Мирное небо над головой

Голова раскалывалась, вместе с ней — и культя. Сотрясение мозга — такой диагноз Дарьеш поставил себе сам изначально. Он упрекал себя, что согласился, чтобы его отвезли в больницу, лишь бы Карел перестал истерить. В войну всякое случалось. Солдаты поднимались, блевали, терпели головную боль, долго целились, потому что не могли сфокусировать взгляд, но не разлёживались. Дарьеш ушёл бы домой, отлежался пару дней… «Зато кормят бесплатно. И колют! — успокоил он себя, что не нужно больше подставлять Юрека настойчивыми просьбами утащить заветную ампулу. Тому и так пришлось несладко. — Знать бы, какая тварь настучала, что он лечит на дому!» Шею бы свернул. «Тварь» возмутил не факт, что Юрек готов прийти на помощь в любое время дня и ночи, но что берёт за это мзду, более того, не платит налог. Побеседовать с низкорослым толстопузым — кто бы говорил про взятки? — бетой в элегантном сером твидовом костюме, державшим в по-младенчески пухлых ладонях папку, пришлось и Дарьешу. Послать далеко и надолго ой как хотелось, подставить приятеля — нет. Поэтому ответ прозвучал так: «Отношения не более чем дружеские. Посторонние к нему не шляются. Не видел, во всяком случае». Это было правдой. Юрек просил отвезти или одалживал рыдван, чтобы навестить больного, но к себе не зазывал. Дарьеш глотал бульон, невкусный, несолёный. Хотелось более сытной пищи, но отказаться — обидеть Карела, который только-только начал учиться готовить. Тот не поленился выведать рецепт у Натраша и даже справился с примусом. Куриные крылышки оказались немного вкуснее. — Где денег взял? — Дарьеш опустил ложку в банку и поглядел на Карела. Тот ссутлился и покраснел. Что-то не так. В то, что заработал, поверил бы только последний дурак. «Хотя почему нет? Карел — красивый юноша!» — от этой мысли начала вскипать ярость. Карел — омега Ярия Дарьеша, ничей больше. — Ну-у… Как тебе сказать? — робко переспросил тот и потеребил края свитера. — Прямо! — вырвался крик. — Я твой чек обналичил. Юрий Мелкович созвонился с Варко Врошевичем, а тот связался с банком, чтобы мне выдали деньги. А ещё мы на твоей машине поехали, чтобы меня не ограбили по пути! — Карел бегло бессвязно затараторил. Главное — не продался. Дарьеш глубоко вдохнул, зажмурился и откинулся на подушки. В левом глазу появилась резь, и он ощутил её как никогда явно. Ударили гораздо сильнее, чем показалось, потому что первой должна появиться мысль, что опять Дарьеш лишился с трудом заработанных денег. Неясно, примет ли Варко Марьяш оправдание, что он не дал о себе знать, потому что очутился в больнице, вероятно, найдёт другие рабочие руки, более молодые и здоровые. Деньги ушли на куриную тушку и овощи — еду, без которой можно было обойтись, питаться здешними кашами, не насыщавшими утробу крепкого, несмотря на невзгоды, альфы. Дарьеш должен разозлиться, упрекнуть за бесполезную трату, но не смог. Не оттого, что голова раскалывалась, но забота тронула. Карел приходил каждый день. Если его не привозил Юрек, то шёл пешком. Однажды остался ночевать, потому что стемнело, и Дарьеш забоялся отпускать его одного. Благо дежурил Юрек, который распорядился, чтобы в палату принесли кушетку. «Помимо тебя, тут ещё семеро, — упрекнул. — Багран… — кивнул в сторону бесконечно кашлявшего тощего старика, — думает, что он твой сын». Дарьешу было наплевать на мнение выжившего из ума старика, он не собирался рассказывать первому встречному о личном. Пожилые люди жили прошлым и внушали молодёжи: «Раз альфа спит с омегой, то должен пометить!» Дарьеш с трудом смог представить соседа по палате молодым, но был уверен: тот куролесил, искал бет или податливых омег и совал член в упругие задки. Так должно быть. Это в крови. От этого появляются дети, которые после себя оставляют новую жизнь. — Юрек тут? — уточнил он. Ответа не последовало. — Домой хочу. — Сегодня не он на смене, — бегло отрезал Карел и заморгал. — Он в ночную появится. Дарьеш натянул тонкое клетчатое, видневшееся из выреза и плохо заштопанных дыр некогда белого, теперь посеревшего пододеяльника, одеяло по шею. Он замёрз, хотя батареи пусть слабо, но грели. Даже окна заклеили. Кое в каких местах бумага отстала, но щели заткнуты пожелтевшей марлей, скорее всего, использованными бинтами. Не дуло. Холодно от безделья, поэтому Дарьеш не хотел здесь оставаться, шёл при первом возможном случае курить или в туалет, даже если не хотел. Он разминал мышцы. Сигарет не было. Юрек запретил. Некурящий, он не понимал, что значит отнять табак у заядлого курильщика. Дарьеш хлопнул себя по лбу от недогадливости и взглянул на Карела. — Деньги остались? — Тот кивнул. — Напротив больницы магазин видел? — Опять кивок. — Отлично! Дарьеш сел и, поманив пальцем Карела, склонился к уху и прошептал просьбу. Тот поднялся и снял с металлической спинки кровати дублёнку, затем удрал. Хотелось уснуть, но лёгкие будто обручем сдавило. У соседа были папиросы, но тот не предлагал, уходил курить сам. Клянчить Дарьеш не любил. Утром уйдёт. Нечего занимать койку. Он потянул носом. Пахло лекарствами, потными носками и немытыми телами. Юрек не остановит. Он мучившегося нездоровой течкой Карела не поместил в больницу, а над здоровым бугаём трясся, будто над дитём малым. Дарьеш в который раз осмотрел палату. Двери хлипкие. Их не запирали. Ни к чему это, если бы щеколды даже прибили: выломать — плёвое дело. Надавить плечом — и откроются. Карел в ту проклятую ночь пах так, что Дарьеш, который мог себя сдерживать, напрочь потерял голову. Тот оглядел одного за другим соседей и замер. Нелюдимый альфа, почти лысый, с некогда сломанным носом — высокий и мускулистый. Второй тощий, с огромными глазами и синяками под ними, даже рубашку не надел и не постеснялся щеголять в растянутой майке, обнажившей волосатые подмышки. Слабак, но куда сильнее Карела. Если бы их было двое… Да вся палата, исключая старика, могла ворваться, едва учуяв запах течки! Юрек сделал правильный выбор, хотя знал, что Дарьеша будет мучить совесть, но навязал невинного юношу. Но ведь могло быть хуже. Тощий сосед по имени Мийк таращил глазищи на задок, когда Карел поворачивался, благо сникал под тяжёлым взглядом. «Сколько он у меня?» — озадачился Дарьеш. День-два? Неделю? Внутри похолодело, когда подумалось, что у Карела может начаться течка, а его, Ярия Дарьеша, не будет рядом. Это укрепило мысль выписаться как можно скорее. Он поднялся, нашарил ботинки — от больничных тапок наотрез отказался — и вышел за дверь. В коридоре воняло не только лекарствами, но и хлоркой. Неприятный запах, который дал понять, что Дарьеш нездоров. Дома лучше. Не зря говорят, что лечат даже стены. Пусть с пожелтевшими, местами отставшими обоями, а не выкрашенными бледно-зелёной краской, унылой из-за скудного освещения. Не радовали глаз ни двери, ни халаты и шапочки медбратьев. Белый цвет Дарьеш давно невзлюбил. Резь в глазах из-за яркого света, марлевая маска на лице хлопавшего его по щеке врача, бинты. Не помогло и ободряющее: «Думали, придётся отнять всю ступню. Но вам повезло: протез не понадобится!» Про лицо, которое ужасно болело, ничего не сказали. Дарьешу было всё равно: что без ступни, что с её куском — он калека, никуда не годный. Свист снарядов, пулемётная очередь — всё стало далёким. Близким — кирпичные стены, выделенные ему как ветерану. Он в них пялился часами. Ожил, когда услышал по радио, что войне конец, всплакнул и вышел на улицу, посмотрел в небо, пасмурное, но мирное в кои-то веки. Дарьеш прошёлся до туалета, хотя по нужде не очень-то и хотелось, затем медленным шагом, запахнувшись во фланелевую клетчатую рубашку, прогулялся по долгому коридору. У окна развернулся. И обмер, увидав тоненькую высокую фигуру. Карела он узнал бы по походке, далеко не изящной — сирот никто не учил красиво ходить. Он бросился, будто отрок влюблённый, навстречу. И остановился, устыдился, что как юнец неразумный повёл себя. Как же хотелось обнять — крепко-крепко! — и прошептать: «Мой, никому не отдам!» Так и должно быть с парой истинных. Никто никого не обнял, никто ни у кого не повис на шее. Низенький тощий врач-омега — заведующий этим отделением — недобро зыркнул, поправил сползшие круглые очки, но замечание делать не стал. Дарьеш взял Карела под руку и повёл в палату. Там он принял папиросы и со злости хлопнул себя по бедру: Карел принёс не то, что он курил. — Только «Звездолёт» был, — отчитался тот и потупил взгляд, будто провинился, хотя отнюдь не из-за него не завезли нужную марку в магазин. — Меня продавец так ругал, что… Говорил, мне рожать, а я уже курю. — Но табак продал, — усмехнулся Дарьеш и надорвал упаковку, вытряхнул папиросу, остальные сунул в карман. Карел кивнул. — Тоже мне, моралист с двойным дном! Он направился к выходу. Не терпелось закурить. Только выйдя на лестничную площадку, заметил, что Карел не остался в палате, увился за ним хвостиком. Вспомнились последние слова, брошенные до того, как Дарьеш потерял сознание. Признание, слишком личное, которое услышали, наверное, все прохожие на улице Крестеяка — настолько громким оно показалось. «Неужели и правда влюбился?» — озадачился Дарьеш, закуривая. Он поверил бы в это, останься прежним — здоровым, красивым и молодым. Сейчас бы хотел походить павлином, однако червячок сомнения нет-нет — и ел поедом нутро. Ни работы, ни достатка. Квартира крохотная, нищая, со старыми обоями в потёках. Какая любовь? В детском доме, где вырос Карел, и то гораздо уютнее. Там кормили, снабжали одёжкой, пусть худой и с чужого плеча. «Вот именно, Карел — сирота. Что бы он ни говорил, но хочется ему очутиться под крылышком родителя, которого рядом нет. Вот и ищет замену», — вспомнились поучения Юрека. И не только они: тот нашёл время покопаться в архиве и узнал, что Белец — гораздо более распространённая фамилия, чем казалось. Круг сузился до месяца, а потом — и до даты рождения Карела. Наивный юноша-сирота оказался прав, когда не захотел узнать о родителе, у которого размашистый почерк, который аккуратно выводил закорючки в конце слов. Отказ от младенца по имени Карел красиво написан, даром что бумага пожелтела. Но более всего Дарьеша поразил адрес. «Лебовицкая, 117» — вот что было значилось на истории родов. Сейчас такого адреса нет — не потому, что улица названа в честь Чапера Крестеяка, а потому, что на частный сектор, располагавшийся за детским домом, упало несколько бомб. «Тем лучше, что ты, тварь, загинул! Ведь спокойно жил, зная, что твоё дитя совсем рядом — в доме для сирот!» — Дарьеш от злости швырнул окурок на лестничную площадку и яро затоптал здоровой ступнёй. Остановился, когда поймал перепуганный взгляд Карела. Не стоило злиться. Голова опять разболелась. — Что? — обеспокоился Карел. Его глаза стали круглыми, будто пара медяков. — Врача позвать? — Не надо! — Дарьеш сжал губы. Не слабак он, раскраснелся от злости, а не от болезни. В войну детей не бросали, а тут шестнадцать лет назад, в сытую жизнь некий Люслав Белец — так, кажется, звали горе-папашу — вышвырнул, будто котёнка, ребёнка. Вспомнился омега, родивший на земле. Вот кто не дал слабину. Едва оклемавшись, пустился в путь и ни разу не пожаловался ни на непогоду, ни на недосып, потому что пришлось прижимать сынишку к груди, чтобы не замёрз, — крепко-крепко. И молил солдат, чтобы подарили малышу мирное небо. Разные бывают омеги, это Дарьеш понял не слишком давно. Раньше он видел их одинаковыми, мечтавшими о сытой жизни и укрыться за спиной сильного альфы. Ошибся. Дарьеш притянул к себе Карела и обнял — крепко-крепко. Сделал то, что тот должен был получить от родителей. Позвонки прощупывались через колючий свитер — настолько худой его избранник. Вымытые волосы немного завились, и Дарьеш запустил в них пальцы… И не удержался, поцеловал сухие обветренные губы. Язык, в противовес им, влажный и горячий. Карел откликнулся смелее, чем раньше. Поцелуй получился пылким и искренним. Дарьеш упивался им, легонько покусывал губы. Дарьеш просунул язык достаточно глубоко в рот, наслаждался не только бившим в нос запахом истинного омеги, но и вкусом. Он не болен. Не до плотских утех тем, кто корчится от боли, молит, чтобы смерть забрала. Дарьеш здоров, потому что хотел развернуть Карела лицом к стене, наклонить, сдёрнуть брюки с упругого задка и толкнуться между тугими половинками. Здесь этого делать он не собирался, поэтому оторвался, чтобы дивный запах не будоражил чресла. Дарьеш сделал шаг назад. Карел недоумённо на него посмотрел, затем скосил глаза в сторону, вжал голову в плечи и приложил ладони к щекам, будто в попытке спрятать лицо. Дарьеш проследил за его взглядом. Смешной, испугался не чудовища с оружием, а заведующего отделением — строгого сухаря, хотя ещё молодого, хорошего, по слухам, хирурга. Осталось гадать, как тот заслужил должность, но что не задом, сомнений не вызывало. Острый подбородок, залысины и длинный нос делали лицо неприятным. Скорее всего, врач в одиночестве пережидает течки, иначе не глядел бы презрительно. Он не бросил ни слова упрёка, вынул из нагрудного кармана халата серебристый портсигар, достал папиросу, щёлкнул зажигалкой и затянулся. Дарьеш взял Карела за руку и увёл — прочь от испытующего взгляда сощуренных глаз за круглыми очками. Скоро домой. Они с Карелом окажутся далеко от места, где все мешают. Они вместе заклеят злополучные окна, вместе приговят поесть, вместе сядут, чтобы выпить кофе. Они всё сделают вместе, только курить Дарьеш будет один: не надо приучать Карела к табаку. В эту пору года темнело рано. Как ни хотелось остаться вдвоём подольше, но Карелу лучше бы уйти домой, пока светло. Дарьеш вернулся в палату, помог надеть дублёнку и с напутствием отпустил, после улёгся в постель. Он закрыл глаза. Очутился на лавочке с газетой в руках. Рядом — бутылка пива. Волосы пощекотали лицо. Дарьеш протянул руку и пропустил между пальцами тёмную прядь. Карел, удобно пристроивший голову на плече, довольно муркнул и улыбнулся. Хорошо в парке поздней весной, когда звучит музыка, когда влюблённые солидарно улыбаются, а пожилые недобро зыркают. Когда пахнет цветами и свежей травой. Знакомо, но не как раньше. Некогда Дарьеш торопился увести поклонника в укромное местечко, где мог предаться ласкам. Сейчас ему хотелось отдохнуть под солнышком, почитать новости, самые нелепые — вслух, чтобы вместе посмеяться. Раньше он и его любовники были близки и порознь одновременно. С Карелом они вместе. И плевать на презрительные взгляды. Плевать на шепотки: «Старый урод выжил из ума», плевать на громкое: «Он же дитя совсем!» На всё плевать, пока они вместе, пока Карел счастливо улыбается и слизывает с фольги подтаявшее мороженое. Дарьеш ослеп и ничего не замечал. Потому что любил. Не хотелось вырываться из солнечного сна. Хотелось остаться под ясным небом, чувствовать привкус пломбира на губах Карела, но пришлось: к тощему соседу по имени Мийк нагрянула семья. Дети завопили и повисли на отце. Дарьеш потёр виски, взял табак и вышел. Голова болела не так сильно, как до сна. Глянув в окно, он понял: наступил вечер. Юрек должен был принять смену. «Вряд ли, ужина ещё не было», — догадался Дарьеш и встал. Он пришёл на лестничную площадку, прислонился к стене и с наслаждением закурил. Он едва успел сделать несколько затяжек, как ему помешали. Дарьеш повернул голову в сторону двери и уставился на немолодого омегу в круглых очках. Тот без халата показался не таким чопорным. Обычным прохожим с улицы, каких много. — Кхм, — кашлянул тот. — Судьба на вас нарваться. — Пожевав губами, добавил: — Я, как и все, думал, что он ваш сын, оказывается… — вздох. — Вы портите его. Не понимаете? Ломаете ему жизнь. Взгляд из-за толстых стёкол недобрый, пристальный. Дарьеш вздохнул. Куда лекаришке понять, что у них с Карелом? — В истории болезни указано, что я холост, — съязвил он. Врач пожевал губами. Очевидно, привычка у него такая. — Поверьте мне, — он закурил, — я видал холостяков, от которых детей отгонять приходилось едва ли не метлой. Видал и семейных, к которым никто не приходил, а когда те умирали, никто не забирал тело, чтобы похоронить. Мне ли вам об этом рассказывать? Я думал, ветеран должен быть не столь наивным. Дарьеш не был наивным, однако не подумал о таком варианте. — С вашего позволения пойду посыплю голову пеплом. — Он затушил окурок и сбросил в большую жестянку. — Хотя это должны сделать вы, потому что нагло влезаете в чужую постель. Он взялся за ручку двери, когда услышал вздох и тихое: — Парнишку жалко. Потому что жизни не нюхал. Потому что не помечен, значит… Дарьеш не расслышал. Он бодро пошёл по больничному коридору. «Знал бы этот докторишка, что меткой испорчу Карелу жизнь. Что, если встретится на его пути пусть не истинный, но молодой достойный альфа?» — ела поедом мысль, от которой щемило сердце. Дарьеш знал: отпустит, если такое случится. Будет больно, но оторвёт от себя, позволит стать Карелу счастливым с молодым красавцем. Сам будет мучиться от рвущей боли в ноге, глушить её и кошмарные сны алкоголем. Всё вернётся, станет хуже, потому что лучик испытанного неожиданного счастья померкнет. Это сейчас Карел думает, что любит. Но у юных чувства ой какие недолгие! Они вспыхивают и тут же сгорают. Дарьеш вознамерился уйти. Сегодня Юреку, который пользовался его машиной, в ночь, а завтра утром они вдвоём отправятся домой. Больница — для калек. С этими мыслями он вернулся. Соседи по палате затеяли игру в «Ласварьяр», к счастью, не на деньги, потому что Дарьеш в карты играл более чем посредственно. Он согласился, чтобы скоротать скуку. Пока тасовал колоду, стравил пару анекдотов. И замолчал, услыхав: — С мордой что? Авария? Или почикал кто? Веселье враз пропало, в левом глазу появилась резь, щека заболела, будто осколок в ней остался. Лысый наглец с перебитым носом ждал ответ. — Война прошлась, не видишь, что ли? — гаркнул Мийк. — Хотя куда тебе? Полоумных не берут. Вы же беды наделаете! Отодвинутый стул с грохотом свалился. Альфа со сломанным носом так сжал руки в кулаки, что вены вздулись. Глаза покраснели. — А ну, повтори, что сказал! — проговорил, будто прорычал, он. Ни дать ни взять зверь зверем! — Дрищ, а… Дарьеш поднялся, чтобы его успокоить. Давно он не дрался. Давно не чувствовал себя сильным зверем, защищавшим одного из стаи. — Да брось ты. Снайпером я был, пока зрение не село, но понимаешь, что не штаны протирал, — выпалил Мийк. — Но постоять за себя не разучился. Лысый сплюнул прямо на обшарпанный, но только что вымытый санитаром пол и отошёл. По его выражению было легко догадаться — проклинал в мыслях, обзывал стрелка кем-то вроде «подстилки». Худые всегда терпели насмешки. Игроки разошлись по постелям. Карты остались сиротливо лежать на столе. У Дарьеша был шанс выиграть, но дурак, которому, скорее всего, сломали нос в драке, всё испортил. «Старший король», «Воин» и «Звездочёт» в одном раскладе, причём одной масти. Не хватало только «Младшего короля», чтобы одержать победу. Дарьеш приметил, что у Мийка была нужная карта. Не одолел. Никуда не годный боец… Уточнив время, Дарьеш вышел. Юрек должен быть в отделении для тяжелобольных. За карточными играми время пролетало незаметно. Так и вышло, он нашёлся в ординаторской. Сидел за столом и писал. Он всегда много писал, будто у врача не было работы, кроме проклятых документов. — Едва я заступил на смену, как один помер. Вот так всегда: тянем-тянем, лекарства переводим, хотя знаем, что откинет лапки, — цинично проговорил он, не подняв головы. — Чего хотел-то? Глаза, что ли, на темени? — Вряд ли мне дадут проспать, но мало ли… — Дарьеш вошёл и сел на кушетку. — В общем, дождись, поедем вместе. — Куда? — Юрек отложил перо. — Домой. — Зачем? — Затем, что нечего койку занимать. В таких местах чувствую себя больным. От головной боли не помру! — Дарьеш усмехнулся от воспоминаний. Молоденький врач в приёмном покое перепугался, увидев перекошенное лицо. Дарьеш и то знал: нет у него никакого кровоизлияния в мозг. Но Карел отказывался уйти домой и поверил только Юреку. Тот заверил, что никакой опасности для жизни нет и прикрикнул на юного коллегу: — Сколько раз повторять?! Собирай анамнез, внимательнее осматривай. Неужели шрам на лице ни о чём не сказал?! Потом было смешно. Дарьеш не обижался на молодого врача. Что с того взять, жизни не нюхавшего, живого пациента не видевшего? Наверняка либо только-только окончил учёбу, либо практикант. Главное, чтобы ошибка не стала фатальной, а остальное придёт с опытом. — Понимаешь, — Юрек поднялся и прошёлся по кабинету, — я не смогу смотреть тебя каждый день. Работы навалом и… — Зачем меня смотреть? Скажи, какие таблетки купить. — Как знаешь. Может, ты и прав. Только не лезь в драку, умоляю. — Во взгляде Юрека — беспокойство, пальцы сцеплены. Что-то скрыл? Выяснится позже, если это так. Дарьеш поднялся и было открыл рот, чтобы пожелать другу спокойной ночи, но вовремя остановился. Не то сотрясение сказалось, не то он постарел, но забыл, что нельзя такое говорить врачу, потому что дежурство пройдёт отнюдь не спокойно. Поэтому удалился молча. Вернувшись в палату, он улёгся и закрыл глаза, чтобы скоротать во сне тянувшееся время.