Мирное небо над головой

— Кис-кис! — Карел подозвал только полосатого кота, однако из мусорного бака выскочило ещё пятеро. — Говорил: положи — и идём! — упрекнул его Дарьеш. — А вдруг не унюхает? — Синие, будто сегодняшнее небо, глаза широко раскрылись, рот искривился. — Кот — и не унюхает?! — Смешной он, Карел Белец. Смешной и наивный. Мороз щипал лицо, снега за ночь выпало много. Он хрустел под двумя парами ног. Пахло самой настоящей зимой. Дарьеш любил такую погоду, только раненая некогда щека почему-то мёрзла сильнее. Сильнее и краснела в тепле. — Мя-у! — отвлекло. Презабавная картинка появилась: два кота перетаптывались, шипели друг на друга, выгибали спины, держа хвост трубой. Они вознамерились подраться за еду. Карел прыснул, и Дарьеш понял почему: к обрезкам подкрался третий, зажал в зубах сколько смог и был таков. Весёлая жизнь у котов, для людей, глазевших со стороны, уж точно. Карел таращился на драчунов и улыбался. Широко, во весь рот, искренне. Зубы немного неровные, желтоватые от природы, но здоровые, клыки удлинённые. Глаза лучились весельем. Дарьеш глубоко вдохнул морозный воздух и отвернулся, поймав себя на том, что бесстыдно вытаращился на юнца более чем вдвое моложе себя. Некогда он с обожанием глядел на молоденьких омег, только ведь раньше сам был в том возрасте, когда такое поведение не казалось странным. Теперь постарел, но глаз оторвать от молоденького сироты не смог. Серый берет немного сбился набок, из-под него свисали тёмные пряди, в глазах плескалось веселье, щёки разрумянились от мороза. От страсти лицо Карела пылало, в этом Дарьеш убедился. Тук-тук-тук! — сердце ускорило ритм, хотя не должно было. Карел присел и погладил чёрного как смоль попрошайку, не думавшего драться, но решившего, заметив добрых людей, схитрить. — Мя-ау! — раздалось протяжное. Кот раззявил нежно-розовый рот и лизнул протянутую руку. — Прости, нет ничего! — Карел вздохнул и выпрямился. Два драчуна помирились и теперь ели из оставшейся кучки. — Кто сильнее, тот и ест, — отозвался Дарьеш. Надо бы домой, выпить чая, выкурить несколько сигарет и согреться. Но рядом будет ошиваться Карел. Вот что недотрах творил — заставлял желать юнцов. Хорошо бы Юрек появился… А он должен был прийти, Дарьеш не догадался постучаться в знакомую дверь. После завтрака подогретой вчерашней кашей они с Карелом покинули дом, чтобы накормить голодных котов. Улыбка с лица Карела пропала, сменилась затравленным выражением. — Н-но-о… Не должно так… Остальные голод… — Ты их не заставишь жить по-твоему! — Дарьеш сделал шаг вперёд. Домой ему не хотелось — из-за вожделения к миловидному юнцу. Чтобы оно пропало, лучшее средство — усталость. — Идём, — позвал он и двинулся в сторону, противоположную той, которая вела к площади. — Куда? — Карел резво нагнал его. — В парк. Давно там не был. Да хоть бы куда, только бы подальше от дома, от безделья и тоски. Всего квартал — и они окажутся на месте. Зимой в парке тоскливо. Деревья не радовали зеленью, не пели птицы. — А-а-а, м-мы г-голубей к-кормили т-там! — Карел почему-то начал заикаться. Дарьеш посмотрел на него, на спрятанные в карманы руки. С неба посыпался мелкий колючий снег. — В последнее время я только и делаю, что кого-то кормлю! — Дарьеш намекнул, что приходится делиться своей порцией. И поймал себя на том, что не жалко. Напротив, умиляло, когда Карел жадно, будто не ел много дней, глотал. Разом больше, разом меньше — разницы нет. Дарьеш понимал: не окажись по пути лавки, не подумал бы о голодных птицах, которых сам в голодную пору ловил. Голубятина вкусная, только костей было много, мяса мало. Война сказалась даже на птицах. Карел удивлённо посмотрел, но послушно вошёл внутрь. Задремавший было за прилавком черноволосый пухлый бета в облезлом, из-за холода наброшенном на плечи полушубке встрепенулся и открыл глаза. — Здравствуйте, — почтительно склонил голову, — запамятовал ваше звание… — Обойдёмся без звания, — вздохнул Дарьеш. — Оно, в отличие от меня, осталось на фронте. — Ладно! — Продавец окинул любопытным взглядом Карела и добавил: — Ваши любимые не завезли. Есть «Звездолёт». Трудно было сказать, кто придумал название папирос, как в книгах, написанных авторами с буйной фантазией о планетах, где люди не бывали и не будут. Кто бы ни назвал, табак хотя был дрянным, но на диво крепким. Дарьеш хмелел от дыма. — Я за хлебом пришёл. Половину булки и… — взгляд упал на крохотные белые шарики, — грамм сто драже. Последние слова Дарьеш выдохнул. Он не думал покупать Карелу сладкое, но ему надоел испуганный взгляд, неуверенность в голосе. Если тот поселился, то пусть хотя бы доверяет, а не считает Ярия Дарьеша чудовищем. Карел посмотрел не испуганно, но с недоумением. Он облизал губы, увидев конфеты. Любил сладкое, ничего удивительного. Дарьеш принял бумажный кулёк и половину буханки, рассчитался и двинулся прочь, чувствуя на спине любопытный взгляд. Слухи об изуродованном калеке и его юном любовнике расползутся со скоростью света, вне сомнений. Карела дураки пытались пристыдить за блуд и продажность, хотя он не был таким. Он наивный парнишка, волей судьбы оказавшийся в квартире Дарьеша. Тот раньше верил, что человек лепил жизнь. Война разуверила. Ярию Дарьешу пророчили пост генерала. Поддразнили судьбу, насмешили. Сегодня пойдут сплетни, что юный любовник вояки-калеки получил в подарок леденцы. Кто-то вроде муженька Самата со вздохом пролепечет о нравах нынешней молодёжи. — Эт-то для м-меня? Не стоило, что вы! — Ну какой он продажный? Во взгляде — растерянность. Карел не знал, принять подарок или нет. — Вдвоём съедим, — успокоил его Дарьеш и пошёл из лавки. Карел не отставал от него. Он прижимал несчастный кулёк, будто в бумагу завернули не кисло-сладкие конфеты, но бриллианты чистой воды. Руки без перчаток посинели. Дом, второй, третий — и Дарьеш только тогда сообразил приказать спрятать конфеты и руку во внутренний карман. Свободную ладонь взял в свою и легонько растёр. Карел удивлённо посмотрел, но пальцы не выдернул, позволил некрепко сжать. Держась за руки, будто влюблённая пара, они подошли к воротам парка, покорёженным, ржавым, всегда распахнутым. Никто не чистил дорожку, на ней лежал пласт снега. Когда-то здесь кипела жизнь, колесо обозрения всегда крутилось, Дарьеш держал под руку поклонника и простаивал очереди, чтобы посмотреть на город с высоты птичьего полёта, на кровли и шпиль ратуши. Теперь оно стояло, покорёженное, проржавевшее. Кусты никто не подре́зал летом. Парк пришёл в запустение. Хруп-хруп! — только снег под двумя парами ног захрустел. Аллея была прямой. Пара молча углубилась в парк. Дарьеш остановился у заброшенного ларька. — Здесь продавали мороженое, — пояснил он. И хмыкнул: — Ну как мороженое? Лёд, смешанный с соком. Накладывали в бумажные стаканчики и продавали. Не сравнить с молочным, однако сладкая мёрзлая вода продавалась куда более споро, чем пломбир. Мало кто соглашался тащиться из парка в кафе, поэтому ели эту дрянь. Карел вздохнул. — Нам в школу завозили несколько раз. Господин Бьирак — слышали о таком? — старался. Его люди следили, чтобы мороженое досталось только сиротам, а не затесавшимся хитрецам из семей. — Он поглядел вверх и улыбнулся. — Один раз даже покрытое шоколадом досталось. Я прижал его к груди и убежал в туалет, чтобы никто не отобрал, и там съесть. А оно подтаяло. Только развернул обёртку, как оно с палочки шлёпнулось на пол. — Его лицо враз стало грустным. Жалел, заметно жалел о потерянном эскимо. Карел посмотрел на собственные ноги. — Потом война и… Не попробовал. Обида в голосе сквозила. Наивно-детская зависть, что другим досталось, а он по глупости потерял. Карел превознёс Бьирака — чиновника, на время ставшего добряком, чтобы занять пост губернатора. Тот наворовался и съехал, едва грянула война. Нынешный Томек Крочек — вот кто силился поднять город, разрушенный войной. Несомненно, покрадывал из выделенных на восстановление денег, все они крадут. Но не чрезмерно. Медленно, но верно возрождались улицы. Дарьеш вздохнул и сжал потеплевшую ладонь, затем двинулся вглубь парка, чтобы забыть о мороженом. Чтобы не жалеть, что не может угостить им Карела. — Скоро фонтан… Ну-у, то, что от него осталось! — Дарьеш знал, о чём говорил. Была в парке площадка с фонтаном, где по вечерам собиралась молодёжь, чтобы потанцевать. Он, статный альфа в военной форме, притягивал томные взгляды, и это льстило. А как научился коленца выкидывать! Найти согласного на одну ночь красавчика? Легко. Дарьеш выбирал бет, хотя омеги пахли куда слаще и притягательнее. Бетам не нужна семья, дать детям жизнь они не могли, но трахались охотно, раскованно. С ними пыл не такой, как с омегами, но он охотно возмещался мастерством. Карел удивлённо вытаращился, когда получил хлеб с указанием, что надо делать. — К-кормить? Н-но… Ни одной птицы вокруг, — пробормотал. — А ты покроши хлеб, — посоветовал Дарьеш. Он не стал рассказывать, что именно так приманивал голодных голубей, чтобы в итоге сварить и съесть. Нечего мучить юнца, терзавшего себя муками совести, что когда-то съел кота. — Курл-курл! — заворковали голуби, взявшиеся точно из ниоткуда, когда крошки посыпались на землю. Пырх-пырх-пырх! — захлопали крылья. Парк враз ожил — настолько много появилось птиц. Даже шаловливые воробьи и синицы прилетели, чтобы полакомиться. И Карел, живой, искренне улыбался, синие глаза лучились счастьем. Вот кому легко доставить радость — сироте, никогда не знавшему роскоши. Как бы Дарьеш ни желал юнцу встретить достойного альфу, но в глубине души затаилась опаска, что Карела богатство испортит. Всех оно, проклятое, портило. Быстро позабудется радость, что не позволил хоть один день нескольким животным умереть с голоду. «Не испортится, потому что он добрый. Не оправдал себя, что кота надо было съесть, чтобы сохранить собственную жизнь, но мучится до сих пор!» — Дарьешу не хотелось верить, что Карел — один из всех. Большинство шестнадцатилетних юношей знали себе цену и набивали её. Этот же сиял оттого, что собрал птиц вокруг себя. Пырх-пырх! — голуби вспорхнули, когда Дарьеш сделал шаг вперёд. Улыбка с лица Карела пропала, во взгляде — недоумение. — Дай! — Дарьеш протянул руку. Заметив на лице непонимание, пояснил: — Кусок хлеба дай. — Карел отломил краюшку и протянул. Дарьеш взял и покрошил. — Когда-то мы тайком припрятывали испечённые папой булочки, потом убегали, чтобы покормить лебедей на Ковинском озере. Нам влетало… — бросок, — не за то, что мы крали сдобу, а за то, что убегали. Мне, старшему, больше всех доставалось. Да и… Альфа должен быть крепким, уметь терпеть, иначе из него не получится солдат. Отец так говорил. Что он сделал? Он только что рассказал сироте о семье. Карел выронил хлеб. Голодные птицы, отталкивая друг друга и дерясь, набросились на вожделенный кусок. Дурак старый. Ладно бы семья осталась, а то сам одинок. Когда хлеб был благополучно скормлен, Дарьеш взял Карела за руку, совершенно заледеневшую, и повёл прочь из парка. С деревьев осыпа́лся снег, отчего лицо — здоровую половину — кололо. Карел молчал, и Дарьеш решился расспросить: — Почему тебя не усыновили? Пожимание плечами он почувствовал, но не увидел, потому что глядел вперёд. — Не знаю, — прошелестел Карел. — Хотя… — он хлюпнул носом, — от меня папа отказался. От крепких здоровых детей не отказываются, только от тех, с которыми что-то не так. Мне так гово… Голос, до этого дрожавший, надломился, нос зашмыгал. Карел расплакался? Дарьеш развернул его лицом к себе. Так и оказалось: слёзы проложили две дорожки на лице, нос покраснел, губы неприятно скривились. Обморозит лицо, дурак плаксивый. — Тихо! — Дарьеш за плечи притянул его к себе. Зарёванное лицо оказалось совсем близко. — Дурацкие предрассудки, потому что ни один родитель в своём уме не откажется от ребёнка. Это с твоим папой «что-то не так»! Карел — здоровый красивый юноша, на диво страстный, с будоражившим запахом, который не смог перебить мороз. Дарьеш раз за разом вдыхал, упивался. Наслаждался вкусом солоноватых от слёз губ, подрагивавших. Карел замер, но не ответил, хотя каменным не был — веки подрагивали, жила на шее часто билась. Дарьеш, осознав, что только что сделал, отвернулся и утёр рот. Когда-то он гулял по этому парку, выискивал укромное, не освещённое фонарями местечко и предавался страстным поцелуям. Юноши были если и старше Карела, то ненамного. Только ведь и он был молодым привлекательным солдатом, а не старым страшилищем, пугавшим молоденьких ребят. — Прости! — Дарьеш покусал ту половину рта, которая могла шевелиться. — Парк — место для свиданий. Вот и повело. Во взгляде Карела — недоумение, но не брезгливость и даже не страх. Зато плакать перестал. Дарьеш пошёл вперёд, не решаясь взять его за руку. Нога от долгой прогулки разболелась. Затолканные в сапог тряпки, очевидно, сбились, потому что искалеченная ступня заскользила. Карел не отставал, он шумно дышал и топал следом. Дальнейший путь прошёл в молчании. Дарьеш по пути домой несколько раз остановился, чтобы подкурить, пока не решился заговорить: — Понимаю, что страшен для тебя, но не ставил цель напу… — Совсем нет! — уверенно ответил Карел. — Вы-ы… Ну-у… — Ну! — Их, мямль, приходилось тянуть за язык, чтобы не слушать жвачку. — Вы красивы! Дарьеш резко встал и посмотрел вперёд — на выложенную брусчаткой, местами с выбоинами дорогу. Ехавший голубой, заляпанный грязью «Парвак» с откидным, из-за непогоды закрытым верхом угодил в самую глубокую. Брань вышедшего водителя было далеко слыхать. «Вы красивы!» — отдалось эхом в ушах. Дарьеш ожидал, что за этим последует: «Были в молодости». Но Карел молчал. Несчастный водитель-бета попытался толкнуть машину. Дорога вела в гору, поэтому Дарьеш поспешил к нему. Брань прекратилась. Водитель повернул растрёпанную — почему-то беты любили изящные вещи, но не головные уборы — русую голову. Его уши раскраснелись, рот и нос он прикрыл красным шарфом. — Садись за руль. Подсоблю! — Дарьеш предпочёл не тратить время на расшаркивания и вопросы вроде: «Могу вам чем-то помочь?» Водитель юркнул за руль и завёл мотор. Дарьеш приналёг на задний бампер — и «Парвак» покатился. Отъехав на небольшое расстояние, остановился. Бета, не выключив мотор, выскочил и, на ходу оправляя коричневую короткую курточку, пошёл к паре. — Спасибо. Вас подвезти? — Он оказался одним из тех, кто предпочитал расшаркиваться, хотя немолодой уже — в волосах седые пряди, вокруг глаз — морщины. — Ну подвези! — Хотя Дарьеш недалеко жил от парка, однако отказываться не стал. Тряхнул стариной, называется. Вспомнил прошлое — и понеслось, возомнил себя молодым сердцеедом. В салоне было тепло. Карел с заметным облегчением устроился. Нога Дарьеша перестала ныть. Ехали они недолго, поэтому согреться не успели. — Спасибо вам! — Водитель улыбнулся и тут же прикрыл рот рукой. Дарьеш понял, зачем понадобился шарф: успел приметить опиленные зубы. Бета ехал от дантиста, скорее всего. — Вашему сыну желаю такого мужа, как вы! Опять… Второй раз за короткое время. — Он не сын. — Водитель этого не услышал. Он к тому времени хлопнул дверцей и уехал. С сыновьями не спят и не целуют в губы. Незнакомцы пару с большой разницей в возрасте принимают за отца и сына. Ничего удивительного: Дарьеша и Карела разделяют двадцать лет! Это больше, чем прожил Карел Белец. Подъезд открыли. Возле него на скамье сидел Натраш и качал коляску. Два его старших отпрыска возились с кучкой снега. — Юрек попросил заглянуть, когда появитесь, — доложил он. Дарьеша точно ледяной водой окатило, несмотря на то, что он ждал соседа, забега́л, чтобы вдвоём решить, что делать с Карелом. Теперь не хотел идти к Юреку, из-за которого в холостяцкой квартире внезапно появился новый жилец, притягательный, славный. Тот, которого не хотелось отпускать. Потому что ощущение, что Карел — его, Ярия Дарьеша, омега, не давало покоя. Сегодняшний поцелуй усилил это ощущение. — Иди вперёд! — Дарьеш пропустил вперёд Карела, вошёл следом в чисто вымытый — совсем недавно, это заметно — подъезд. Стена облупилась, плитки не хватало, перила, давно не крашенные, местами проржавели. Но не заплёвано, как в других местах. Дойти до нужной квартиры — одно удовольствие. Под глазами Юрека пролегли тени, взгляд был мутным. Умаялся в больнице, это заметно. — Ну вы даёте. Когда я приходил, вас не было. Стоило лечь спать… — Дарьеш отпихнул соседа плечом и вошёл в квартиру, где приятно пахло одеколоном. Юрек мгновенно проснулся, завидев Карела. — Признаюсь, опасался, что ты вынудил его уйти. — Да, совсем я изверг! — Когда Карел прошёл в квартиру, Дарьеш запер дверь и уставился в спину, затянутую в синюю фланелевую домашнюю рубашку. Юрек привычно снял джезву и завозился с примусом. С мороза кофе в самый раз. Дарьеш сбросил китель и кепку, помог раздеться Карелу и повесил его дублёнку на крючок. Пока они возились, разнёсся аромат кофе. — У меня сегодня коньяк. В самый раз с мороза к кофе! — отозвался Юрек. Дарьеш предпочёл бы рюмку внутрь не закусывая. Об этом и сообщил, на что получил смешок и согласие: — Коньячной посуды, прости, нет. Какая разница? Сгодился и гранёный стакан. Тёмная жидкость заплескалась на донышке. Хорошее пойло. Давно Дарьеш не пил такое. Его вмиг разморило, и он будто издалека услышал: — Можно я угощу Юрека? Не сразу вспомнилось, что подразумевал Карел. Кулёк с драже, оставшийся в кармане, купленный для него сегодня. — Оставь. У меня шоколадные есть. Будешь? — Юрек полез в навесной шкафчик и вынул вазочку с конфетами в серебристых обёртках. — Буду, — прошелестел Карел и взял одну, затем зашуршал. Кулёк с драже остался сиротливо лежать на столе. Вот и вся омежья натура. Карел, добрый мальчик, кормивший голубей и предложивший угощение Юреку, променял дешёвые конфеты на дорогие, изысканные. Уголки рта перепачкались шоколадом. Обвинить его нельзя, потому что вряд ли он пробовал такое угощение в детском доме. Карела легко, будто голодного голубя, подманить, потом поймать в сеть. Угодит, если его отпустить на все четыре стороны, к ублюдку, который вытрет ноги и грязный член, унизит, растопчет. Хотя какое должно быть Дарьешу дело? Карел должен научиться жизни, а без ошибок это сделать невозможно. Один грязный член, второй — и научится разбираться в любовниках, поймёт, что достоин большего. Только всё клокотало внутри от мысли, что кто-то войдёт в упругий задок, запечатает узлом… Потому что альфы — собственники. Дарьеш — уж точно. Даже не помеченного им омегу не захотел отдать. Он шумно прихлёбывал кофе и косился то на Карела, поглощавшего одну за другой конфеты, то на Юрека, делавшего крохотные глоточки. Последний бросал взгляд поочерёдно на каждого гостя. — Так о чём ты хотел поговорить? — поторопил Дарьеш. — А, так хотел узнать, как дела. Вижу, что хорошо, поэтому рад! — Юрек окинул взглядом Карела, после поднялся, вынул из холодильника бумажный пакет. — Я поселил — я и накормлю. Дай ему ключи, пусть отнесёт. — Дарьеш усмехнулся краешком рта. Уловку, чтобы остаться наедине, он понял. — Положи в холодильник. И ни в коем случае — у горячей трубы. Ты понял? — Понял, — отозвался Карел. Он поднялся, принял угощение и ключи. Дарьеш отметил, что его пальцы потеплели. Да и щёки раскраснелись, и глаза заблестели — непривычен юнец даже к капле спиртного. Драже сиротливо лежали на укрытом цветастой скатертью столе. Не надо ничего делать от души, всё равно будет променяно на что-то вроде шоколадных конфет. — Забери конфеты. — Юрек кивнул на вазочку. — Я не поклонник сладостей. Карел не то не увидел, куда он указал, не то забоялся брать чужое, но потянулся именно к кульку, затем сунул в карман штанов и удалился. Хотелось думать, что драже дорого для него, но Дарьеш не был юнцом, чтобы поверить в чудеса. Карел охотно пойдёт к юному красавцу, щедрому на шоколад. Когда дверь закрылась, Юрек заговорил: — Признаюсь, боялся, что ты начнёшь пороть горячку. Не начал. Уже легче. — Он шумно выдохнул. — Я не тот, если ты не понял, кто крадёт невинность, а потом вышвыривает юнцов на улицу! — Дарьеш разозлился. — Меня не устраивает квартирант, но выкинуть не могу. Я ходил к тебе эти дни, потому что юнец не может вечно висеть на моей шее. Меня это не устраивает! — Как раз таки устраивает! — Юрек зевнул, прикрыв рот ладонью. — Таких лиц ни у тебя, ни у него увидеть не ожидал. — Каких — таких? — Дарьеш немало удивился. — Довольных. Вы вместе прогулялись. Это сближает. Вот на что намекал ублюдочный лекаришка. Ладно бы появился кто-то более подходящий, а то паренёк молоденький, жизни не понюхавший. Только кто подходил Ярию Дарьешу? Никто. Калека, получавший крохотную пенсию, никому не нужен. И ему никто не нужен, потому что в любом случае останется одиноким. Привыкать к кому-то — себе дороже. Но какой же приятной оказалась прогулка! Дарьеш вернулся в прошлое, почувствовал себя молодым. Он ненадолго стал счастливым. — Пока не забыл: у тебя доступ к архиву найдётся? — Поймав вопросительный взгляд, Дарьеш добавил: — Карел — не осиротевший из-за войны ребёнок, а брошенный родителем до неё. Сможешь поднять данные о рожавших шестнадцать лет назад омегах с фамилией Белец? — А-а-а! — Юрек поднял палец вверх. — Вот до чего докопался, — хохотнул. Его лицо вмиг стало серьёзным. — Отказной, значит. Попробую. Часть архива сгорела, но буду надеяться на лучшее. С чего вдруг он поделился? В глазах плескалось любопытство. Дарьеш уставился на жёлтое пятно на стене, портившее чистоту кухни. — Ты же не думаешь, что у нас языки отсохли, — вздохнул он. Хотелось курить. — Парнишка себя ущербным считает, потому что голову ему забили предрассудками, что добровольно никто от здоровых детей не откажется. Но я подумал: мало ли что случилось? Вдруг этот Белец порядочный, но нищий, не смог вырастить. Да мало ли причин? Юрек покачал головой. — Или нежеланный. — Он зажмурился и отпил — совсем не изящно — из плоской тёмной бутылки. Открыв глаза, заговорил: — Карел может оказаться прав: течка-то нездоровая была. Я грешил на подавляющие её таблетки, которые если долго принимать без перерыва, а потом резко оборвать, то… Дарьеш слышал про такие таблетки, запрещённые теперь. — Сам подумай, где сироте взять их? — возмутился он. — Да я уже думал. Негде. Сопоставил кое-что — и всё встало на свои места! — Юрек хлопнул в ладони, поднялся и поправил фланелевые, напоминавшие больничные, серые в синюю клетку штаны. — Есть сцепленный с половой хромосомой ген. Если у здоровых омег вырабатывается…. — Дарьеш не понял, что именно вырабатывается. Он не любил мудрёные медицинские термины, поэтому не прислушался. — Такие омеги здоровы, но ничто не тормозит выработку гормонов половыми железами, поэтому у них такие течки. Дарьешу сорвало крышу из-за особенного гена Карела, а не из-за долгого воздержания? Легче от этого не стало. Ведь прикоснулся к заледеневшим губам, ощутил не только соль слёз, но и вкус Карела. Стояк, как в ту проклятую ночь, в последний раз случался в молодости. Оказалось, виноват какой-то ген, который должен подавляться другим, нормальным, поэтому течки, подобные той, случались редко. Юрек высказал предположение, что любовник папы Карела не озаботился безопасностью, поэтому появился на свет нежеланный ребёнок. И напоследок выдал: — Понимаешь, почему его нельзя отпускать? Потому что ему нужен любовник на каждую течку. Они станут не патологическими, обычными, но при условии, что рядом будет постоянный половой партнёр. Даже одна пустая вернёт всё на круги своя. Дарьеш сжал руку в кулак и опустил на стол. Юрек с какого-то перепуга решил, что нашёл трахателя для омеги с нездоровой течкой, которого покрыть согласится кто угодно. Зубы заскрежетали от мысли, что Карел окажется под похотливым болваном, которому плевать на безопасность, абы получить удовольствие. Никто не должен прикасаться к омеге Ярия Дарьеша. — Если хочешь, приведи его сюда, пусть у меня поживёт, но молю: забери, когда всё начнётся. Мой член не поможет, нужен большой и с узлом, — окончательно добил Юрек. — Я высчитаю его цикл, буду помогать: едой, одежонкой, презе… Не брошу, в общем! Дарьеш понял одно: никуда ему не деться от Карела, который появился именно тогда, когда он привык жить один и смирился, что семьи у него нет и никогда не будет.