Мирное небо над головой

Нога разболелась. Дарьеш сжал руль, упёрся в него лбом и протяжно застонал. С неба посыпался снег. Погода поменялась, и это отразилось на культе. Обитые пороги, многочисленные лестницы и необходимость давить на педаль не прибавили здоровья. Бесполезный калека, никому не нужный… Скрип-скрип! — дворники отвлекли. Надо бы добраться до дома, пока не начало заметать. Дорогу плохо расчищали, застрять не хотелось. — Бесполезный кусок дерьма! — Настроение было отвратительным. Вот тебе и мирное время. В войну Дарьеш был нужен. Теперь о нём забыли. Кроме Карела, никому он не нужен. Самое смешное, что тот не нужен ему. Дарьеш повернул ключ. Мотор, не успевший остыть, завёлся сразу. Пора домой, готовить ужин и спать. Дурак, потратился на хлеб для птиц и драже. Ненужные расходы. Не подумал, как жить дальше. Если Карел задержится, то оба по миру пойдут. Сегодня же Дарьеш избавится от нежелательного соседа. Раз Юрек согласен, то пусть играется с юнцом. У дома Дарьеш запарковался и поковылял. Ногу рвало от боли. Он постучался в окно, дождался, когда Натраш выглянет, и пошёл к двери. Прождал недолго. Заскрежетал в замке ключ — и дверь открылась. Дарьеш сухо поприветствовал соседа и поплёлся наверх. И замер, когда услышал: — Самат приходил. Я подметал лестницу, когда он ломился в вашу квартиру. Будто это стоило, чтобы отвлечь. — Меня это не интересует, — огрызнулся Дарьеш. — Не знаешь, что он шляется по квартирам, когда на бутылку не хватает? — Но… Дарьеш не захотел выслушать. Попасть домой — вот что первостепенно. Упасть на кровать. Глотнуть крепкого пойла, даже дешёвого. Никакого не осталось. Купить не на что. Всё из-за бесполезного жильца. Приносить деньги тот не мог, но жрать хотел, тратил воду и электричество. Дарьеш упёрся лбом в дверь, прежде чем открыл. Он включил свет и бессильно упёрся лбом в стену. Карел замер у порога. Взгляд не запуганный, но полный надежды, на лице — полуулыбка. Рад увидеть? — Соскучился? Ещё бы! Сидя безвылазно, сойти с ума можно. Улыбка пропала. В глазах мелькнул страх. — Я… — Губы задрожали. — Ужином мне придётся заняться! — Дарьеш бросил кепку на полку. Неудачно: та свалилась. — Подними. Будто назло вещи падали куда попало, когда от боли хотелось скрутиться в три погибели и застонать. Но при юнце не позволить себе такую роскошь, как слабина. Карел поспешил исполнить поручение. Он присел, поднял головной убор, затем поднялся. Нос хлюпнул. Нашёл из-за чего реветь. Пристроив кепку на полке, удалился в ванную — в то время как Дарьешу хотелось в туалет. Тот повесил китель на крючок и, не удержавшись, ударил кулаком в стену. Боль в ушибленной кисти — ничто по сравнению с той, что терзала несуществующую стопу. Труба загудела, Карел пустил воду. В несколько шагов Дарьеш пересёк коридор и стукнул в дверь, краска на которой облезла. — Выходи! — рявкнул он. — Я, в отличие от тебя, пытался поработать! Вода перестала бежать, но Карел не вышел. Дарьеш хлопнул ладонью по косяку и зажмурился. Пора к Юреку. Осталось надеяться, что нужное лекарство есть. Когда ногу оторвало, такой боли не было. «Счастливчик» и «живучий» — это слышал Ярий Дарьеш. С первым он категорически не согласился, вторым должен загордиться, но не захотел. Стал бы счастливым, если бы ранение не перечеркнуло военную карьеру. Юрек будто стоял у двери. Цепочка заскрежетала. — Заходи, — усталый вздох, — пока я не ушёл. Он вырядился в красный свитер и чёрные брюки, будто на свидание, а не на работу, собрался. Так могло быть. Юрек — достаточно молодой бета, привлекательный и раскованный в постели. Он поправил прилизанные пряди. — Понял. Повезло тебе, — проговорил он, когда выслушал просьбу. — Заходи. Но-о… Одолжишь мне свой драндулет, потому что к пересменке опоздаю. Петрек не выдаст, но заставлять его ждать некрасиво. У него пятеро детей и старенький папа. Дарьеш знал, о ком речь. Юрека порой заносило, и он считал своим долгом соединить судьбы. Однажды зазвал Петрека, низенького пухлого бету, который, потеряв родных, вынужден растить пятерых племянников, в гости. Несмотря на полноту, тот оказался миловидным рыжиком, ярким в зимний день. Но не тем, с кем можно переспать и разбежаться. Будто юноша, Петрек лелеял мечту о семье. Дарьеш не был готов растить чужих детей, несмотря на мирное небо над головой. Своих пришлось бы, если бы появились, только родить некому. Один Карел рядом, но и тот юн, за самим приглядеть надо. Так размышлял Дарьеш, ощущая, как боль начала отступать. В голове зашумело. Отпустило — и это важно. Во рту стало сухо. Дарьеш облизал губы и принял стакан с водой — той самой рукой, в вену которой Юрек ввёл лекарство. — О чудо! Ты перестал каждый день сюда бегать, — съязвил тот. — Давай ключи. Дарьеш облапал карманы. Ключи от автомобиля остались в кармане кителя. Он поднялся. — Я домой, — просипел. Голова кружилась. Дарьеш махом осушил стакан и вернул Юреку, затем поднялся. Коротко пообещав принести ключи, удалился. Руки подрагивали. Лекарство спасало, облегчало жизнь, но одновременно и усложняло её. Дарьеш добрался до своей квартиры. Дверь была приоткрыта, из неё лился свет, яркий на тёмной площадке. Опять лампочку выкрутили. Послышались тихие голоса. — Он скоро вернётся, — проговорил Карел. — Если срочно нужен, то… Дарьеш замер. Кто-то вломился к нему? — Ну зачем беспокоить Юрека? Подожду его здесь! — Самат? Ехидный тон было трудно не узнать. — Пожалуйста, уйдите. Вашему мужу не понравится. — Что муж? Сам подумай, можем ли мы сродниться с тем, кто ко всем, кроме себя, относится так пренебрежительно? — Самат подкатывал к Карелу, как пить дать. — Ну ты сам слышал, как он тебя назвал. Дарьеш шагнул внутрь. Наглец-сосед пришёл в его дом, чтобы заморочить парнишке голову. Чужому омеге. Карел ссутулился и погладил плечи, испуганно посмотрел на Дарьеша. Самат обернулся и, не вынув руку из кармана чёрной кожаной, не по сезону тонкой куртки, выпалил: — Я чего зашёл? Курева попросить. Получку задержали. Как отдадут, так сразу верну. Оправдался. — У меня здесь склад? — Дарьеш не собирался делиться своим. — Раз нет, то зачем грубить? Так и сказал бы, что нищ! — Самат усмехнулся и медленно направился к выходу. Напоследок оглянулся и посмотрел в перепуганное лицо Карела. Дарьешу было не жаль пары-тройки сигарет. Но Самат посягнул на его жильца, значит, ничего не получит. Он демонстративно вынул одну из пачки и помял фильтр. Когда дверь хлопнула, Карел вздрогнул и часто заморгал. — Он вошёл… Открыто было! — оправдался он и потёр тоненькое запястье. — Понял, что дурак. — Когда болеть перестало, злость пропала. — Не закрылся я. — Дарьеш прогромыхал тяжёлыми ботинками на кухню и открыл форточку. Что-то изменилось, и он разглядел что. Крошек ни на столе, ни на пошарпанном полу не валялось. Ложки и вилки — в банке, кружки — на полке, причём повёрнуты ручками в одну сторону. На подоконнике осталась пыль, поэтому Дарьеш не заметил перемен. Докурив, он закрыл форточку и вгляделся в окно, подышал, затем провёл ладонью. Наледь снаружи, а не внутри. Улицу рассмотреть нельзя. Больше нечего тут делать, поэтому он отправился за ключами, после спустился к Юреку. По возвращению Карела он нашёл стоявшим у окна. Тот резко развернулся. В полумраке комнаты, освещаемой только светом уличного фонаря, виднелся его силуэт. Дышал на стекло, выводил буквы. Когда-то маленькие Дарьеши любили играть в шпионов. Радовались, когда находили «зашифрованное послание». — Ступай на кухню. Помоги мне. — Тень у окна пропала. Лёгкие шаги дали понять: Карел послушался. Дарьеш всмотрелся в стекло. Ничего. Он отправился следом. Банка тушёнки уйдёт в желудки. Туго придётся, если работа не появится. Крупа осталась. — Промой! — Дарьеш всыпал перловку в кастрюлю и сунул в руки Карела. Тот встал у раковины. Спина сгорблена, рукава рубашки закатаны. Локти острые, удар ими наверняка ощутим. Дарьеш оторвался от разглядывания юнца и врезал консервный нож в банку. Он выругался, когда неосторожно перевернул почти открытую жестянку. — Подай полотенце. — Полотенце не висело на гвозде, служившем крючком. — Я его… — Карел заморгал. — Что? — простирал, как пить дать. — П-п… П-по… П-пол им помыл! — Что? — Неумёха не отличил полотенце от тряпки. Взял на свою голову под крышу. И не выгнать: совесть замучит. Карел заморгал и попятился. — Ой! — пискнул он и стиснул зубы. Лицо перекосилось от страха. Не знал юнец, что такое страх. Не испытал ужаса, который ощутил Ярий Дарьеш, поняв, что разрядить мину не выйдет. Страх в глазах стоявшего на ней Мития Лольца — первородный, настоящий. Мит хотел жить. Он плакал. Но погиб от пули. Хуже, чем смерть, — её ожидание. Дарьеш наобещал помощи. Всё, что смог — застрелить Мития с безопасного расстояния. Он едва не оглох. Он не забыл надежду в юных глазах. Митий поверил ему. Ему было всего семнадцать лет. Вот что страшно, а не дрязги. Карел набросил дублёнку, сунул ноги в полусапожки и покинул квартиру. Без сумки, к Юреку отправился. Тем лучше для него. Раз без берета, то покидать дом не собирался. Успокоенный Дарьеш вздохнул и отправился на кухню. Надо выпить кофе и прийти в себя, отпустить призраков войны, которые не желали покидать память. Кофе получился крепким, но хотелось чего-то поядрёнее. Дешёвая водка или коньяк — в самый раз. Но чего не было, того не было. Придётся ждать пенсии, потому что калека никому не нужен. «Это ателье, сюда ходят все, включая беременных омег и детей, а ваша внешность…» — услышал он сегодня от ушлого хозяина. Дарьеш даже не обиделся, потому что тот единственный, кто высказал причину отказа в лицо. И это при всём том, что работа — что-то починить, выгрузить ткани и ящики с нитками. Ничего удивительного, что подобные Дарьешу спивались. Надоедало видеть страх на лицах, а то и жалость, что гораздо хуже. Карел вынужден жить здесь. Привыкал постепенно, но нет-нет — и пугался. Кофе попросился наружу. Отливая, Дарьеш приметил, что в большом металлическом тазу мокло бельё. Злосчастное полотенце-тряпка висело на трубе. Карел сделал всё, что попросил хозяин квартиры. Неумело, местами грязь просто-напросто размазана, пыль как лежала на поверхностях, так и осталась. Не приучен к порядку, но постарался. Дарьеш доверил ему квартиру. — Что мне с тобой делать? — спросил он у себя, выйдя из ванной. Пусть сидит у Юрека. Но тот на дежурстве. Дарьеш остановился. Болван, позабыл об этом. Сам отдал ключи и забыл. Ещё и порадовался обещанию заправить бак. Куда делся юнец? Ушёл на ночь глядя без головного убора и вещей? Дарьеш, на ходу закурив, спустился этажом ниже. А вдруг?.. Чуда не случилось. Дежурство резко не отменили. Никто не открыл. Значит… Не покинул юнец дом. Но куда ушёл? Самат заманил? Вот кому нужна только дырка. Вот кому плевать на красоту тонких лодыжек. Пролёт-второй — и Дарьеш заколотил в дверь напротив своей квартиры. — Сдурел? — Самат, открыв дверь, обдал запахом дрянного пойла и лука. — Где Карел? — Дарьеш отпихнул его и вошёл внутрь. Надо было отдать должное мужу соседа, царила чистота — не стерильная, как у Юрека, но жилище можно назвать уютным. Дорожка, старая, поеденная молью, но дыры залатаны. Обтрепанные края обшиты полосками ткани. Вряд ли муж Самата потерпел бы Карела, которого сам же оскорбил. Тот, прижимая к груди сына, вытаращился на гостя. Лицо в кои-то веки без синяков. — Извини, что побеспокоил! — Дарьеш вышел за дверь. Он сделал пару шагов, когда почувствовал, как плечо рванули. — Ты дурак? Я к тебе за табаком пришёл, а теперь что? Терпеть вынос мозга?! — Самат выпил больше, чем показалось. — Держи своего потаскуна малолетнего при себе!.. А-ай! Дарьеш никогда с ним не дрался. Самат знал его как изувеченного войной калеку. Зря недооценил, это ошибка. Дарьеш уселся на спину опрокинутого лицом вниз пьяницу. — Ещё раз его так назовёшь, — он вцепился пятернёй в волосы и вжал голову в пол, — и я тебя изукрашу в цвет стен. На облупившейся стене ещё сохранились остатки синей краски. — Пош-шёл!.. — Самат дёрнулся, за что Дарьеш надавил на затылок. Он шумно задышал. — Вот какой ты смельчак. Только со слабыми смельчак. — Злость взыграла в душе. Самат затих. Хотелось, чтобы он попросил пощады (прощения от него не дождаться), когда раздалось тихое: — Пожалуйста, — ладонь легла на плечо, — не надо вмешиваться в наши отношения. Как всегда. Дарьеш отпустил Самата и с немалым трудом — пустой носок ботинка заскользил по полу — поднялся и повернулся к невысокому растрёпанному омеге, кутавшемуся в зелёную вязаную кофту. — Зря ты его терпишь, но твоё право отнять я не в силах. — Омега закусил губу. В глазах отчаяние? Трудно разглядеть в слабом свете, лившемся только из квартиры. — Кстати, и ты не вздумай оскорблять. Карел — не ты. Что раздалось вслед, Дарьеш не расслышал, потому что быстро сошёл вниз. Надо найти юнца, пока тот не ушёл далеко. На втором этаже тускло светила лампочка, как и на первом. Натраш выпустил Карела на улицу. Неужели не спросил, куда тот собрался? Он открыл едва ли не сразу, как обычно, с сыном на руках. — Карел говорил, куда ушёл? — вместо приветствия выпалил Дарьеш. — Зайди! — Натраш отступил. Первому этажу всегда доставалось больше и тепла, и воды. Дарьеш не злился. Натраш вычищал подъезд, ещё здесь жили старики, редко выходившие из дома, а если покидавшие квартиру, то благодарили Дарьеша за мирное небо над головой. Они держались за руки и мечтали умереть вместе. Советовали как можно скорее привести омегу в квартиру, потому что у них, пары бет, детей быть не могло. В квартире Натраша вкусно пахло и стоял шум. Пироги, не иначе, пеклись. Уютно, мирно, покойно. Карел так не умел. Дарьеш отпихнул валявшегося тряпичного медведя и прошёл в кухню. И замер: вот он где нашёлся, наивный обидчивый юноша. Карел опустил голову, едва завидев гостя, и продолжил слеплять тесто. На плите — прекрасной, с духовым шкафом — стояла сковорода. Масло в ней скворчало. Вот откуда дивный запах. — Садись, — пригласил Натраш. — Сейчас чайник поставлю. — Не надо! — Дарьеш посмотрел в ошеломлённое лицо Карела. Испугался, что заругают? — Идём… — не показать бы, что стало легче, когда волнение ушло, — домой. Карел спешно слепил пирожок, передал старшему ребёнку, тот в свою очередь — папе. — Мы не солдаты, вы — не наш командир, — ударил Натраш в больное место. — Я здесь хозяин, поэтому с меня чай и пирожки. Увы, с капустой, иной начинки нет. После его слов не хотелось оставаться, хотя рот наполнился слюной. — Ненавижу капусту, — брякнул Дарьеш. Почти не солгал: в детстве он её терпеть не мог. — Тогда пойду, а ты… — он сделал шаг вперёд. Карел откинулся на спинку и сцепил перепачканные пальцы, — приходи домой. Не глупи, а! Слабая улыбка тронула большой рот. В синих глазах страх не отразился, сменился чем-то иным. Чем? — Хорошо, — почти шепнул Карел и взял в руки следующий кусок теста. Натраш, коротко наказав перевернуть пирожки, проводил гостя. У двери он вытер руки клетчатым передником и тихо произнёс: — Пусть поучится, пока есть у кого. Я всё сам постигал. Дарьеш попрощался с ним и покинул приветливую, полную жизни квартиру. Натраш тоже ничего не умел, потом научился. Не пропал. «Подумаешь, испортил пару полотенец!» — мысленно съязвил Дарьеш, закурив. Нет бы Карел попал к тому, кто готов с ним возиться, кого не нужно бояться, а не к Ярию Дарьешу, который не щадил чувства и наказывал подчинённых, не слушал оправданий. Докурив, Дарьеш отправился домой. Его ждала тушёнка и промытая Карелом крупа. Мог бы наесться пирожков, но не готов подчиниться Натрашу. Вспылил бы. Дарьеш извиняться не умел. Пока вода вскипала, он прошёлся по квартире. Стало чище, счета лежали аккуратной стопкой на столе, графин и рюмки вымыты. Рубашки сложены в стопочку на стуле. Ещё и в шпиона поиграл. Взрослые занятия разбавил детской забавой. Дарьеш сделал шаг к окну и подышал. Не увидев букв, выдохнул в другое место, в третье, пока не появился нарисованный пальцем полукруг. Подышав ещё, уставился на надпись, если её таковой можно было назвать. «Д + К», заключённое в сердце. Так признавались в любви дети — почти юноши. «К» — Карел, вне сомнений. «Д» — Дарьеш? Глупости, никто не влюбляется так быстро. Вероятнее всего, Карел влюблён в одного из тех, с кем жил в детском доме, а то и учителя. Дарьеша он боялся. Никакого влюблённого взгляда, только страх. Грудь неприятно сдавило, из лёгких вырвался не то хрип, не то рык. Некий «Д» украл сердце его, Ярия Дарьеша, омеги. Под пальцами заскрипело, «зашифрованная» надпись стёрлась навеки. Дарьеш упёрся лбом в холодное стекло, чтобы успокоиться. Волей судеб Карел достался ему. Тем лучше: сверстнику течка вскружила бы голову. Дарьеш и тот не вспомнил бы о презервативах, если бы не Юрек. Рано Карелу обзаводиться детьми. Дарьеш, вспомнив о примусе, поспешил на кухню. Вода вскипела. Он всыпал крупу и убавил огонь. Каша на маргарине — еда юности. Пустая на воде — счастье в войну. Сейчас и жир не переводился, и соль. С тушёнкой вкусно. Изголодавшийся Дарьеш урчал от удовольствия, когда ел. Одно омрачило ужин: он за короткое время отвык есть в одиночку. С Карелом есть не так тоскливо. Дарьеш отложил ложку и поднялся, чтобы набрать воды. Он улыбнулся, когда дверь стукнула. Вернулся, не забоялся, не бросил калеку одного. Лёгкие шаги — и Карел появился на кухне. — Натраш не отпустил без пирожков. — Он положил на стол свёрток. Газета промаслилась, местами прорвалась, в дырах проглядывало румяное тесто. — Его муж привёз мешок муки, поэтому он поделился. — Давай есть! — Дарьеш поставил на примус чайник и прибавил огня. Карел не ответил. Он покосился на кашу. — П-простите, я пирогов объелся. Лопну! — он погладил живот, плоский, который вздуться мог по одной причине. — Ну хоть чая выпьешь? — С удовольствием! — Карел отодвинул табурет и сел, облокотился на столешницу и уставился в стену. Дарьеш опустошил половину миски, когда он заговорил: — Натраш пригласил к себе, чтобы я помог. Он готов — понимаете? — научить убираться и готовить. Дарьеш поперхнулся. Юнец готов учиться. И это тронуло. Неужели «Д» означало «Дарьеш»? Вряд ли. Карел боялся оказаться на улице. Он готов хоть как платить пусть не за мирное небо, но за крышу над головой. В первую очередь умение пригодится ему самому, когда покинет Дарьеша и переселится в общежитие или квартиру к другому альфе. Никаких других. Карел Белец останется здесь. Дарьеш плеснул кипяток в чашки. Вода мгновенно окрасилась в коричневый цвет. Карел подвинул к себе кружку и уставился в стену. Дарьеш проследил за его взглядом. Ничего интересного не увидев, заговорил: — Да простил я тебе то полотенце. Его, по-хорошему, на тряпку стоило пустить, но… — от пристального любопытного взгляда стало неуютно, — полотенец у меня мало. Капля это была, последняя. Молоденький ты, не терял то, к чему всю жизнь шёл, не превращался в кусок дерьма. Не испытывал отчаяние, когда на работу не берут. Кому-то платить нечем, в ателье шарахнулись из-за рожи. — Да разве это помеха?! — Карел отставил кружку. Чай пролился на пожелтевшую столешницу коричневыми пятнами. — У нас ящики выгружали ребята-альфы, а чинил всё Сивен Рыкович, старый бета. Молодые не задерживались, потому что… «Марьяшу нечем платить, потому что ворует деньги. Паренькам-сиротам платить не надо!» — Дарьеш оборвал себя на мысли. Карел подбросил вариант. За спрос никто не ударит в нос. Надежда приободрила. Если бы не она, то Дарьеш опустил бы руки ещё в войну, хотя был здоровым, с красивым, но суровым лицом. Теперь надеялся, что перестанет быть бесполезным куском дерьма, нужным только Карелу, пусть и ради постели, еды и члена в зад. В такую течку, какая была, на лицо плевать. Карел взял обе кружки и пошёл мыть. Дарьеш оторвался от его лодыжек. Опять злосчастные короткие штаны. Хоть проси не надевать их. Невозможно оторваться. Карел мельтешил — сначала у раковины, затем поставил кружки на полку, ручками в одну сторону. — Натраш посоветовал содой их мыть, чтобы отчистить от чайно-кофейного налёта, — поделился он. Была бы сода в изобилии — посуда сияла бы. Но чего нет, того нет. Денег нет, будущего нет, омега и тот рядом, потому что некуда идти. Карел сдавленно вскрикнул, когда Дарьеш подошёл вплотную. Не отшатнулся, но опять перепуганный взгляд. — Не мерзко — жить с чудовищем? — Дарьеш, чтобы обезобразиться сильнее, ухмыльнулся краешком рта. — Почему — с чудовищем? — Карел сглотнул. Его голос дрожал, но он не отодвинулся. — Вы не… Н-не-е… Никакое вы не чудовище. Зачем так о себе? Грудная клетка вздымалась, на шее часто билась жила. Дарьеш заметил это, когда взял прядь тёмных волос и заложил за ухо. Большой рот приоткрылся. Губы пересохшие, обветренные. И запах славный. Дарьеш хотел попугать юнца, но взбудоражил себя самого. Отшатнулся бы, отбежал, но Карел стоял и таращился в лицо. — Хочешь сказать, не испугался, когда проснулся и понял, чей узел в тебе распухал? Карел потряс головой, поморгал, прежде чем выдал: — Испугался, потому что у меня это в первый раз! — Он упёрся кулаками в грудь. — Потому что мне понравилось, а так не должно быть! Дарьеш перехватил его запястья. — Не должно нравиться? — съехидничал он, гадая, действительно ли вбита моралистами чушь в юную голову или Карел солгал. — Да нет же! Хотя бы имя я должен был узнать. Но не вспомнил, как попал к вам, смутно помню, что меня несли, потом на кровати. Очнулся, когда… — он не отодвинулся, когда его руки отпустили, — вы гладили мои ноги! Пришёл черёд опешить Дарьешу. Карелу запомнился этот миг — самый сладкий, пусть и странный. Очнулся, но не отдёрнул ступни. С иными было не так. Как правило, либо смеялись от щекотки, либо недоумевали от странной ласки. Хотелось знать, что испытал Карел. Но чтобы не услышать неприятный ответ, не нужно задавать вопросы. Карел отошёл к подоконнику и упёрся ладонями, немного нагнулся. Если бы не длинная безрукавка, закрывшая зад, то вид получился бы возбуждающим. — Мне было приятно, — неожиданно заговорил он, выпрямился и прочертил линию на стекле, — когда… Ноги! — Что? — Дарьеш неправильно понял. Карел развернулся и присел на краешек. Щёки раскраснелись. — Вы очень ласково гладили ноги, а мне… Очень приятно! Лучше бы не признавался, и без того взбудоражил кровь короткими штанами. Теперь любопытство не даст покоя. Тело Карела, включая ноги, не могло не стать отзывчивым на ласки. Дарьеш не встречал тех, прикосновения к чьим ступням пробуждали страсть. Но это не означало, что таких любовников не бывало. Остался один способ это проверить. Карел не солгал. Привык, наверное, к неприятному немолодому лицу, потому что не отшатнулся, когда Дарьеш шагнул в его сторону, уткнулся носом в шею и вдохнул не дававший покоя чреслам дивный омежий запах.