Мирное небо над головой

Карел нашёлся в игровой, точнее, Дарьеш только что узнал, что это игровая комната, от Варко Марьяша, седого тщедушного беты. Работа нашлась — сдельная, но выбрать не из чего. — Почему ты не учишься? — Карел, сидя скрестив ноги, прижал к себе малыша лет десяти. — Болею, — просипел тот. — А почему не лежишь? — Ску-учно! Дарьеш, прислонившись к двери, выслушал тоскливый разговор. Варко Марьяш обрадовался, что Карел устроен. «Он хороший мальчик, добрый, ласковый, но наивный. Я боялся, что он попадёт к мрази», — поделился он. Дарьеш тоже этого боялся. Хотя растерялся, не зная, что делать, но не хотел потерять Карела. Ничего удивительного, что сироты болели. Холод лютый. Несмотря на то, что щели в окнах заткнули тряпками и газетами, задувал холодный ветер. Обои обшарпаны, с потолка обвалилась лепнина. Холодно, неуютно… Карел потрепал русые волосёнки хлюпавшего носом малыша. — Идём в спальню, — попросил он. — Ой, а ты вернулся? На твоей кровати Халко спит! — Я знаю. Дарьеш поплёлся за сиротами, хотя торопиться было некуда: увидит и спальню, общую на всех. Однако детское любопытство толкнуло пойти поглядеть, где спал Карел. Как ожидалось, коридор длинный и мрачный. Доски скрипели при ходьбе, иные шатались. Работы непочатый край. Белая краска на двери облупилась. Карел толкнул створки. Раздался скрип — и все вошли в большое помещение. Мрачные серые стены, множество кроватей, окна, наполовину закрашенные, напомнили больничную палату. Тумбочки у изголовий, железные горшки усилили ощущение. Карел счастливо улыбнулся и всплеснул руками, будто оказался в роскошной светлой комнате, заставленной дорогой мебелью. На металлическую пружинистую кровать плюхнулся, будто на перину. Улёгся поперёк, раскинув руки, лицом вниз. Детский восторг. Дарьеш понимал эти чувства, потому что тосковал по дому. Тосковал по светлой спальне с узкой жёсткой кроватью. Тосковал по папиным пирожкам и блинчикам. У него была семья. Дом Карела остался только в этом месте. Дарьеш потёр замёрзшую щеку. Очень захотелось покурить и подумать. У Карела должен быть дом, но волей судьбы тот вырос здесь. — Ну, я за работу. Найдёшь. Знаешь каждый угол, не то что я! — Дарьеш ещё раз подивился, как ничего, казалось бы, не значившие крупицы могли сделать счастливым. Он мечтал в своё время об омеге, которому не нужна роскошь, мягкая мебель, удобный автомобиль и телефон, но был слишком скептичным, чтобы поверить в это. Дарьеш вышел за дверь, негромко, чтобы не посыпалась штукатурка, её прикрыл. Он постоял, пытаясь вспомнить, где кладовая с инструментами. Так всегда: в новом месте быстро забывалось, где что находилось. Он пересёк коридор и отворил первую попавшуюся дверь. Не то. Здесь он не был. Перед глазами одноэтажное облупившееся здание с черепичной, местами обвалившейся крышей, приземистое. У стены стояли ящики с мусором. Кто-то нерадивый, вынося помои, промахнулся. Валялись картофельные очистки. «Понятно, кухня!» — Дарьеш решил воспользоваться заминкой и перекурить, чем и занялся. Известие Юрека о том, что больше не получится вынести заветные ампулы с обезболивающим, выбило почву из-под ног. Но с появлением Карела стало легче. Всего однажды понадобилось лекарство. Дарьеш надеялся, что отныне обойдётся без уколов. Деревянная дверь скрипнула, и он обернулся и уставился сверху вниз на низенького седоволосого директора. — Вот так всегда: как новый работник, так за угол норовит сбежать! — Варко Марьяш потянул большим носом. — Не пьёшь хоть? — Пью! — признался Дарьеш. — Без пойла нам никуда. Он с появлением Карела не выпил ни рюмки. Не завязал любви ради, но забот прибавилось. И трат. — Хоть кто-то признался! — Варко затянулся сигаретой с фильтром из серебристой бумаги, которую курить — далеко не дешёвое удовольствие. — Ну да поглядим, какой из вас работничек. Взгляд тёмных глазок-бусинок — пронзительный. Острый подбородок, тонкие губы — черты лица должны отталкивать, но странным образом Варко Марьяш не вызвал отвращения. Приятное впечатление создалось из-за приподнятых, будто в улыбке, уголков рта и ямочек на щеках. — Заплутал. Не туда зашёл, — оправдался Дарьеш. — А раз зашёл, то пользуюсь случаем. Он почувствовал себя голым. Подобное ощущение случилось в его жизни, когда его осматривали врачи до армии. Стоять почти голым перед кучкой бет — скорее унизительно, чем отрадно. Будто племенного жеребца выбирали, а не решали, быть альфе солдатом или навеки остаться бесполезным гражданским. В рот и то заглянули. Зубы у всех Дарьешей крепкие. У последнего — до сих пор. Только пожелтели от табака и кофе, но ни одной дырки. Неясно, хороши у Карела из-за юности или сами по себе крепкие. Позже выяснится. — Поглядим! — Варко Марьяш затушил почти целую сигарету. — Намеренно или нет, но вы не заметили, что здесь подвал. — Он кивнул на кирпичную перегородку. — Бомбоубежище! — Дарьеш не смог не узнать спуск. — Прятались в бомбёжку, — кивнул Варко и скрылся за дверью — только серый твидовый костюм мелькнул в дверях. Прятался здесь Карел. Сироты, будто зайчата, прижимались друг к другу и дрожали от страха. Нетрудно догадаться, что было именно так, как нарисовало воображение. А ещё совсем недавно Карел был нескладным неприметным ребёнком, который привлёк бы внимание разве что педофила. Дарьеш таким его вообразить не смог, как ни силился. Он спустился вниз и дёрнул щеколду, затем вошёл в подвал. Выключатель найти несложно, всего стоило пошарить по стене. Холод, кирпичи, одинокая лампочка, из которой лился тусклый свет, хлам — это подземелье. Множество ящиков, доски, банки… Нужное найти трудно. Но возможно. Обрадованный Дарьеш взял тяжёлый ящик и выволок наружу. Во дворе он ещё раз перекурил и проверил гвозди. Они лежали там же в консервных банках. Не отсортированные, само собой. Нечего Карелу сидеть без дела. Дарьеш усмехнулся, потёр изувеченную щеку, чтобы согреть с мороза, вернулся в дом и пересёк коридор. Карел вздрогнул и вскочил с кровати. Побаивался, очевидно, того, кто сейчас её занимал. Не только вскочил, но и отряхнул штаны, будто это движение могло скрыть то, чем он занимался. — Поможешь? — Карел, не уточнив, что придётся делать, кивнул. Дарьеш повернулся к мальчику, лохматому, с распухшим носом, из которого потекла прозрачная юшка. — А ты? — Что — я? — округлил тот глаза, карие — почти чёрные. — Гвозди поможешь перебрать? — Я болею! Дарьеш вздохнул. Его отец отвесил бы подзатыльник и рявкнул: «На войне тоже сопли повесишь?! Стыдно за таких вояк!» На Эльбела, омегу, то и дело покрикивал: «Расклеился от соплей? Как рожать-то будешь?» Близнецам-бетам высказывал, дескать, слабаками быть не позволено, каждый день заминки может довести до нищеты. Мальчишка не солгал, он простудился, однако ему дали послабление. А этого делать нельзя. Ему, альфе, ещё служить. — И тебе не стыдно? — встрял Дарьеш. — Омега готов заняться делом, а ты прикрываешься ерундовой болезнью. Мальчишка шмыгнул носом, растёр тылом ладони юшку, но набросил на плечи шерстяную кофту и поплёлся за Дарьешем. Тот привёл к столовой. Карел и простуженный мальчик, чьё имя, как выяснилось, Бартек, болтали и, сидя за столом, раскладывали по кучкам гвозди. Дарьеш, сколачивая шатавшийся стул, покачивал головой. Истинный достался ему, который едва вырос. Карелу интереснее с ребёнком, чем с неюным ветераном. Стул, стол — всё перестало шататься ровно тогда, когда в столовой, достаточно светлой, с окнами, занавешенными пусть шитыми-перешитыми, но чистенькими накрахмаленными шторками, запахло кислой капустой. Появились выряженные в потрёпанные мятые халаты кухонные работники с вёдрами и большими кастрюлями, подносом с буханками хлеба. Дарьеш сглотнул слюну. Он изрядно проголодался. Стало шумно. Дарьеш потёр нывшую поясницу и выпрямился, когда в столовую ворвались, визжа, дети. Подростки вошли последними. Один из ребят лет шести бросился к Карелу. Тот, обрадованный, обнял его и потрепал русые кудряшки. Дарьеш подивился, что война сотворила с людьми. Кудрявый омежка был невероятно красив. Пока он по-детски нескладен, но ведь вырастет, появится притягательный запах. Одиноким не останется. До войны такого бы усыновили. Сейчас самим бы не сдохнуть. — Вот кто тебя усыновил. Он хороший? А меня возьмёт? — Кудряшка вцепился в рукав Карела. Дарьеш прислушался. Малыши решили, что Карела усыновили. Тем лучше. Когда хотелось послушать ответ, именно в этот миг кто-то отвлекал. Не в первый раз. И не в последний. — Варко Врошевич приказал вас накормить. — Дарьеш оглянулся. Высокий носатый омега в колпаке и просторном, но не скрывшем живот халате поставил тарелку. В нос ударил запах кислой капусты. В детстве Дарьеш не любил щи. Теперь рот наполнился слюной. Слишком давно он их не ел. Он сглотнул и посмотрел на Карела. Ему давно вбили в голову, что в первую очередь еда достаётся тем, кто мог дать жизнь. — Спасибо. Отнесите Карелу. Во-он тому юнцу, — кивнул Дарьеш, — потому что ему не положено больше. — Помню Карела. Ешьте, ему достанется. Одного воспитанника сегодня усыновили. Его порцию отдам. — Омега мог сам съесть оставшееся, ему надо, но решил поделиться. Его забота тронула Дарьеша. Ничего удивительного, что Карел не захотел уходить во взрослую жизнь, где мало кто накормит. От омеги, некрасивого, рябого, исходило тепло. Повезло его альфе, от которого скоро появится ребёнок. Дарьеш вцепился в толстый ломоть хлеба, удивительно свежего, и посмотрел на Карела. Тот отправлял ложку за ложкой в рот и счастливо улыбался. Сопливый мальчик что-то рассказывал и размахивал руками. Он почти не ел и раз за разом ронял ложку в тарелку, разбрызгивая щи. Кудрявый малыш громко смеялся. Карел попал в среду, к какой привык. Пропал тот затравленный взгляд, который он бросал на Дарьеша. Пропала неуверенность. Любо-дорого посмотреть, но оставить здесь нельзя. Слишком резкий переход для сирот ко взрослой жизни. Дарьеш не заметил, как опустошил тарелку. Изголодался. Второе блюдо отведать бы, но попросить не позволила гордость. Тем временем к Карелу подошёл юноша — низкорослый, тощий для альфы. Трудно сказать, вытянется или нет. Но ублюдком быть не перестанет. Потому что сказал что-то плохое, ехидно ухмыльнулся — и в синих глазах появился испуг, лицо побледнело. Карел бросил ложку и убежал. Створки обшарпанной двери раскрылись и захлопнулись. — Дурак! — обругал его Дарьеш и поднялся. До юношеской прыти ему было далеко. Он рассудил, что Карел найдется в тёмном углу. В таких любили прятаться дети и юнцы, чтобы поплакать. Поэтому он юркнул под лестницу и замер. Карел нашёлся не один. — Годиш назвал меня подстилкой, готовой лечь под первого встречного урода, — выговаривал он кому-то. — А раньше он даже при маленьких всем рассказал, что у меня была случка, потому что запах поменялся. — Годиш ревнует, — голос говорившего показался знакомым, — поэтому говорит гадости. Дарьеш бесцеремонно оборвал речь. Давешний разносчик отстранился и обтянул на животе халат. Карел резко отвернулся. — Идём, — кивнул Дарьеш. — Годишу служить придётся. В армии научат обращаться с теми, кто слабее. — Не будет он служить. У него приступы бывают, ну-у, когда задыхаются, — ответил Карел. — Тем более, не ему дразниться! — Дарьеш протянул руку. Не больному низкорослому подобии альфы осуждать его истинного. Годиш получит своё, когда из-за болезни не возьмут ни на работу, ни в армию. Карел не плакал, глаза не покраснели. Захотел, чтобы его успокоили? Разносчик еды с лихвой справлялся, поглаживал плечо. Дарьеш сюсюкаться не любил и не собирался. Он знал: утешениями не взрастить ни силу, ни выдержку, не научить достойно держаться в ответ на обиды. — Отойди! — приказал он разносчику. Тот удивлённо вытаращился, засопел конопатым носом, но послушался, не забыв погладить круглый живот. Карел ждал. Не боялся, просто ждал слов. — Приходите. На второе гуляш с гречкой, — произнёс напоследок разносчик и хлопнул дверью. Уж кто, а Дарьеш не откажется. Мало где кормили бесплатно. Или просто кормили: Варко Марьяш наверняка вычтет из платы. Ну и пусть, зато не готовить самому. — Знаешь, над чем он смеётся? — начал Дарьеш. Карел мотнул головой. — Радуется, что одержал победу, довёл тебя до слёз, испортил аппетит. Он будет продолжать. — Что мне делать? — едва слышно шепнул Карел. Дарьеш поймал себя на том, что поглаживал его запястье. Надо же, не заметил, как взял руку в свою. Ничего удивительного, что их не понимали — понюхавшего порох ветерана, отнявшего не одну жизнь, и юного паренька, едва вступившего во взрослую жизнь, которой сирот никто не научил. Годиш вряд ли умел чинить мебель. Страшно представить, что с ним станется в будущем. Омегам легче: знай, ищи член, насаживайся и рожай одного за другим ребятишек. — В рыло двинуть не умеешь, послать — тоже. Сохраняй невозмутимый вид и ешь с аппетитом. Понял? — Карел медленно кивнул. — Вот и славно. Идём. Они вернулись в пахнувшую уже не только кислой капустой, но и варёным мясом столовую. Все, включая Годиша, уплетали гречу. Тот ехидно ухмыльнулся, завидев Карела, но сник от недоброго взгляда Дарьеша. Гречу недосолили, в отличие от подливы. Карел вяло ковырялся, Дарьеш охотно съел до дна, запил удивительно вкусным компотом из сушеных яблок, затем поднялся. Он решил покурить, после — продолжить чинить мебель, когда детвора разойдётся. — Чем займёшься? — спросил он у Карела. Тот пожал плечами. — Ладно, найду тебе занятие, взрослое, — усмехнулся и поднялся. — Подержать, подсветить, принести. Хорошо? Кивок и улыбка в ответ. Дарьеш отвернулся и пошёл к выходу. У него мог быть сын. Дарьеш был готов поверить в возмездие, о котором прожужжали уши священники. В своё время он вздохнул с облегчением, когда узнал, что его ребёнок не появится на свет. Истинный оказался слишком молоденьким, которого, будто чадо родное, нужно учить не только вести быт, но и постоять за себя. Которого не отдать, будто вещь, кому-то ещё, если только сам не захочет уйти. Дарьеш выкурил не одну, а две сигареты, после вернулся за работу. Ни сирот, ни Карела не нашлось, и он взял банку с гвоздями. Стул, на котором сидел кудрявый мальчик, шатался, он это приметил. Занятый работой, он не заметил, как вернулся Карел. Тот заговорил так неожиданно, что Дарьеш едва не проглотил зажатый в зубах гвоздь. — Я… Я Славу помог. Он с животом, а мне его жалко, — началось никому не нужное оправдание. Слав — тот самый разносчик еды, который наверняка и другую работу на кухне выполнял. — Помог — хорошо. Молодец! — Дарьеш поставил стул и сел, затем поёрзал. Ножки не шатались. — Он меня вязать научил! — Карел потеребил край свитера. Дарьеш выпрямился. Спину ломило, ныла и культя, но то была приятная усталость. Он пересмотрел мебель. Не приметив ничего из того, что нуждалось в починке, собрал инструменты, затем удалился к Варко Марьяшу. Тот нашёлся в своём кабинете, казавшимся крохотным из-за трёх шкафов, громоздкого деревянного стола и дивана, укрытого вязаным ажурным покрывалом. На столешнице — папки, стакан с перьями, карандашами и ножом для заточки. Пузырёк с чернилами, промокашка — обычный кабинет обычного клерка. Лампочка без абажура, шторы более чем скромные. Марьяш расстарался, чтобы кабинет директора не выделялся роскошью. Только громоздкий телефон выделялся на фоне скромности. — Справились? — Варко отложил перо и поднялся. — Сначала посмотрю, потом решу, стоит ваша работа затрат или нет. После подобных «проверок» отделывались либо мелочью, либо ничем. «Никуда не годится!» и придирки не пройдут. Дарьеш сдавит дряблую шею, на которой отчётливо билась жила, в ответ на отказ. Надоело. Он не мальчик. Но настолько привык к подлости, что не ожидал после длительной ревизии услышать: — Неплохо, — на крысином лице появилась улыбка, — если пить не будете, то долго у нас проработаете. — Он не пьёт! — вмешался Карел и с надеждой посмотрел на бывшего директора. Тот вздохнул. — Понимаю, ты влюблён, поэтому ослеплён, но урок дам, хотя уже не должен этого делать: не лезь, если никто не просит высказать мнение. Поверь, я прожил достаточно, чтобы научиться разбираться в людях. Карел отшатнулся, губы искривились. Обиделся? «Не разбираешься. Ну какая любовь между юношей и прошедшим войну воякой? Какие мозги должны быть, чтобы додуматься до такого?!» — Дарьеш за слова, даже обидные, не бил стариков. Варко Марьяш махнул рукой, призывая следовать за собой. Дарьеш проследовал на второй этаж, к кабинету. После долго пришлось протирать покрывало, пока Марьяш, сопя носом и скрипя пером, что-то старательно выписывал. Закончив, тот подул, затем приложил к листу бумаги линейку и оторвал от корешка. Напоследок шлёпнул круглую печать и вручил чек. Дарьеш уставился в заветные цифры. Негусто, но даже больше, чем он рассчитывал. Осталось поменять клочок бумаги на хрустящие купюры в банке — и готово. Хватит и на крахмал, и даже на колбасу, и на брусок масла, если завезли. Драже Карелу купит, себе сигарет и… Раньше он взял бы спиртное — водку или дешёвый коньяк. Он пил гораздо меньше Самата и то тогда, когда призраки войны приходили. Но всё же запас спиртного не переводился. Теперь забыл, задумался о мелочах, вспомнил, что в квартире неуютно. Почувствовал, что нужен Карелу. В довершение ко всему Дарьешу понравилось получать отклик в ответ на заботу. Не телесно — утех он не требовал, хотя желал юное тело и не врал даже себе. Он сложил вдвое чек и сунул во внутренний карман надетого поверх тёмно-серой рубашки жилета, поблагодарил начальника и, выслушав указание, когда появиться, попятился. — …а лучше позвоните, — добавил Марьяш, — чтобы зря не ехали, если работы нет или не будет денег с вами расплатиться. Юрий, приятель ваш, не откажет, я его хорошо знаю. А если срочно понадобитесь, то свяжусь с вами через него. Пробормотав невнятное согласие, Дарьеш выскочил за дверь. Карела он нашёл в столовой. Тот, сидя заложив ногу на ногу, беседовал со Славом. Последний ловко орудовал спицами. Вязаный голубыми нитками кусок непонятной одежды скрутился в трубочку на большом животе. Карел подскочил, едва завидев Дарьеша, Слав поднял синие глаза и положил вязание в корзинку с клубками. Дарьеша мало что могло сбить с ног, однако он замер. Что именно не понравилось ему, он сказать не смог. Плох тот солдат, который считал, что разум и умение просчитывать ходы важнее всего, который отрицал чутьё. Такие подрывались на минах, Дарьеш видел конечности — всё, что осталось от них. Взгляд упал на ноги, обутые в выделанную овчиной коротенькую обувь, название которой Дарьеш не знал. Штаны короткие, зауженные. Но лодыжки толстые и некрасивые. Поймав вопросительный взгляд Карела, Дарьеш коротко пояснил: — Варко Врошевич меня взял. Слав уткнулся в вязание, когда Карел, взвизгнув, повис на шее. Дарьеш вдохнул дивный запах и, борясь с желанием поцеловать своего истинного, отстранил, затем увёл — прочь от странного Слава. Просто уйти не получилось. Карел норовил поболтать с разновозрастными ребятишками, вспомнившими его. Приходилось его одёргивать и напоминать об окнах. Когда они пришли к машине, Дарьеш пожалел, что взял Карела с собой. Тот тёр стекло, дышал и опять тёр, чтобы увидеть место, где вырос, где чужие люди отдавали душевную теплоту и где обманывали те, кто хотел назваться родителями. Карел ссутулился, когда машина завелась. Ехать пришлось медленно, в придачу дорогу замело, лобовое стекло залепило снегом. Несмотря на зиму, на улице Крестеяка было оживлённо. Дети носились, швырялись снежками и лупили друг друга портфелями. Пришлось несколько раз остановиться и надавить на клаксон, чтобы согнать с дороги неразумных сорванцов. Не хотелось останавливаться, не терпелось получить заветные деньги. В банке всегда очередь, иначе Дарьеш оставил бы мотор работать. Но не собирался бездарно тратить топливо и, оставив Карела в машине, поплёлся к деревянной двери, на которой красовалась черная с белыми буквами вывеска. Как ожидалось, банк был битком набит. Очередь тянулась крайне медленно, и Дарьеш, упомянув впереди и позади стоявшим людям, что вернётся, удалился покурить. Сколько жил, столько дивился собственному чутью. Карел, как выяснилось, пропустил наказ сидеть в машине мимо ушей и теперь пытался отшить двух молодчиков. Дарьеш стиснул зубы. Двое сосунков посмели пристать к его омеге. Шаг-второй — и он оказался у машины. — Отец, я только познакомиться хотел. Ну-у, адресок узнать или телефон, если есть! — Незадачливый ухажёр попятился, увидев под носом здоровый кулак. — Пошли вон! — рявкнул Дарьеш. — Ну и ладно. Потом сам забегаешь, чтобы сыночка хоть кто-нибудь замуж взял! — Второй оказался более наглым, более того, усмехнулся, продемонстрировав сломанный — явно в драке — зуб. Дарьеш вздохнул. То, что Карела принимали за сына, его перестало удивлять и оскорблять. Лучше пусть думают, что он отец, чем обвиняют Карела в корысти. — Он не отец! — Ну кто его тянул за язык, наивного дурака? «Ухажёры» переглянулись. — Говорил тебе, что он странный. Так и вышло: он подстилка! — сказав это, наглец ниже натянул кепку, будто та могла защитить от удара. Даже каска не всегда защищала от пуль и снарядов. Безмозглую голову ничто не могло защитить. Кепка свалилась на землю, когда Дарьеш схватил за лацканы, рванул на себя — так сильно, что рыжая дублёнка треснула — и толкнул наглеца к Карелу с криком: — А ну, извинись! Он успел упрекнуть себя за ярость. Если подростка, которого обуяла ревность, он предпочёл не трогать, то взрослого лба нужно было проучить. Дарьеш понял, что заигрался в героя, забыл, насколько опасны сбивавшиеся в стаи дураки. Вспомнил на мгновение, когда ощутил удар по голове. Вопль Карела послышался будто издалека. — Валим! — раздалось за мгновение до того, как Дарьеш ощутил здоровой половиной лица холод снега. — Умоляю, встань! — Карел потряс за плечо. — Не умирай, ведь я… — всхлип, — люблю тебя, — раздалось за мгновение до того, как сознание померкло.