Мирное небо над головой

Карел не оттолкнул, не упёрся кулаками в грудь. Взгляд не испуганный и не недоумённый. Привык. Смирился, что придётся спать с уродом Дарьешем, который отпустить его оказался не в силах и раз за разом вдыхал дивный запах. Не хотелось отдавать никому своего омегу. Дарьеш уткнулся носом в место, где билась жила и откуда шёл самый сильный аромат, и замер. Он захотел Карела вне течки. Чаще бы случались такие утехи — и плотское желание не дурманило бы голову, кровь не притекала бы к чреслам. — Ты зря переживал, потому что слишком хорош, притягателен. — Дарьеш прижал к себе хрупкое тело. — Славный, хороший. — Он запустил пальцы в волосы и застыл в ожидании толчка в грудь или плача, хлюпанья носом и мольбы не трогать. Но не думал, что Карел обнимет поясницу и крепко прижмётся в ответ. — Я верю вам, — голос прозвучал приглушённо, — потому что вы за эти дни ни разу не солгали. — Карел поднял голову. Глаза, опушённые пушистыми ресницами, полны грусти. — Радовался, когда меня обещали забрать, а потом они уходили и не возвращались. Варко Врошевич говорил, что они это всем обещают, когда не хотят обидеть. Но лучше бы правду сказали, что я плохой! Он сорвался на крик. Он обижен на лгунов, обещавших усыновить и пропадавших, не думавших, что сирота — не игрушка, но живой маленький человек. — Чш-ш! — Дарьеш ласково потрепал волосы Карела. — Вы ни разу не попытались дать надежду, что я вам нужен. Говорили правду. Слова обиженного сироты не смогли не тронуть. Дарьеш никогда не думал, что дети — маленькие люди с чувствами и обидами. Они вправе затаить злость на взрослых, которые их кормили пустыми обещаниями. Карел не пожелал увидеть папу, перестал надеяться, что его усыновят. «Знал бы ты, скольким в молодости я подарил надежду на любовь, семейное счастье. Ещё бы! Молодого офицера в мужья многие хотели. Мне-то что? Они вешались на шею. Отказаться от подарка не хотел, вот и всё», — задумался Дарьеш. Даже сейчас он не в силах оттолкнуть красивого юнца, который на нём повис. Постарел, стал уродливым, но не изменился внутри. Но Карел не ждал и не надеялся ни на любовь, ни на семью и общих детей. Странные отношения их связали. Дарьешу нравилось стоять, прижимая к себе юное тело, ощущать биение чужого сердца и дыхание на изувеченной щеке, бороться с желанием поцеловать. Почему — бороться? Рано или поздно придётся это сделать. Странно, что побывали в одной постели не одну ночь, а всё туда же — страшно прикоснуться к юнцу, будто к фарфоровой кукле. Карел испугался поцелуя в парке, теперь стал доверять. Тогда случился порыв, теперь Дарьеш осознавал, что делал. Он немного отстранился и, проведя большим пальцем по нижней губе, осторожно легонько поцеловал её. Карел попытался неумело ответить, не воспротивился, когда его прижали к груди, крепко — почти до хруста в тонком позвоночнике. Дарьеш углубил поцелуй. Сопротивления он не встретил, когда просунул язык между губами. Как хотелось ему надеяться, что Карелу понравилось! — Славный мой! — шепнул Дарьеш, когда прекратил терзать рот. Он поцеловал мочку, чмокнул в шею — прямо в жилу — и неожиданно для себя выдохнул: — Истинный! И тут же отпрянул, будто их внезапно застали посторонние. Будто ледяной водой окатили — настолько неожиданной оказалась правда. Дарьеш отвернулся и поискал сигареты. Захотелось закурить прямо сейчас и здесь. — Что? Что я не так… Я плохо целуюсь, да? — Тем лучше, что Карел не расслышал последние слова. — Ты неумело целуешься. Это разное. Плохо — это натянуто, наигранно. Ты же страстно ответил, но… Время наше ещё не пришло, — солгал Дарьеш. — Давай не будем пороть горячку. Никому от неё хорошо не станет. Он нашёл табак в кармане кителя и поплёлся к двери. Времени подумать, что делать с проклятой правдой, совершенно не нужной им обоим, предостаточно. Дарьеш покурит и решит. Хотя бы просто покурит и успокоится. Одно ясно: Карела он не отпустит. «Правильно папа говорил, что мечты сбываются, когда перестают быть нужными», — вспомнил Дарьеш. Он желал встретить истинного, но чтобы родичи и знакомые отстали с «Когда?» и «Пора». Вместо череды появился бы один, с кем хорошо, от кого срывало крышу. В войну желание пропало. Лишнее — обзаводиться семьёй, когда в небе гудели самолёты, когда свистели снаряды, когда дети умирали от голода или рано сиротели. После войны Дарьеш не захотел стать обузой. «Не потому ли я голову потерял, что вот он, истинный мой?» — Карелу он обузой не стал. Наоборот. Табак не успокоил, напротив, взбудоражил. Время надо, чтобы новые вести улеглись в голове. Домой возвращаться не хотелось, и Дарьеш сидел на холодных ступеньках. Невзирая на грязь, за штаны он не боялся. «Может, ошибка, тем более я должен был распознать истинного сразу», — успокоился он наконец. Не ошибка. Нутром чуял, что всё именно так. Хотел того, чьими ногами восхищался бы вечность — и нашёл. Дарьеш удалился в квартиру, когда вконец замёрз. Ясно одно: надо заработать, на крохотную пенсию двоим не прокормиться. Ничего не изменилось. Какими мысли были, такими и остались. Карела прогонять он не собирался. Но раньше была хотя бы надежда, что тот уйдёт к более подходящему альфе. Подходящий не найдётся. Рассудив, что лучше пока ничего не говорить, Дарьеш вернулся к обыденности и растёр левую изувеченную половину лица, чувствительную к холоду. Карел нашёлся на кухне. Он сидел, ссутулившись и сжав ладони между коленями. Опять ненавистный, полный страха взгляд. «Тоже мне — истинные! Он меня боится и вообще мне не нужен!» — позлился Дарьеш. — Раз не ешь, положи в холодильник. Позавтракаем подачкой! — приказал. — И давай спать. Я устал. Он не солгал. Слишком много событий отняли силы. Сначала Дарьеша побрезговали взять на работу, потом свалившийся на голову истинный-обуза. Всё плохое отнимало здоровье. Вспомнить стоило войну, которая сделала Дарьеша калекой. И не только его! Иные превратились в куски мяса, у которых не то что части стопы, но и обеих ног не осталось. Сейчас они редко высовывались из квартир, если имели крышу над головой, потому что холодно, но придёт весна — и вдоль улицы Крестеяка рассядутся несчастные калеки, передвигающиеся с помощью дощечек на колёсиках — те, кому требовалось помочь спуститься по крутым ступеням. Их стало меньше, чем в первые месяцы после войны. Дарьеш не был наивен, чтобы надеяться, что их нашли родные или они встретили пару. Ушли из жизни, не выдержали холода, нужды. Войну пережили, но нищета и ощущение ненужности их убило. Дарьеш прислушивался к возне в ванной и думал, вспоминал: пальбу, трясшуюся от взрывов землю и страх, что связист не сообщит важное, потому что его обнаружат и убьют. Бывало и так. — Был один такой. Молоденький совсем бета. Красавец, но ни с кем… Так и помер невинным! — Дарьеш видел его труп. Ублюдки не просто убили, но испортили красоту, изрезали лицо ножами. — Хотя почему невинным? Не могли не поглумиться! Зад за час познал столько любовников, сколько иные за всю жизнь… Дарьеш замолчал и уставился на вышедшего из ванной Карела. Вот же напасть без носков! Лодыжки бледные, волоски на них выделялись. Он сглотнул и отвернулся, зажмурился, чтобы не видеть красоту, не будоражить ею чресла. Он сидел и вслушивался до той поры, пока кровать не скрипнула. Только тогда решился подняться, чтобы привести себя в порядок, вычистить зубы перед сном. Карел должен уснуть к тому времени. Иначе Дарьеш не выдержит и трахнет его. Он не включил лампу, когда подошёл к постели, наспех разделся и улёгся, прижал к себе желанное тело, вдохнул запах, уткнулся носом в затылок и ещё раз вдохнул. Немытые волосы не отвратили. Дарьеш прижался пахом к тёплому упругому задку, убедив себя, что так надо — согреть себя долгим зимним вечером. Кому он врал? Ложь самому себе — зло одно из худших. Лучше не трусить, а рассказать правду. Потом что? Привязать юного паренька к себе, немолодому уроду, безденежному к тому же? Нет, пусть Карел найдёт трудоспособного альфу, который обеспечит и его самого, и детей. От этой мысли Дарьеш зарычал. Вот почему взялись мысли, что Карел — его омега. Тот вздрогнул и напрягся. «Разбудил, дурак! Лучше бы он спал!» — обругал Дарьеш самого себя. Поздно. Карел заворочался, повернулся лицом, положил руку на плечо, после заговорил: — Я расслышал, что вы сказали. Его признание хотя и было ожидаемым, однако прозвучало как свист снаряда в мирное время. Дарьеш поднялся, проковылял к двери и щёлкнул выключателем, по пути едва не поскользнулся на проклятом обрубке. Принял Карела за дурачка, забыл, что наивность никак не связана с умом. Давно заметил, что Карел далеко не глупый, но допустил ошибку, во время войны непростительную. — Хорошо, наверное, учился, — сменил тему Дарьеш. Карел сел, завернувшись в одеяло, поджав дивные ноги. — С отличием закончил. — Он несколько раз моргнул. — И это тебя не напугало? — Это вообще могло быть ошибкой, тем более омеги тоже чуяли своих истинных. — Ш-школа? — Какая школа? То, что мы с тобой… Губы дрогнули. Карел глубоко вдохнул и выдохнул, после шепнул: — Нет. Дарьеш прожил достаточно лет, чтобы перестать верить кому бы то ни было. Видал он милых омежек с невинным взглядом, грязных предателей, готовых стелиться под кого угодно, лишь бы извлечь выгоду. Карел не такой. Он молоденький, миловидный и до одури желанный. Раз истинные, то терять нечего, поэтому Дарьеш вконец сломался, запустил пальцы в тёмные волосы, затем поцеловал губы, в этот раз горячие и отзывчивые. Карел не воспротивился, ответил — неуверенно, но довольно пылко, обнял в ответ. Дарьеш оторвался от губ, поцеловал щеку, затем куснул мочку, лизнул шею, борясь с желанием оставить метку. Рано ещё, надо обдумать, как лучше поступить, не портить пареньку жизнь, раз бороться с похотью не в силах. Карел часто задышал. Страстный он, раз отзывается на ласки вне течки. Дарьеш стянул с него майку и опрокинул на спину, затем поцеловал один за другим соски. Те несильно затвердели. Получается, нечувствительное место. Было довольно холодно — отопление на ночь отключили, и Дарьеш, укрыв голую грудь Карела одеялом, но оголив ноги, сместился к краю кровати и погладил тыл узенькой ступни. Выделявшиеся сухожилия не испортили красоту ног, скорее напротив. Их можно было погладить, провести подушечкой от пальца к лодыжке. Дарьеш так и сделал, после обхватил ступню, приподнял и поцеловал тыл. Услыхав вздох, коснулся губами большого пальца, взял его в рот. Опять вздох. Карел расставил пальцы — эта очаровательная способность не каждому была дана. Дарьеш вобрал каждый в рот до самого основания. Поймав сладострастный стон, лизнул подошву. Карел согнул пальцы, но не засмеялся. Хихикнул и дёрнул ногой от прикосновения к пятке. Боится щекотки. Дарьеш перестал терзать обласканную ногу и взялся за вторую. В этот раз он покрыл поцелуями голень, лизнул лодыжку. Карел выгнулся и вцепился в простыню. Его трусы натянулись. Понравились, получается, ласки. За это Дарьеш должен благодарить небеса. Он сделал бы это раньше, когда был моложе и романтичнее. Он отбросил невесёлые мысли. Раз судьба подбросила того, кто ею предназначен, то нужно насладиться здесь и сейчас, пока можно глядеть не переставая на дивные ноги, чувствительные в довершение ко всему. Дарьеш погладил икру, поцеловал колено, затем устроился между бёдрами ногами и, подцепив резинку трусов, потянул вниз. Небольшой омежий член был напряжён. Крохотная мошонка почти разгладилась. Карел хотел близости. Но Дарьеш знал: вне течки будет больно, потому что вход почти сухой. Он пристыдил себя, потому что не мальчик, чтобы считать, будто секс — только проникновение члена в зад. Это иное, не менее прекрасное, хотя и одностороннее. Карел вздрогнул. — Что вы?.. Закончить вопрос он не успел. Дарьеш удержал его бёдра и лизнул головку, багровую, крупную, чувствительную. Солоновато, но не противно, напротив, вкусно. Нетрудно сосчитать, сколько любовников удостоились такой ласки. Мало, и то Дарьеш делал минет в ответ на подобное. Впервые он взял в рот просто так, не рассчитывая получить плату, более того, жалел, что язык не слушался так, как раньше, и не получалось обвести им головку. Карелу и этого много. Он, почти невинный, подрагивал, несколько раз пытался оттолкнуть Дарьеша от себя. Тот удерживал его бёдра и брал глубже. Карел выгнулся и застонал, после часто задышал. Кончил прямо в рот. Дарьеш отстранился и прикоснулся к губам, затем облизал. Сглотнул, надо же! Этого он не делал никогда и не думал, что однажды это сделает. — Постыдно, — услышал он. — Что? — Карел счёл такие ласки неприемлемыми? — К вам в приют приходили дураки в рясах? «Заниматься любовью надо только для размножения. Остальное — блажь плоти!» — передразнил Дарьеш. — Нет! — Священников мало где жаловали — за то, что запрещали то, в чём ничего плохого не было. Но нет-нет — и появлялись в школах, морочили детям головы. — То, что советуют они делать, отвратит от постели. Как размножится люд, если предпочтёт, что одному спать — лучше? — Дарьешу не захотелось прополоснуть рот, в котором сохранился солоноватый привкус. Напротив, хотелось дольше ощущать его. Осталось надеяться, что однажды Карел решится на что-то подобное. Вряд ли это скоро произойдёт. Дарьеш поднялся. Мало изувеченной ноги, так ещё и напряжённый член мешал идти. Надо в ванную, плеснуть на пах пригоршню ледяной воды, чтобы опал. Дрочить не появилось желания. Дарьеш так и сделал. Легче не стало, но вожделение прошло. Неимоверно захотелось закурить, как всегда после утех. Стоя у окна на кухне, Дарьеш услышал скрежет. «Мыши?» — озадачился он. В три шага он пересёк кухню. Тусклый жёлтый свет подчеркнул убогость обстановки. Топот крохотных лапок — и у шкафчика мелькнул розовый лысый мышиный хвост. — И морозы вас не берут, твари! — Дарьеш крупу хранил в жестянке, но хлеб надо бы перепрятать, чем он и занялся. Завернув остатки буханки в полотенце, положил в кастрюлю. Опять шорох. Наглые твари… — Ч-что? — Не мыши, но Карелу не лежалось. — Мышей, говорю, ничто не берёт. Вот же живучие твари! Расплодились, потому что котов в войну поели! — Дарьеш был уверен в том, о чём говорил. — Мышьяк надо достать. Но где? — Как всегда, спросит у Юрека. В больнице наверняка есть. Как-то поддерживается чистота. — Идём спать. Лучше не смотреть на Карела, на длинные голые ноги, на босые ступни. Хотя задок прикрыт трусами, но вожделение никуда не делось. Дарьеш щёлкнул выключателем, чтобы не видеть великолепие, и, держась за стену, добрёл до кровати. Он позволил Карелу лечь у стены, затем устроился рядом и закрыл глаза. Ему было тепло. — Завтра клеим окна. Поможешь? — уточнил Дарьеш. — Конечно! Работу бы поискать, но разговор об окнах. Спят не под небом, открытым, по-зимнему злым, пусть и мирным, — и это главное. — Только я сначала наведаюсь в одно местечко, когда Юрек вернёт машину. Попытаю там счастья, — продолжил Дарьеш. — В какое? — В ваш приют. Лучше бы не говорил. Кровать заскрипела, когда Карел, будто юла, заворочался. Нависнув, спросил: — Возьмите с собой меня. Ну пожалуйста! Я соскучился по всем-всем-всем! Его дыхание отдавало сегодняшней страстью. — Хорошо, давай спать! — Дарьеш согласился, чтобы не слушать мольбы, не вдыхать дивный запах, пробуждавший неудовлетворённое желание. Он укутал себя и Карела, после закрыл глаза. Во рту ещё сохранился привкус эякулята. Даже курево не смогло перебить. Лучше бы вычистил ещё раз зубы, а не берёг порошок и истрепавшуюся щётку. Неудовольствия от не полученной страсти Дарьеш не испытал, напротив, односторонние утехи не менее хороши, чем обоюдные. Они как подарок — просто так, потому что захотелось сделать его. И это прекрасно. На душе легко. Веки вскоре отяжелели. Сон подвёл. Дарьеш давно не надевал увешанный орденами и медалями коричневый твидовый пиджак, но красовался именно в нём. Он стоял у стелы на площади, слушал, как играет трубач, и улыбался. Толпа вокруг разряженная. Ветеранам вручали не жалкие отцветавшие георгины, но авоськи с макаронами, крупой, тушёнкой и хорошим — как без него? — кофе. Дарьеш осмотрелся. Его однополчане обнимали собственных детей, кружили. Рыжий альфа, восседавший в кресле на колёсиках, держал на коленях, укрытых клетчатым пледом, не менее рыжего малыша, возил по кругу и выкрикивал: — Ради него я не сдавался. Мой сын вырастет под мирным небом! Ребёнок крепко обнимал его в ответ. Вокруг Дарьеша сновали чужие дети и омеги. Он стоял один. Даже Славо Мастичу — тому самому альфе, которому пуля попала в позвоночник — было кому подарить мирное небо. Дарьешу — некому. Он развернулся и пошёл в сторону улицы Крестеяка. Толпа ликовала, кто-то вручил зелёный воздушный — в знак мира — шарик. Он принял и продолжил путь, одинокий и забытый всеми. — Стой, куда же ты? — донеслось сзади. Дарьеш обернулся. — За мирное небо! На Кареле красовалась белая, наглухо застёгнутая рубашка — ни дать ни взять прилежный ученик! Тёмно-синие брюки с тщательно отглаженными стрелками подвёрнуты, ступни обуты в чёрные нагуталиненные туфли. Никаких носков. Лодыжки голые. Счастливые глаза, улыбка, ветерок растрепал тёмные волосы. На Карела вытаращились, бросили похотливые взгляды, но он не обратил ни на кого внимания и вручил Дарьешу букет цветов. Стоило постараться во имя не только родины, но и этого мгновения. Карел не оставил, пришёл, не постеснялся взять под руку. Боязливо осмотрелся, но не отпустил и прошёлся в колонне. Когда все свернули, Дарьеша и его спутника понесло прямо. Никто не задался вопросом, куда они идут. Они вдвоём — и хорошо. Когда зашли за один из домов, достаточно хорошо отстроенный, Карел остановился, затем опустился на колени. — Ты что делаешь? — Дарьеш едва успел догадаться, что всё это значит, как ладонь легла на его ширинку. Небольшая возня с пуговицами — и тёплые пальцы обхватили член. Ветер шевелил кроной. Никто, к счастью, не ходил здесь. Посторонние не нужны, не должны прерывать то, что в последний раз доставалось очень давно. Дарьеш сглотнул и погладил тёмные волосы, направляя Карела, задавая темп. Тот плотно обхватил губами ствол, языком облизал головку… Нет, больше бы удовольствия. Никто не помешал, но Дарьеш кончил слишком быстро, будто невинный юноша, у которого этот раз — первый. Он открыл глаза. Темно, до рассвета далеко, в паху влажно. Карел мирно посапывал, устроив голову на его плече. Трудно встать, не разбудив его, но придётся. Нужно переодеться в чистые подштанники. — Вот же сны! — прошептал Дарьеш. Не обратив внимания на недовольное сонное бормотание, встал, включил свет и пошёл к шкафу. Вещи лежали как попало, омежий запах не бил в нос, но явственно ощущался, и тут же стало ясно почему: одежда Карела, аккуратно сложенная, лежала на полке. Она заняла совсем мало места, которого оказалось много, несмотря на постельное бельё, шторы, подаренные Юреком на день рождения и лежавшие без толку. «Совсем прижился», — задумался Дарьеш и приготовился копошиться. Этого делать не пришлось. Рубашки сложены отдельно, штаны — отдельно. Носки и трусы и те стопочкой. Трогательная забота. Карел не бездельничал, пока Дарьеш искал работу, а привёл шкаф в порядок. Так когда-то делал папа, только ворчал, попрекая неаккуратностью, дескать, солдат должен складывать всё по швам. Подштанники Дарьеш нашёл и, не стесняясь голого зада, переоделся, швырнул старые на пол и вернулся в постель, нагретую двумя телами. Карел везде, даже во сне. В шкафу и то оказался. Появился, когда Дарьеш решил, что ничего в своей жизни менять не станет. Свалился на голову, внезапно, будто снаряд. Ещё и истинным оказался, которого мало кто чаял найти. Если бы это было хорошо, а то Карел — обуза для него. Дарьеш постареет — сам станет обузой. Детям нельзя позволить появиться на свет. Хотя бы потрахаться с удовольствием, но и то напряжение не снять, потому что нельзя кончать внутрь, нужен презерватив, с которым ощущение не такие яркие, а то и вовсе не кончать, добровольно лишая себя части удовольствия. Дарьеш не знал, чем заняться: улечься в постель или выпить кофе. Зимой рассвет наступал поздно. Хотя он не посмотрел на время, но почувствовал — почти утро. «Озябнешь, пока решишь!» — обругал он себя. Можно выбриться, вымыться, вычистить зубы и дождаться Юрека вместе с машиной. Заодно заварить кофе, пока Карел спит. Дарьеш так и сделал. У примуса он погрелся, пока вода вскипала. Та, как всегда, в ожидании долго грелась. Иное дело, если бы получилось отвлечься на что-то иное, тогда бы вскоре забулькала крупными пузырями. Мылся Дарьеш с наслаждением, даже взъерошил короткий светлый ёжик, а вот брился с чувством омерзения. Собственное лицо было ему противно. «Вот же пара! Красавец и чудовище. Сказка!» — Дарьеш обвёл пальцем шрам, затем намылил лицо. Он попытался сосредоточиться, но, недоспавший, взлетел в облака и опомнился, когда порезался. Зашипев, полил ссадину одеколоном с едким удушливым запахом хвои. — Сдаю. Вот что значит безделье! — Дарьеш не узнавал себя, бдительного солдата. Обрюзг — это заметил. Брился он едва ли не на ощупь. Справившись, снова набрал — всего лишь чайник — воды и зажёг примус. Ну вот, и керосина мало. Пока Дарьеш размышлял, клянчить у Юрека или нет, на кухне появился посторонний. — Чего тебе не спится? — Карел в ответ на странное приветствие пожал плечами. — Тогда нечего разгуливать почти голышом и мёрзнуть. Одевайся — и приходи пить кофе. Хорошо, что много воды заварил, будто чуял. Тут и на троих хватит, если вдруг Юреку приспичит появиться именно сейчас. Тот кофе не пил, хотя мог бы — ради приличия. «Кому нужны эти сраные приличия?» — Дарьеша отказ обижал. Когда от души хотел отплатить добром на щедрость, то ничего не выходило. Карел долго возился. Кофе успел остыть, пока он умывался и выряжался в короткие брючки и тёмно-синий свитерок, из-за сушки не на улице, а в квартире пропахший кислятиной. Ещё и выжат был плохо, очевидно. И будто стал длиннее. Дарьеш оставил Карела на кухне и удалился на площадку. Заняться бы хоть чем, чтобы время в ожидании не тянулось. Дарьеш придумал, что делать. Старые газеты нашлись, ножницы, увы, одни. Пришлось им с Карелом передавать их друг другу. За болтовнёй о ерунде вроде погоды они нарезали полоски бумаги, которой оказалось мало. Размышлять, как бы ещё убить время, долго не пришлось: Юрек пришёл с ключами и лотком яиц. Увидев на полу обрезки, открыл рот от удивления. — Окна будем клеить, — уверил его Дарьеш. — Хорошее дело. А ещё я машину заправил! — Юрек прошёл внутрь. — Отлично. Я как раз хотел тебя попросить об этом. — Ну я же пользуюсь рыдваном! — Юрек вручил яйца опешившему Карелу и принюхался. — Кофе варили? Я бы не отказался. Дарьеш удивился, но вида не подал. Юрек почувствовал его мысли? — Сейчас заварю, — засуетился он. — Спасибо. Мой закончился, а получку сегодня, сказали, не увидим. Хорошо, если душа добрая принесёт. — Юрек снял пальто и повесил на крючок. Дарьеш остановился на половине пути, поняв, что разница между ним и Юреком в том, что последний слишком сильно рассчитывал на других — настолько, что перестал полагаться на себя. Всё хорошее однажды заканчивалось. Неприятности уже начались. Задержанная получка — первый тревожный звоночек.