Мирное небо над головой

— Я говорил, что ненормальный! — Карел опустил голову на сложенные на столе руки. Всхлип, ещё один. — Знаете, как называли таких, как я, в детском доме? Потаскун! Дарьеш вздохнул. Из-за юности и наивности попутались понятия. Дёрнул язык проклятого докторишку всё рассказать «больному»! Рассказать рассказал, а теперь расхаживал по кухне, не зная, как успокоить. Шлёпанье тапочек раздражало. — Потаскуну не нужна течка, чтобы упасть в постель, — попытался успокоить Дарьеш. Карел поднял зарёванное лицо. Глаза покраснели, нос распух. — А я и так в вашей постели каждую ночь! — взвыл он. Это невыносимо. Дарьеш не любил истерики. Он знал, как можно успокоить, поэтому отвернул кран до упора, подхватил Карела под руки и подтащил к раковине. — Что ты?.. — Юрек опешил. Карел забрыкал, зафыркал, но Дарьеш удержал его голову под струёй. Когда плач стих, закрыл кран. Конец истерике, только плечи подрагивали и нос шмыгал. Можно поговорить. Дарьеш развернул к себе Карела и, удерживая за плечи и глядя в синие, с покрасневшими склерами глаза, чётко проговорил: — Потаскуну. Нужно. Много. Членов. Тебе — один. Чуешь разницу? — Карел несмело кивнул. — Вот и славно! Дарьеш давно усвоил: попытки успокоить усиливали самоедство, поэтому он решился на верный способ. Помогала и пощёчина, но он мысли не допустил, чтобы ударить навзрыд плакавшего юнца. Бить слабых — самому до них опуститься, слова отца давно усвоились. Солдат должен быть сильным, чтобы защитить семью, город, страну — себя. Теперь попробуй объясни, что Дарьеш ожидает течки с не меньшим ужасом, чем сам Карел, который может заездить до остановки сердца. — Этот дурак решил тебя застудить. Правильно, возиться кому? Юрию Мелковичу! — Юрек удалился в ванную. — Полотенца давно не стирал! Он вернулся и накинул серую льняную тряпку на голову Карела, затем принялся вытирать волосы, ворча, что такой дрянью только пол мыть. Карел перехватил его руку и отобрал полотенце, после уставился в покрытое морозными узорами окно. «Молодость! Трагедию из ерунды делает!» — мысленно обругал его Дарьеш. — Переоденься, иначе простудишься, — приказал Юрек. Карел зябко закутался в привычный свитер. — Не во что, — поделился он. — У меня больше нет тёплых вещей. — Фью! — присвистнул Юрек и удрал из кухни — только его видали. Вечером поднялся как никогда сильный ветер.Он со свистом задувал в щели в рамах. Ночью спать будет холодно. Губы дрожали после истерики. Но посинели от холода. Дарьеш спешно удалился. Юнец утонет в его безрукавке, которую связал и подарил сердобольный пожилой омега за помощь, но выбор невелик. Яркий фиолетовый цвет подошёл бы больше молодому красивому человеку, чем вояке-инвалиду. Одежду Карел принял, провёл пальцем по «косичке», помял, потом посмотрел в лицо Дарьеша. Простой он. Промолчал, не проговорил слова благодарности, но в глазах читалась именно она. — Ну что таращишься? Переодевайся! — Дурак, ведь понравилась юношеская искренность, чистая, без примеси испуга. Мгновение — и вернулся взгляд перепуганного затравленного зверька. — Ой, спасибо! — Карел опустил голову и прижал злосчастную одежду к груди. Даже не пошевелился, чтобы избавиться от надетой на него мокрой тряпки. Дарьеш всё понял. Он снял с холодильника сигареты, спички и вышел, чтобы стыдливый юнец переоделся. Покурить и подумать — вот чем он частенько занимался, причём думал о странном повороте судьбы, подкинувшем жильца, который не нужен, но которого, будто котёнка, жалко выбросить. Пока курил, вернулся Юрек со свёртком; пока думал, Карел успел переодеться. — Штаны коротковаты, — доложил сосед вернувшемуся хозяину. — Что поделать? Он выше меня. Ничего не надо делать, потому что узкие клетчатые брюки открыли лодыжки, тоненькие и изящные. Если бы не носки, то можно было бы долго любоваться тонкими ступнями. Юрек опять затеял игры, зная о тяге именно к таким ногам? Карел натянул рукава зелёного шерстяного свитера на запястья. — Оставить! — Дарьеш облизал пересохшие губы. — Дурацкий не низ, а верх. — Ты прав! — Юрек подошёл к ссутулившемуся Карелу. — Немногим такая длина идёт, потому что стройностью ног не могут похвастать. Снимай свитер. Поищу что-нибудь другое. Не обещаю, что найду подходящий размер, но постараюсь. Карел не шелохнулся. Он красноречиво посмотрел на Дарьеша. Подрагивал в течку от страсти, длинные пальцы на ногах подгибались, плоть туго обхватывала член, а всё туда же: стеснялся. Ночами они спали бок о бок, согревали друг друга. Дарьеш усмехнулся краешком рта, но пошёл на кухню, чтобы поставить кофе. Кулёк оказался раскрыт. Драже выкатилось из него. Карел ел? Юрек вряд ли бы притронулся к дешёвке. Мелочь, но какая трогательная! Приятно было, когда родители, особенно отец, гордились успехами, которые дались ой как нелегко. Приятно было увидеть счастливые глаза братьев, когда получалось защитить их, накостылять обидчикам. Приятно доставить кому-то радость. Вода вскипела. Дарьеш рассыпал кофе по кружкам, залил и позвал: — Готово! — Я не буду, прости! — отозвался Юрек. — Тороплюсь. Как всегда. Вот почему с ним не сложилось. «Не буду» без объяснения причины, увиливание. Сказал бы честно, что не захотел пить дешёвку, но солгал. Юрек никуда не спешил. Для Дарьеша он был как музейный экспонат, близкий, но трогать руками нельзя. Поэтому появилось ощущение, будто прикоснулся к запретному, когда они однажды переспали. Отношения далеко не зашли, хотя Юрек, которого голое искалеченное тело смутить не смогло, искренне хотел трахаться, охотно насаживался на член и непритворно стонал. Не сложилось, но они остались друзьями. Взаимовыручка — вот и все отношения. Юрек брал от Дарьеша, что мог, и охотно помогал в ответ. Это устраивало обоих. Мог бы выпить от души предложенный кофе. Дарьеш уставился в дымившуюся — в квартире было холодно — кружку. Услыхав негромкий шорох, обернулся и посмотрел в дверной проём. Только не на ноги, а то, чего доброго, захочет трахнуть Карела вне течки. Фиолетовая безрукавка болталась на тщедушном теле, руки казались паучьими лапками из-за узких рукавов бежевой, не по сезону рубашки. — Ты-то хоть не отказывайся. — Дарьеш отвернулся. — Не буду. — Шурх-шурх! — шорох лёгких шагов. Скрежет табурета. Карел сел и потянулся к кульку, подхватил конфету и отправил в рот, потом ещё одну. — Очень вкусные. Дарьеш зажмурился, затем взял кружку и подошёл к окну, уставился на размытую тучами и наледью на стекле луну. Ещё один маленький лгун. Глотал едва ли не целиком шоколадные конфеты, теперь льстил. — Угощение Юрека намного вкуснее, не отрицай. И одежда красивее. Я заметил, с каким разочарованием ты глядел на короткий для тебя свитер. — Злость накатила. Карел такой молоденький, а уже приспособленец. Такой и друга поцелует, и врага. Похожего Дарьеш прибил в войну собственными руками. — Это так, но… — Карел шумно отхлебнул кофе, — я никогда не видел шоколадных конфет, поэтому не мечтал ими наесться. Такими… — Дарьеш посмотрел на него, — угощали моих друзей будущие родители. Они приезжали, привозили кулёк, а их будущий сын втайне от них делился с нами. Нам доставалось по одной конфетке. Очередная горошина отправилась в рот. Карел ел конфеты не менее жадно, чем шоколад. Одна-вторая-третья… Запивал горьким кофе и даже не морщился. Странная речь у сироты, но какая искренняя! Карел не продастся за коробку шоколадных конфет, удовольстуется теми, чей вкус не может забыть. «Он юноша, ничего за стенами детского дома не видевший. Повзрослеет, осмотрится и поймёт, что можно роскошно жить в двухэтажном пряничном доме, а не в холодной тесной, как собачья конура, квартире!» — Дарьешу нравилась наивность, на которой долго не протянуть. Он не сможет держать у себя Карела вечность, тому придётся уйти в общежитие, а уж там сверстники расскажут, как дороже продаться. — Ой, рассказываю о том, как делились со мной, но сам лопаю… — Карел подвинул кулёк с остатками драже к краю стола. — Мне редко угощения приносили, — оправдался и отвернулся. Дарьеш взял, чтобы не обидеть, хотя сладкое не любил. На Карела накатило уныние, что не такой, но «с дефектом»… — Не стоило, я для тебя старался. Уверен, немногие твои друзья делились с приёмными родителями. Карел посмотрел через плечо. Его глаз закрыла тёмно-русая прядь, только нос торчал. — Вы не мой отец, — отвернулся, — потому что родители не… Началось. Дарьеш положил пятерню на его плечо, легонько размял, затем погладил между лопатками. Позвонки сильно выпирали, безрукавка кололась. — Мало пожил, ой как мало, иначе знал бы, что порой родные как шакалы, а чужие… — Дарьеш замолчал. — Знаю. В приют попадали ребята, которых привезли родители. Они плакали, а я радовался, что ничей с рождения. Лучше не помнить о предательстве! — Карел говорил удивительно взрослые вещи. Выбор каждого — избегать столкновения с правдой или терпеть её злорадную ухмылку. Не каждый мог вытерпеть лёгший на плечи груз истины. Хрупкий Карел сломается под её тяжестью. Сильный вояка и тот согнулся. Дарьешу снились Бжен и Маргож, его братья-близнецы и папа. Они глядели с укором за то, что не успел. Тело Эльбела, младшего брата, и его мужа не нашли. Могло так статься, что они уехали туда, где над головой — мирное небо. Безвестность давила, она же дарила надежду, что всё хорошо. Карел наслаждался прикосновениями. Он подставил спину навстречу сильным ладоням и опустил голову. — Не хотел, чтобы он нашёл тебя? — Дарьеш запнулся. — Хотел. — Карел не умел выживать, наивный, но неглупый, понял, о ком шла речь. — Но я бы спросил, за что он так со мной. Услышал бы то, чего не хотел. Он разоткровенничался. Дарьеш никогда не задумывался, что чувствовал подросток-сирота. Питомец, если быть совсем точным, которого он кормил, выгуливал. Разве что в туалет тот сам ходил, не надо вытирать лужицы. Ещё и трахать придётся, когда наступит течка. Заодно Дарьеш разрядится. Он не лгал себе, что ему не понравилось, что не испытал облегчение. Он почувствовал себя молодым. Фантомные боли стали редкими и несильными. Ни разу не пришлось просить у Юрека лекарство. Карел взял конфету и отправил в рот, затем запил. Дарьеш сел и взял кружку. Придётся и приготовленный для Юрека кофе выхлебать. Сердце ускорит ритм, потому что жалко вылить. Тем лучше, что обошлось только постелью. Постоянные отказы от угощений и подарков, скромных, но от души, Дарьеш не выдержал бы, сорвался и обозвал корыстным баловнем. Карел не забыл сполоснуть кружку. Даже на полку поставил, прибитую высоко — благо рост позволял. Потом взял опустевшую посуду Дарьеша и, пока тот допивал, вымыл. Взрослел на глазах. Не понадобилось напоминать. Штаны бы подлиннее надел. Носки не скрыли стройность лодыжек, и Дарьеш пялился на них, будто подросток. Он махом осушил кружку и зажмурился — не от горечи, но потому что понял, что хотел Карела. Лучше бы не прикасался, не вдыхал слабый, но дивный запах. Не сдержится, если подобное продолжится, трахнет юнца, для которого сегодняшние откровения стали ударом, не в течку. «Говорил: не надо так резко!» — мысленно укорил Дарьеш Юрека. «А как ещё? Больной должен знать, к чему быть готовым», — будто отозвался тот. Третью кружку Дарьеш вымыл сам. На коридор он решил не выходить и открыл форточку на кухне. Он курил и слушал возню. Карел сначала прошлёпал в ванную, затем вернулся в комнату. Морозный воздух остудил пыл. Дарьеш поёжился, но с наслаждением вдохнул свежий воздух. Он стоял с закрытыми глазами и вспоминал. Плач, надрывный, рвал душу. Гаркаш был хорошим солдатом. Чудом выжил, хотя был нашпигован осколками мины. Он кричал и спрашивал: «Зачем?» «Потому что мы врачи, а не палачи!» — отвечали ему. Только разве то жизнь — без рук и ног? — Узнать, как Гаркаш! — Юреку, возможно, известно, ведь он работал в том госпитале. Дарьеш не позавидовал солдату, у которого рук не было, чтобы оборвать мучения. Он поглядел в тёмное окно, прежде чем удалился. Карел давно закончил возню и улёгся, когда он последовал его примеру. — Хм, даже воды не согрел! — Дарьеш пощупал полотенце. Влажное. Всё высыхало долго. Только ведь кран гудел — завывал, точнее. Карел мылся в холодной воде. Странно. Боялся холода, но решил закалиться. Дарьеш справился, вычистил зубы и замер, когда подошёл к кровати. Карел перестал всхлипывать, только тягал носом, пытаясь скрыть, что плакал. Слёзы оттого, что почувствовал себя неполноценным и больным? Их, юношеские, проблемы бы — да Дарьешу! Тот усмехнулся. Надо что-то сказать, успокоить. У Юрека бы получилось. Кровать продавилась от тяжести двух тел. Дарьеш прижал к себе худенькое тельце, тёплое. Ничего не пришло в голову, кроме категоричного: — Не реви! — Шмыганье резко прекратилось. — За такую «болезнь» кто-то отдаст полжизни, потому что харя некрасивая, привлечь альф не может. — Пусть забирает! — Карел перевернулся на другой бок и навис над Дарьешем. Тёмная прядь ласково пощекотала изувеченную щеку. Плакал, заметно по покрасневшим глазам и распухшему носу. — Я-а… Я не хочу сидеть на шее. Думал уйти, а-а-а… Любой… если… Губы неприятно искривились и задрожали. Дарьеш не любил слёзы, пролитые из-за мелочи. — Чего реветь, когда крыша над головой есть? Никто тебя отсюда не гонит, а всё туда же! — Раздражение накатило нешуточное. Не узнать Карелу, если не грянет вторая война, каково это — не спать, идти пешком, поддерживая пузо, всю ночь, а утром — лечь и родить прямо на голой земле. Дарьеш замёрз, но завернул новорождённого в китель. Пока его подчинённые волокли ещё не оклемавшегося от родов омегу, он нёс оравшего младенца. Пришлось делать остановки, чтобы новоиспечённый папаша смог покормить сына. Даже молоко не пропало! Дарьеш облегчённо выдохнул, когда отряд набрёл на госпиталь. Младенца назвали в его честь, но он не был рад, потому что ласковое «Ярек» его раздражало. Ярий Кресович Дарьеш он. Карел ненамного моложе того омеги, но разница между ними — пропасть. Один счастливо улыбнулся, когда оказался в госпитале, потому что хоть ненадолго, но оказался под крышей, сынишке не суждено замёрзнуть насмерть. Второй сокрушался из-за нелепой «болезни». — Не гоните, за это спасибо, но я обуза вам. Не так? — От Карела пахло зубным порошком с мятой. Почистил, а Дарьеш не заметил когда. Порошка он не жалел. Любимым питомцам хозяева не жалеют угощения, прощают шалости вроде подранных обоев и обивки мебели, вытирают лужицы. Но Карел — не животное. Он таращил синие зенки в ожидании ответа. Губы сжались в ниточку. Он славно и сладко пах, к тому же поцелуй в парке взбудоражил, разогнал кровь. Дарьеш не был каменным. Он посмотрел на худую грудь. Зря: майка растянулась, в вырезе виднелся коричневый сосок. Карел — не коварный соблазнитель, но наивный паренёк, который не сообразил, что его вид пробудил плотское желание. — Раз не хочешь быть обузой, то уберись завтра в квартире, а я поищу работу. — Дарьеш оттолкнул его и резко сел. На площадку не выйти, придётся курить в кухне. Подштанники оттопырились. Хотелось глотнуть свежего воздуха и табачного дыма, чтобы перебить омежий запах. Дарьеш проковылял к кухне. По пути едва не споткнулся: носок, надетый на изувеченную ступню, завернулся, в придачу возбуждённый член мешал идти. По счастью, сигареты остались на столе, и Дарьеш, рывком открыв форточку, подкурил и затянулся. Порыв морозного ветра принёс с собой снежинки. Они осели на лице, подтаяли и стекли каплями. Плотское желание не желало проходить, даже не было холодно. Дарьеш глубоко затянулся и закашлялся. Глаза заслезились, он швырнул окурок в окно и захлопнул форточку, постучал по раме, чтобы прилегла плотнее и удалился в ванную. Проржавевшая от вечной влаги щеколда едва поддалась. Дарьеш не запирался, когда жил один. Руки потянулись к резинке, он спустил подштанники и взялся за горячий затвердевший ствол, обхватил пальцами и грубо, не жалея себя, провёл ими до самой головки, растёр выступившую смазку. Как в годы, когда был юнцом, не познавшим ни один зад. Дарьеш запирался в ванной и наивно думал, что родители не знают, чем он занят, что грезит о касаниях к тоненьким лодыжкам сидевшего за передней партой славно пахнувшего омеги. Когда услышал разговор родителей, тогда всё понял. Одобрил, как ни странно, «блуд» отец. — Отставить, он вырос! — Крес Дарьеш всегда был категоричным. Он взялся поучать сына, что с бетами можно развлечься, а к омегам во избежание неприятностей подкатывать не надо. Рано заговорил. Всё вылетело из головы. Желание затолкать член в округлый задок не пропало. Дарьешу казалось: влюблён. Он был счастлив, когда тугая влажная плоть обхватила его член. «Мой рыжик!» — шептал он и толкался во влажный задок. Икры не погладил, потому что первый любовник не выносил щекотку. К появлению ребёнка он не был готов. Синяки после кожаного солдатского ремня сходили долго. Семья омеги приняла деньги. Дарьеш с облегчением узнал, что ребёнка больше нет. Первого любовника он встретил не так давно. Тот поигрывал обручальным кольцом и заявлял, что был бы счастлив, если бы подарил мужу хоть одного ребёнка. После аборта появлялось бесплодие, Юрек говорил. Не всегда, но бывало. Дарьешу было достаточно лет, чтобы не жалеть. Мирное небо над головой — вот что важно, а ребёнка можно и усыновить, сиротский приют полон подобных Карелу, что он и посоветовал. Он ускорился, сильно сдавил плоть. Даже в ванной пахло Карелом, тут же стало ясно почему: на трубе с облупившейся белой краской сохли трусы, старенькие и растянутые. Хоть стирай, хоть не стирай: запах впитался в ткань намертво. Когда-то Дарьеш обращал внимание на бельё. Любые трусы можно медленно снять, приторомозить на лодыжках, тоненьких, как у Карела. Пальцы подогнутся, если провести языком по ступне. Кожа на подошве сморщится. В ответ послышится хихиканье. Все боятся щекотки. Видения не на шутку распалили. Вздох-другой, резкий рывок. Дарьеш закусил губу. Семя разбрызгалось. Большая часть попала в унитаз, разбитый и проржавевший. Из бачка подтекала вода, смывать не пришлось. Капли на стене Дарьеш вытер тряпкой, затем сполоснул и повесил на трубу рядом со злосчастными трусами. Покинул ванную, отправился на очередной перекур. Когда вернулся, Карел спал. Или притворялся, но сопел. Босые ступни выглядывали из-под одеяла. Красивое зрелище, дивное. Шершавые пятки не смазали впечатление. Надо бы укрыть ноги, чтобы не замёрзли, но когда ещё выдастся возможность постоять и поглазеть, побороть желание обхватить лодыжку, провести пальцами по тылу стопы? По подошве — щекотно. Карел согнул ноги и спрятал под одеялом. А ведь Дарьеш всего-то прикоснулся к выпиравшей косточке. Ступни настолько чувствительны? Выяснять это он не собирался, выключил свет и забрался под одеяло. Карел заворочался и недовольно забормотал во сне. Замолчал, когда прижался к Дарьешу в поисках тепла, уткнулся носом в плечо, обдав тёплым дыханием. Мягкие волосы разметались, прядь пощекотала кожу. Такой сон куда сокровеннее, чем занятия любовью. Давненько Дарьеш не ложился в постель с посторонним, чтобы поспать. Если кто-то появлялся, то кровать скрипела. Наутро Самат жаловался на шум, хотя в его квартире редко стояла тишина. Даже сейчас слышны ссора и плач ребёнка. Дарьеш привык, ему посторонние звуки не мешали уснуть. Карел не знал, что такое отдельная комната, сироты теснились в одной общей, где кто-то храпел, кто-то бормотал. Привык и не обращал внимания на шум. Дарьеш, взбудораженный сегодняшним желанием, лежал с открытыми глазами и слушал ровное дыхание. Ему было тепло и безмятежно. Ощущение заевшего одиночества пропало, но лучше бы Карел нашёл крышу над головой, устроился и стал счастлив. От мыслей внутри заклокотало. Без альфы хорошо устроиться сложно. Кто-то другой попросит Карела встать на четвереньки, потому что захочет в зад засунуть член. Этот некто не обратит внимания, насколько хороши ноги. Его, Ярия Дарьеша, омега… Омега, который не нужен, но так хорошо спать рядом, прогуливаться по парку и кормить птиц и котов. Самат не водил мужа на прогулки, тот сам выкатывал коляску, спускал с третьего этажа и прохаживался у дома. Натраш выводил детей в песочницу летом, но один. Быт и нужда работать съели время для прогулок под небом, не страшным из-за гула самолётов, но мирным. Дарьеш усмехнулся и уставился в темноту. Карел ему не муж, не сын, не любовник — один раз в течном угаре учитывать не стоило, — но испытал то, чего со временем лишались пары. Хотелось встать покурить, но Карела, такого тёплого, пришлось бы для этого разбудить, встать в холод. Поэтому Дарьеш стерпел и закрыл глаза в надежде, что сон придёт. Сон пришёл. Без кошмаров и прочих сновидений. Проснувшийся Карел пошевелился и разбудил. Дарьеш протёр глаза и сел. За окном ещё не рассвело. Шлёп-шлёп! — донеслись удалявшиеся шаги. — Включи свет! — затребовал он. Шлёп-шлёп! — Карел вернулся. Щелчок — и комнату залило неярким светом. Дарьеш зажмурился. Когда открыл глаза, никого в комнате не застал. Сон, прогулки в парке, жадно поедаемое драже — всё было видением. Добавило сказочности и тепло. Кочегар хорошо расстарался сегодня. Если бы ветер не задувал в окно. Юрек советовал заклеить щели. Дарьеш отмахивался. Но теперь-то Карел появился, который неумело, но поможет. Хватит мёрзнуть. Шлёп-шлёп! — быстрые шаги. В дверном проёме появился Карел, босой, зато в безрукавке, из-под которой торчали поросшие тёмными волосками бёдра. Смешной он. — Вода тёплая… — улыбка у него красивая, искренняя и широкая, — из крана. Сам не поверил! Когда-то Дарьеш не думал, что пустить на себя горячие струи станет роскошью. В доме, где он вырос, стоял котёл, не переводились дрова. Сколько нужно, столько подогревали воду. Поплескаться долго не получалось, потому что кипятка на большую семью всегда не хватало. — Тогда ступай и мойся, — процедил Дарьеш сквозь зубы. — Потом я. — Но… Вы… х-хо… — Карел захлопал глазами, зачем-то поднялся на носочки и опустился на пятки. — Иди и мойся, говорю! Мыло на кухне не забудь. — Омежий запах ослабеет после душа, не взволнует чресла. Карел вчера только слегка обдался. Шлёп-шлёп! — послушался. Дарьеш поднялся. С одной стороны, нужно одеться и не тратить на плескания время. Раньше покинет квартиру — раньше найдёт работу. Ещё рыдван завести. Карел предложил вымыться первым, нет же, в благородного солдата вздумалось поиграть. Но хотя бы выбриться нужно. Дарьеш провёл ладонью по щеке. Зарос, иначе быть не могло. Он отправился на кухню и, набрав в серебристую алюминиевую пошарпанную миску воды, сел за стол и замер. Карел напевал известный простой, но популярный мотив. Дарьеш прислушался и, наплевав на предупреждения Юрека, закурил. Даже форточку не открыл, чтобы не впускать холод в долгожданное тепло. Вспоминал, осталась еда в холодильнике или нет. Наплевав на голод и решив поглядеть позднее, затушил окурок, бросил в жестянку, вынул бритву и замер: мыла не оказалось, Карел забрал. — Прогнать его, сбагрить к Юреку, пусть у него живёт! — позлился он. Потом что? Боль в культе, потому что Ярий Дарьеш превратился в бесполезное дерьмо и винил увечье? Рука с зажатой в ней бритвой опустилась, когда он понял, что воспрял, когда появился Карел Белец. Никто не нужен Ярию Дарьешу, но он сам оказался кому-то нужным.