рукой потрепал тёмно-русые волосы. Карел съёжился. — Я не представлял вас молодым и красивым… Тогда, — спокойно проговорил. — Иди домой! — Никакой реакции, кроме вздоха. Когда Дарьеш докурил, тогда Карел поднялся и, поёжившись и натянув рукава на кисти, прошмыгнул внутрь. Замёрз, дурак юный. Подпрыгнул, когда его взяли под локоть, но не отстранился, оказался совсем близко — настолько, что стал различим крохотный рубчик не то от ветрянки, не то от неудачно выдавленного прыща. Юноша, пахнувший ещё чисто, хотя уже не невинно. Нотки, подаренные Дарьешем, невероятно сочетались с его собственным запахом. Карел пискнул, когда его толкнули внутрь. Дарьеш прошёлся до холодильника и вынул обрезки, затем приказал: — Отнеси в квартиру напротив. У них дитё малое, Самат не всегда деньги приносит. Мы обойдёмся, а им нужнее. Карел принял пакет и послушно отправился — только дверь хлопнула. Дарьеш поплёлся на кухню. Его ждала немного подгоревшая каша, которую он в последние годы ел в одиночестве. Непривычно стало раскладывать её по двум мискам, хотя не гадко. Напротив, начинать без Карела не хотелось, а тот почему-то задерживался. Не смог справиться с простым поручением? Или?.. Дурак, трижды дурак, кретин! Самат-то выпивал и приводил потаскунов, пока не создал семью. И плевать ему было на замечания соседей и угрозы расправы, судебных разборок и мольбы о тишине и покое. Поговаривали, потому не воевал, что был осуждён за изнасилование. Правда или нет, Дарьеш не выяснял, и без этого проблем хватало. Он швырнул ложку в мойку и понёсся к выходу. Зря разволновался: Карел сидел на лестнице и глядел под ноги. Пакет лежал рядом. — Если никого нет дома, то идём. Нечего задницу морозить, — позвал Дарьеш. — Каша стынет. Карел вздрогнул, но поднялся и молча поплёлся в квартиру. В прихожей он застыл, затем погладил дублёночку. — Зачем я вам? — Опять надумал ерунду, жутко злившую. Дарьеш поколебался. С одной стороны, юнец слишком наивен, чтобы давить на жалость, с другой, это в их природе. «На завтрак сожрать. Мясо дорогое нынче!» — захотелось съязвить, чтобы не заигрывался, но вырвалось другое: — Что на этот раз? — Этот… С синяком под глазом сказал, что мне должно быть стыдно, потому что… — Карел хлюпнул носом. — Он — второй. А раз второй такое говорит, то нужно прислушаться, иначе… Симен Брекович… Ну-у, учитель мой, так… Вот чем занимались в приюте: вбивали в сиротские головы чушь вроде той, что двое — это уже толпа, к чьему мнению стоило прислушаться. Только как можно поверить ревнивому дураку? Как можно взять близко к сердцу слова продававшей себя подстилки, вцепившейся в пьяницу ради крыши над головой? Готовый терпеть побои от мужа всего лишь решил возвыситься, унизив паренька. Не стоило этого делать. Не надо было прижимать Карела к стене. Юн он, но запах-то половозрелого омеги, а не ребёнка. Слишком редко у Дарьеша случались утехи, чтобы остаться равнодушным. Ладно, раз не устоял от запаха течки, но сейчас её-то нет, но случки хотелось. — Послушай, — голос прозвучал хрипло, — я тебя здесь не держу. Жаль, искренне жаль мне тебя будет, потому что пропадёшь в такой холод, однако за столь короткое время перевоспитать и выбить вбитое за шестнадцать — или меньше, но немало — лет не смогу. Раз не научен включать голову, то можешь идти, если стыдно! — Кулаки упёрлись в грудь, костяшки больно надавили на рёбра. Бесполезное сопротивление. Дарьеш, напротив, любил его преодолевать. — Разве я плохо отнёсся к тебе? Накричал — да, однако в голову бы не пришло поднять руку на того, кто заведомо слабее и не сможет сопротивляться. Костяшки всё больнее и больнее впивались, а лицо Карела — всё ближе. Губы подрагивали, кожей ощущалось дыхание. Дарьеш, поняв, что именно едва не сделал, отстранился, затем отвернулся, чтобы не видеть приятное лицо. Он только что едва не поцеловал Карела. — Нет, н-наверное, — замялся тот. Наверное… Кто не носит на руках, не становится на одно колено и не целует тоненькие запястья, тот плохо относится, по мнению наивного молоденького дурачка, начитавшегося сказок. — Наверное! — Дарьеш отстранился и зло рассмеялся. — Наверное, лучше спать под мостом, а проснуться в больнице без ног, потому что их из-за обморожения пришлось отрезать! Он направился на кухню. Шаркающие шаги дали понять — Карел последовал хвостиком. — Я не это хотел сказать. На самом деле благодарен вам и Юреку и… — тяжёлый вздох, — хотя бы скажите, чем смогу быть полезным. Ну-у, убраться или вещи постирать. — Заткнуться и первым делом пожрать, — безжалостно оборвал Дарьеш. — Я голоден. Он сел за стол и, вынув из банки ложку, зачерпнул кашу. Подгорела, и это ощущалось. Но есть можно. — Вкусно! — Карел, похоже, проголодался, даже червивую перловку не вспомнил, глотал большими ложками — одну-вторую-третью… Непереборчивый. Удивляться не стоило: голодал наверняка в войну, хотя кривил лицо, но ел даже червивое. — Рад, что наше, солдатское, по вкусу! — Дарьеш отложил ложку. Не та, ой не та каша. Не из-за того вкус показался другим. Что-то другое повлияло… Мирное время сейчас, а Ярий Дарьеш — обычный гражданский, которого можно принять за семьянина. Только кто ему Карел? Не родной, не муж и не сын. Странные отношения, право. Чай в самый раз будет. Горячая кружка, металлическая. Когда ночь прохладная, в самый раз горячий напиток. Костры, шуточки, порой совсем неприличные — бывало весело. Бывало страшно. По-разному. Карел быстро усвоил, что ему мыть посуду. Свою миску он понёс к раковине — пошёл одновременно с Дарьешем, которому вздумалось набрать воды. Опять тот же запах, слабый, но притягательный. «Как бы он ответил?» — задумался Дарьеш. Вряд ли бы Карел ответил на поцелуй. Зыркал котёнком перепуганным, таращился почему-то на шрам. Набрав воды, Дарьеш уступил раковину. Слабенький напор, тем лучше: трубу не прорвёт. Порой на третьем этаже воды не было, приходилось спускаться к Натрашу и, морща от негодования половину лица, которая могла кривиться, набирать. Дарьеш не удержался и посмотрел в ссутулившуюся спину. Просторный свитер скрыл и позвонки, и выпиравшие лопатки. Во время утех Карел выгибался. Лучше не думать, а то в паху ноет. Стоило появиться в доме омеге — и всё альфье тут же пробудилось от долгой спячки. Дарьеш провозился с примусом необычайно долго. Тот не хотел разгораться. Керосина мало, а до пенсии далеко. И той хватать не будет, если Карел останется. Можно, разумеется, выгнать бесполезного юнца, однако что-то останавливало. Однажды у Карела снова начнётся течка, и Дарьеш опять не устоит. Хорошо, если Юрек с презервативами окажется рядом. Надо что-то решать… Справившись с примусом, Дарьеш поставил чайник и бросил: — Перекрой вентиль, когда закипит. Завари и мне! Он набросил китель и вышел на холодную площадку. Выкурив сигарету, двинулся вниз. Остановился, приметив давешний пакет, и хмыкнул. Обрезки даже даром никому не нужны, как и Мервик. Гордость не позволяла Дарьешу съесть их самому, но пакет, несмотря на это, подобрал, затем спустился и постучался к Юреку. В ответ тишина. «Странно!» — Дарьеша озадачило долгое отсутствие друга. Как бы ни пришлось туго медикам, но отдых им полагался. Уставший, валившийся с ног врач легко ошибётся, и его промах может стоить жизни. Некуда деться, придётся укладываться рядом с Карелом, пахшим так, что кровоток ускорялся, сердцебиение учащалось. С таким запахом юнец долго один не останется. Или привлечёт к себе какую-нибудь мразь. Дарьеш скрипнул зубами. Снова противное ощущение, что Карела отдавать никому нельзя, что это его омега. Медленно — несуществующая стопа отозвалась ноющей болью — он поплёлся наверх. Чай должен быть готов. Войдя в квартиру, пошёл сразу в кухню. Никакого чая и в помине. Вентиль перекрыт — и то хорошо. Карел выводил на запотевшем стекле рисунки. Ребячество ещё не перерос. — Я не знаю, где у вас чай, — оправдался и даже не повернул головы. — Можно выучить. Не первый день! — Дарьеш не разозлился. Напротив, подошёл к окну и уставился во тьму. Кто-то въехал во двор, свет двух фар ни с чем не спутать. — Что мне делать с этим? Жрать не смогу. — Он, кажется, для котёнка принёс, — в голосе, хотя и тихом, легко было различить язвительные нотки. — Очень смешно! — Я серьёзно! Дарьеш повернул голову и уставился на тёмную, в тусклом свете лампочки едва ли не чёрную макушку. — Что ты несёшь? — Я серьёзно! — Карел вытаращил и без того большие глазищи. — Их, голодных, много. — Его губы дрогнули. — Знаете, я… — отвернулся, — виноват перед ними, потому что ел суп из кота. Обещал себе, что лучше сдохну, но… Его звали Басик, он жил с нами. Последние слова шепнул, вдобавок носом хлюпнул. Расплакался? Карел вздрогнул, но не воспротивился, когда Дарьеш приобнял его. Свободной рукой тот стёр рожицы и уставился в окно на дом напротив. Без толку: в кромешной тьме ничего не разглядеть. Стекло отразило два лица, искажённых потёками, но всё же различимых до явной разницы — как в возрасте и оттенке волос, так и в выражениях. Наивный ещё Карел. — Как бы разум ни противился, тело всегда захочет жить. У Юрека спроси, если не веришь. — Дарьеш видал солдат с оторванными конечностями, которые ползли в укрытие. Ползли, оставляя после себя кровь. А лейтенант — молодой парень, собиравшийся после войны обзавестись семьёй? Пытался запихнуть собственные органы внутрь, шептал обещания выздороветь и жить с любимым долго и счастливо. Тем лучше, что умер: «ненаглядный» горевать не собирался, более того, поведал, что писал любовные послания, потому что щадил и уважал чужие чувства. В придачу заявил, что ожидал такого конца. Вот кому Дарьеш хотел выпустить кишки, чтобы услышать хоть чьё-нибудь одобрение. Не сделал этого. Был уверен: ничьё не услышит, потому что людишки вроде того омеги искали выгоду, но не любовь. — Наверное. Всё равно Басика жаль. Он урчал, как мотор, когда я его прижимал к себе, — отозвался Карел. Дарьеш невольно задумался, каким станет юнец через пару-тройку лет. Ищущей выгоду подстилкой? О, всё для этого было, начиная от милого лица, заканчивая запахом. Если Карел наденет короткие штаны и сандалии, то прохода от поклонников не будет, сможет выбрать как того, кто, умирая, прошепчет его имя, так и другого, денежного. Неплохие варианты. Оправдать омег нельзя, как и осудить. Выбирать Карелу. Но едкое собственническое чувство заставляло упрямиться. Дарьешу нравилось стоять в обнимку, разглядывать отражение. — Пора пить чай, вода остынет, — пригласил он, затем подошёл к полке и снял две кружки. Воду пришлось вскипятить ещё раз, иначе крепкой заварки не получилось бы. Карел молча отхлёбывал и даже не морщился. Если уж супом из любимого кота не побрезговал, то чаем без сахара — тем более. Всё же Дарьеш зря не купил драже. Со сладким беседовать приятнее. Когда-то всей семьёй они садились и пили чай с пряниками, которые если и появлялись в продаже, то деньги нынче жаль на них было переводить. — Когда я был маленький, то не понимал, почему дома на площади нельзя съесть, — заговорил Дарьеш. Поймав любопытный взгляд, добавил: — Ах, да, когда я был маленьким, ты ещё не появился на свет. Домики стояли, будто слепленные один с другим, с резными ставнями — ну ни дать ни взять пряничные! Они гораздо красивее выглядели, чем нынешние трёх- и пятиэтажные здания. А ведь не бомба их разрушила, но треклятое руководство города так решило, дескать, в многоэтажках можно поселить много людей. Дарьеши жили в подобном «прянике», но за городом. Остался только один из семьи, который вряд ли даст жизнь наследнику. Не нищету же плодить, в самом-то деле. — Я не знаю города. Совсем! — Карел уставился в окно. — Потому что не выходил за пределы приюта. — Не выпускали? — Дарьеш пристально посмотрел на него. Ответный взгляд не получил. — Не хотел, потому что… — губы неприятно искривились, немного обезобразив лицо, — там у меня семья. Я не понимал, что значит «хочу домой». А ведь ребята плакали, когда им говорили, что ни родителей, ни дома больше нет. А я не понимал, что есть двое, которые любят одного ребёнка… Кое-что прояснилось: Карел попросту не хотел взрослеть. Надо это сделать рано или поздно, без этого никуда. — Не только одного, но и больше, как в моей семье. Мне, маленькому, казалось, что отец — военный злыдень. Строг был, это да, но любил меня! — Дарьеш зажмурился. — Ремнём охаживал солдатским. Дошло до откровенности — да такой, что разница показалась огромной, будто пропасть. Один вырос в заботливой любящей семье, второй маленьким лишился родителей. — Что с ними стало? Почему вы одни? — Карел заметно осмелел. — Давай не будем об этом! — Дарьеш отодвинул кружку и поднялся. Осталось ополоснуться и улечься спать. Он направился в душ. Войдя, уставился на почерневший от вечной сырости потолок. Вода в унитазе постоянно подтекала, хотя он чинил сливной бак. Местами голубая плитка отвалилась, пришлось ещё приклеить кусочки. Дарьеш сбросил с себя одну за другой вещи и влез под холодные струи. Странно, но напор оказался на диво хорош. Почти признался — надо же! — что была любящая семья, что к одиночеству попросту привык до такой степени, что любой гость в доме казался лишним; что рад был только Юреку и… Карел не вызвал отвращения. Худо-бедно, но вдвоём они приготовили кашу, поели её, горелую, чай попили. Мыло плохо пенилось, как всегда, зато смывалось легко. Дарьеш вышел из душа, снял некогда белое, теперь серое, местами дырявое вафельное полотенце и стал вытираться. Грудь, живот, пах со съёжившимися от холода яичками и членом, бёдра. Ступни он вытирать не любил. Культя напоминала, что всё пошло насмарку, что калека никуда не годный, но не здоровый альфа. Дарьеш, вспомнив, что живёт не один, выругался, обернул полотенце вокруг бёдер и вышел. Свежее бельё надо надеть. Карел напевал детскую песенку. Журчала вода, что странно: если включали в душе, то на кухне она не текла. Чудеса — и только. Карел замолчал и вздрогнул, когда понял, что не один. Хорошо, что кружка металлическая, иначе разбилась бы. Косорукий, не желавший повзрослеть юноша. Наверное, и невинности боялся лишиться. — Ой, п-простите, я-а… — Карел открыл рот и уставился на голую грудь. Щёки раскраснелись. Застеснялся почти голого тела. Дарьеш, чтобы не смущать его, покинул кухню: — Я воду из чайника помыться возьму. Можно? Не только что прибыл, уже ночевал, но разрешения спросил. Забоялся после взбучки. — Можно! — крикнул Дарьеш, когда полез в шкаф. Взяв ворох тряпок, вынул, отделил майку и подштанники, затем повертел полотенце в руках. Хотел было спрятать, но передумал. В ванной впору появиться двум полотенцам. Дарьеш оделся и отправился на кухню. Карел отпрянул и ойкнул, когда горячая вода плеснула из носика на одетую в носок ногу. Испуг во взгляде сменился удивлением. — Ой! — Слабая улыбка тронула довольно пухлые губы. — Совсем как у нас. Я ещё не понимал, почему полотенце называют вафельным, хотя съесть его нельзя. По той же причине, как и пряничный дом. Съедобное напоминало только внешне. Кое-что общее всё же появилось: и Карелу, и Дарьешу некогда хотелось съесть несъедобное.