Мирное небо над головой

— Ты, главное, отдыхай, — напутствовал Юрек. — Отлежись, отоспись… Дарьеш скрипнул зубами. Будто маленького, его поучали. — Разберусь, — буркнул он, вышел из машины и дождался Юрека, который даже не позволил сесть за руль. Денег опять нет, а тот отдыхать призывает. Но не ругаться же! Дарьеш принял ключи, запер дверцы и направился к подъезду. Сегодня мело, за шиворот набилось снега. Юрек поднял ворот пальто, склонил голову и резво побежал к дому. Натраш открыл дверь ровнёхонько тогда, когда Дарьеш встал под козырёк. Он улыбнулся — искренне — и поздравил с выздоровлением, затем запер дверь. Дарьеш поднялся. Наконец-то он перед знакомой дверью. Он дома. Вроде и пролежал недолго, но показалось, что вечность не видел ни обшарпанную дверь, ни облупившуюся краску на стене. В квартире напротив, как ни странно, тишина, даже ребёнок не плакал. Соседи, похоже, ушли. Дарьеш вздохнул и постучался в дверь своей квартиры. Не получив ответа, постучался ещё, потом ударил кулаком. «Ушёл, что ли?» — осенило его. Но куда? Прежде чем спуститься, он крикнул: — Карел, открой, это я! В замке заскрежетал ключ, когда он сошёл вниз на несколько ступенек. Дома, не ушёл. Но почему не ответил? Петли заскрипели, дверь отворилась. — Ты… — Карел испуганно посмотрел. — Но почему не в больнице? Вид, будто он не успел спрятать что-то, точнее, кого-то важного. Не может быть, чтобы любовника привёл. Хотя почему не мог? Юноша красивый. Верить слепо никому нельзя, это Дарьеш давно усвоил. Поэтому оттолкнул Карела и вошёл. — Я не открыл, потому что испугался, что пьяный сосед явился. Один раз, когда тебя не было, он приходил. Д-думал, в-высадит дверь — так сильно гремел… — залепетал тот. — Обзывал подстилкой, от которой не убудет… Дарьеш вздохнул. Карел всего лишь принял его за соседа. Дурак ревнивый, надо же было подумать о плохом! — С Саматом разберусь, — пообещал Дарьеш и зажмурился. Опять голова разболелась, в этот раз от дурных мыслей, — чтобы он обходил тебя. — Вот откуда грязные следы на двери. Ногами бил, падаль, не иначе. — Иди сюда! Карел охотно шагнул в объятия, уткнулся носом в плечо. Его волосы пощекотали лицо. И пах он дивно, не как раньше. Не другим альфой, чем-то иным. Что-то не так. Дарьеш почуял это нутром. Он отпрянул, когда услыхах громкое: «Мяу!» Мгновение — и в коридор из кухни выскочил полосатый кот. Некоторое время он таращился раскосыми глазами, пока Карел не подошёл и не подхватил его на руки. Дарьеш скрипнул зубами, пошатнулся и опёрся на стену. — Ты знаешь, что некрасиво — не советоваться с хозяином?! — рявкнул он. Кот соскочил с рук Карела. Тот молчал в оправдание. Лишь топот мягких лапок нарушил тишину. — Он… — Карел сложил руки на груди, — сидел на пороге, такой худой и голодный!.. Дарьеш снял китель и поцепил на гвоздь, небрежно швырнул кепку на полку и направился на кухню. Кота он не видел. Забился куда-то, забоялся недружелюбного хозяина. Под столом его не оказалось. Они, коты, умели забиваться в узкую щель. — Прости, — шепнул вошедший на кухню Карел. — Я трёх мышей увидел. — И что? — Дарьеш развернулся и посмотрел прямо в перепуганные синие глазищи. — Маленький, что ли, мышей бояться? — Я не боюсь, но они такие мерзкие!.. — Карел запнулся и вздохнул. Успокоившись, продолжил тише: — Он двух поймал. И вообще он забавный! Под одним из шкафчиков послышалась возня. Вон куда забился, блохастый. Кот, будто поняв, что речь о нём, высунул серую полосатую морду и вытаращил янтарные глаза на хозяина, готовый забиться опять, если тому вздумается обидеть. — Забавный! — Вот чем пахло: наваленной кошачьей кучей. — Найди и убери за своим «забавным», а потом!.. — Что потом? Потом Карелу придётся вернуть кота на улицу. Дарьеш взял спички и сжал коробок в руке. Хотелось кофе, обжигающе-крепкого. Давно его не пил. Вечность целую. И в одиночестве. Только как это сделать, когда не только Карел, но и блохастое чудовище таращится? Благо готовить не надо, завтрак он съел в больнице. Решил поберечь продукты. И правильно сделал: четырёхлапого кормить надо. Бутыль с керосином была полна — не иначе Юрек позаботился, не оставил Карела прозябать. Задумавшись, Дарьеш едва не влил в резервуар больше, чем следовало. И воздуха едва не накачал от души. Когда зажёг горелку, услышал топот лап. — Он боится примуса, — пояснил Карел. Он стоял столбом, и это разозлило, потому что Дарьешу пришлось его обойти, чтобы набрать воды в чайник. Вероятно, кофе не было. Купить некому. Зато лишний рот кормить Карел взялся — за чужие деньги, разумеется. Вода вскипела быстро. Дарьеш перекрыл вентиль и взял баночку с кофе, на удивление полную. — Ты что делаешь? Юрек не разрешил! — Карел перегородил дорогу к примусу. Будто мог помешать, наивный. Дарьеш оттолкнул его и подошёл к столу. — Послушай, раз я выписался, то здоров. — Он ссыпал больше, чем следует, тёмно-коричневого порошка в белую — Карел хорошо вычистил — чашку, затем плеснул воды. Вкусно. Дивный запах, по которому Ярий Дарьеш истосковался. Кофе обжёг нёбо, оставил во рту приятную горечь. Мало с чем сравнимое удовольствие. Карел вздохнул и удалился. Дарьеш подошёл к окну. За снежной пеленой ничего не видно, но он таращился. В щель задувал ветер, и он, решив, что брань не поможет, позвал Карела. Тот появился не один, а со злосчастным котом на руках. — Деньги остались? — Получив кивок в ответ, Дарьеш добавил: — Идём за крахмалом. Заклеим, наконец, эти злосчастные щели в раме! Карел бережно поставил — не швырнул небрежно — кота. Тот сиганул с кухни, едва завидел недобрый взгляд хозяина. Поделом. Собираясь, Дарьеш вслушался в возню. Не хотелось ему оставлять Карела одного, не считая животное. К тому же он истосковался по прогулкам. Всегда он ходил один в магазин. Теперь есть кому рассказать, что творилось в этой части города во время войны. Карел — благодарный слушатель, мало кто так жадно внимал словам. Он споро собрался — только вдел ноги в полусапоги, набросил поверх свитера дублёнку и поцепил берет на голову. Белая полоса будто пошевелилась, когда Карел одну за другой застегнул пуговицы. — Вязал свитер сам? — уточнил Дарьеш. — Почти, — Карел улыбнулся. — Слав помог. Он добрый. Не сразу удалось вспомнить, о ком он говорил. Всего разок Дарьеш встречался с пузатым разносчиком еды с некрасивыми толстыми лодыжками. Забыл сразу. Путь, как ожидалось, прошёл весело, хотя ноги утопали в снегу. Дорогу никто не расчистил, для Дарьеша ходьба стала мукой. Изувеченная ступня болталась в ботинке. Карел останавливался, то и дело совал пальцы за голенища и выгребал набившиеся комья. Только детям нравилась такая погода. Они носились, бросали снежки и визжали. Двое подростков катали по земле ком — снеговика, не иначе, лепили. Карел зябко закутался в дублёнку. Дарьеш взял его руку в свою и вложил в карман. Так теплее. Карел вспоминал детство, игру в «войнушки» — забаву, смешную для тех, кто не понюхал пороха. Настоящая война — жестокая игра, в которой победители ходят по телам как врагов, так и соратников. Дарьеш пропускал мимо ушей наивную болтовню и выкурил не одну сигарету. Он с облегчением ступил на порог магазина. Карел, к его облегчению, замолчал. Продавец, упитанный бета в скрывавшем волосы накрахмаленном колпаке, приветливо улыбнулся щербатым ртом. Вспомнилось, как он принял Карела за сына. Теперь наверняка выяснил, что они друг другу не родственники, иначе бы не защебетал: — Молоко свежее, сегодня завезли. Если омега в положении, в самый раз. Карел не был в положении. Дарьеш не сомневался: пронесло после той ночи. Он развернул протянутый носовой платок с деньгами. Неплохо: остались как монеты, так и бумажные купюры. Хватит на крахмал, три банки — о, запомнилось, что омегам продавали по две — тушёнки, брикетик сливочного масла — всяко вкуснее, если жарить на нём, чем на жиру, на сигареты и… — …две бутылки молока! — вырвалось само собой. Дарьеш вздохнул. Раз драже не завезли, то Карел хотя бы молоко попьёт на здоровье и поделится с усатым чудовищем. …для которого придётся смастерить ящичек, нарвать газет, чтобы не гадил где попало. Отпустить кота на улицу в такую погоду — обречь на гибель. По весне, когда потеплеет, можно, авось тот сам сбежит, потому что сезон наступит, когда захочется спариваться. Когда они вернулись, подростки снеговика уже слепили и даже воткнули камешки вместо глаз и веточку, потому что морковка по нынешним временам дорога для забавы, вместо носа. И ржавое дырявое ведро на голову нацепили. Не хватало только метлы. Дарьеш нёс авоську, свободной рукой приобнимал Карела за плечо. Теперь говорил он, что война — это не смешно и не забавно. И возразил в ответ на жалобу на сыпавшийся снег, что любить надо мирное небо, каким бы оно ни было: чёрным ночным или голубым дневным, ясным или затянутым тучами. — Поймешь однажды. А… — Дарьеш остановился и закурил, — лучше не понимай, а просто живи под ним. Карел не ответил до самого дома. Вдвоём они дождались, пока Натраш откроет дверь. Вдвоём поднялись. Но в квартиру вошли порознь. Не смог Дарьеш, завидев курившего Самата, не проучить, чтобы тот обходил чужого омегу и даже кончиком ногтя не посмел коснуться. Он сунул авоську и ключи Карелу, сам пошёл к соседу. Тот, сунув руку в карман коричневых галифе, уставился в пол. Взгляд осоловелый, лицо красное. Пил. Бесполезно с таким беседовать. Всё равно не вспомнит, о чём говорили. Из квартиры доносился детский плач, надрывный, будто ребёнка никто не успокаивал. Дарьеш закурил и… — Спустись к Юреку, — у Самата заметно заплетался язык, — а то сам я не дойду. Моему пло… Он икнул. «Плохо» — именно это он пытался договорить. И это было странно: муж Самата только однажды угодил в больницу, чтобы подарить ребёнка. Если и звал Юрека, то чтобы тот осмотрел лихорадившего сынишку, но не его. Неладно дело, ещё и Дарьеш едва не сломал конечности, когда изувеченная ступня подвернулась. Юрек после ночного дежурства спал. Он открыл не сразу. Заспанный, взлохмаченный, он прямо в пижаме понёсся наверх. Дарьеш, едва ковылявший, вошёл последним и зажмурился: крик ребёнка зазвучал необычайно громко. Врач оказался не нужен, это он понял, увидев лежавшего на полу омегу. Открытые глаза вытаращились в потолок. Юрек пощупал пульс на шее, надавил на глазные яблоки, затем поднялся с корточек, повернулся к Дарьешу и сунул в руку ключи. — Вызови полицию, — коротко приказал он. Дарьеш вздохнул и посмотрел на сползшего по стене на пол Самата, затем вернул связку. — Сам вызови. Я сильнее. Если начнёт бузить или попытается сбежать, справлюсь, — решил он. Юрек скрылся за дверью. Невыносимо. Сынишка Самата стоял в кроватке и плакал. Дарьеш что угодно был готов слушать, но не надрывное: — Папа! «Ублюдок!» — мысленно обругал он Самата. Тот не шевелился, сидел, держась за голову. Сбегать, судя по всему, не собирался. Дарьеш взглянул на погибшего, который не захотел, чтобы он вмешался, умолял не лезть в чужую семью. И получил — не по заслугам, но жизни лишился, оставил сынишку никому не нужным сиротой. Самату одна дорога — в тюрьму, малышу — в детский дом. Юрек вернулся не один. Удивительно, как быстро расходились слухи. Явилась парочка стариков-бет и Натраш с неизменным сынишкой на руках. — Вызвал. Ждём, — отчитался Юрек. Натраш не собирался ждать. Он свободной рукой подхватил ревевшего малыша. — Я его пока заберу. Он голодный, похоже. И обделался. — Вот откуда запах дерьма. Натраш скрылся за дверью с двумя малышами. Некоторое время с лестницы доносился плач. Время в ожидании медленно потянулось. Самат заходился в пьяных рыданиях, остальные молчали. Только пара стариков посоветовала переложить тело на кровать, за что получила от Дарьеша: — До приезда полиции не трогать! Мёртвому всё равно, лежать на жёстком холодном полу или в мягкой постели. Всё одно: в сырой земле окажется. Самат не создавал проблем, тихонько пьяно плакал и неясно кого молил простить. Прошло немало времени — так казалось, во всяком случае, — когда наконец появились полицейские. Когда они закончили с проклятой бюрократией вроде сбора показаний, выноса тела и арестом Самата, стемнело. На площадке Дарьеш, пока курил, таращился на опечатанную квартиру, затем сунул руку во внутренний карман. На чекушку хватит. Плевать на предписания Юрека. Не мальчик, выдержит. Благо в магазине есть выпивка, сам видел. Давешний продавец не задавал лишних вопросов и продал водку. Уже на улице Дарьеш открыл бутылку и сделал глоток. Пить крепкое пойло не закусывая он привык, но на голодный желудок спиртное быстро ударило в голову. Зато он не замёрз, пока шёл к дому, только поскальзывался на протоптанном множеством сапог тротуаре. Входная дверь ещё была подпёрта кирпичом. Натраш после визита полицейских забыл убрать, что не удивило: на одного ребёнка в его семье стало больше. Поэтому Дарьеш беспрепятственно вошёл в подъезд. Он опьянел больше, чем казалось, пришлось держаться за перила, чтобы зайти на третий этаж. Карел открыл, едва он постучался, испуганно уставился на него. Дарьеш запер дверь, прислонился к ней и бессильно сполз, потёр виски. — Ч-что?.. — Карел опустился на корточки и взялся за шнурок обуви. — Что-что? — Дарьеш пьяно рассмеялся. — Самат мужа забил до смерти. Юрек предположил, от внутреннего кровотечения помер. — Ботинок легко сполз с обрубка. Со здоровой ступни ни в какую не снимался. — Может, ты скажешь, зачем гибли молодые ребята. Чтобы неполноценная мразь, не служившая, издевалась над слабым? Самат сироту только выплодил. Карел отшатнулся, когда смог снять ботинок. — Я с рождения сирота, — напомнил он. — Над головой моих родителей было мирное небо. Ничего не изменилось. Ничему война некоторых ублюдков не научила. Вот кто живуч — твари, подобные Самату и папаше Карела. Дарьеш с немалым трудом поднялся и швырнул китель и кепку на пол. Карел подобрал и повесил на гвоздь. Хотелось встать под струи холодной воды. Выпивка не помогла. Напротив, стало хуже. Тошнило не столько от выпитого, сколько от ощущения, что воевал зря. Люди как были гнилыми, такими же остались. И неважно, какое небо над их головами: мирное и ясное или затянутое тучами, с которого со свистом летят снаряды. Ничто их не перевоспитает. Ничему не научатся. Держась за стену, Дарьеш направился в ванную. Войдя и закрыв дверь, он спешно разделся, включил душ и встал под струю ледяной воды. Стало легче. Будто с потоком ушла и горечь, и ощущение никчёмности. Мыло плохо пенилось, Дарьеш повозил им по телу и смыл. Скрип двери напомнил, что он живёт не один. Карел, несомненно, помешал, больше некому. Тот прижался к двери, когда несколько струй попало на лицо. И вытаращился — не испуганно, но с любопытством на голое тело. И покраснел, когда задержал взляд на паху. Милый паренёк, не невинный, пора бы привыкнуть к голому члену, от холода съёжившемуся, с прикрытой крайней плотью головкой и поджатыми яичками. Но нет, засмущался. — Если хочешь помыться, то выхожу! — Дарьеш протрезвел. Только голова кружилась. Он наспех вытерся и как был, голый, будто младенец, покинул ванную. В конце концов, он хозяин. — Тьфу! — Не он. Прямо посреди кухни уселся кот. Тот, завидев хозяина, шмыгнул под шкафчик и вылез уже держа мышь в зубах, которую положил аккурат у культи. Дарьеш нервно засмеялся. — Ну ты… Мне, что ли, предлагаешь сожрать? — Мя-ау! — Кот развернулся и убежал, Дарьеш подобрал крохотное задушенное тельце и выбросил в мусорное ведро. Не нужно мышьяк клянчить, но и жрёт котяра немало. «Пусть поживёт. Весной вытурю. Кошачий запах останется», — решил Дарьеш. Возни будет больше, чем с мышьяком. Кормить нужно, приучить гадить в одном месте. Но кота на мороз выгнать — всё равно что Карела отпустить в мир. Погибнет зимой. Дарьеш выкурил сигарету и, вспомнив, что давно ел, направился к холодильнику. Пришлось надеть штаны — голый зад замёрз — и набросить на плечи клетчатую фланелевую рубашку. Холодильник не пустовал. В кастрюле плескался сваренный Карелом суп. Невкусно, но возиться не надо. И молоко. Дарьеш взял кастрюлю и бутылку. На кухне нашлась ненужная жестянка. Он снял крышечку из фольги и щедро плеснул молока в неё. — Пей. — Он поставил угощение в угол, сам завозился с примусом. Когда разжёг, поставил кастрюлю на синеватый огонь. Суп дымился в тарелках, когда Карел, зябко кутаясь в свитерок, вышел из ванной. С мокрых волос капала вода. — Я подсолил! — Дарьеш опустил ложку в тарелку. — Есть можно. Он не солгал, суп сносный. Нужно набраться терпения, пока Карел как следует научится готовить. Тот старался, с примусом справляться научился, квартира не заросла грязью. Кое-где пыль, но вещи не разбросаны и пол чисто вымыт. Злосчастные щели в окнах они вдвоём законопатят и заклеят. Карел не заставил себя ждать. Он сел и принялся жадно есть. Проголодался, пока ждал его, Ярия Дарьеша, дурак молоденький. Кот вылакал молоко до дна. Дарьеш глядел, как он вылизывается, и думал. Может, заслужил увечье, потому что слаб духом. Карел повис на его шее, теперь кот. Обоих нужно кормить. Но гораздо приятнее возвращаться туда, где ждут. Дарьеша раньше ждали родители. Тяжко было отвыкнуть, что некуда вернуться. Нелегко придётся, когда Карел поступит учиться и переселится в общежитие. Хотя… Карел мог учиться, но жить здесь, в квартире Ярия Дарьеша. Когда получит диплом, тогда и детишек можно, если к тому времени встретит лучшую партию. Только где они, лучшие? Самат не простил прошлое мужу, ревновал и избивал. Дарьеш не желал такой участи Карелу. Не отпустит. Будь что будет, не отпустит — и всё тут. Он пил кофе, пока Карел мыл посуду, курил и думал. Голова всё ещё кружилась, остатки хмеля не выветрились. Вон о чём задумался — о детишках, которых растить нужно. Молодым здоровым людям это делать куда легче. Дарьеш состарится, пока Карел встанет на ноги. Никто не вечен. Сделать ребёнка сиротой легко, вырастить гораздо труднее. Пьян-пьян-пьян! Когда Карел домыл посуду и вычистил зубы, Дарьеш подошёл к раковине и плеснул в лицо холодной воды, чтобы протрезветь. Кот — почему животные любили тех, кто их не жаловал? — потёрся о ногу. — Брысь! — Дарьеш отогнал его, выключил на кухне и в ванной свет, затем отправился спать. Карел свернулся калачиком, как давешний кот. Дарьеш разделся, забрался под одеяло и обнял его, такого тёплого. Как же он соскучился по этому ощущению, пока находился в больнице! И пахло от Карела не только его собственным ароматом, но и мылом. Дарьеш зарылся носом в затылок и вдохнул. Вкусно. Его омега дивно пахнет — для него. Если заняться любовью, запах усилится. — Что такое? — удивлённо спросил Карел. Вместо ответа Дарьеш поцеловал его в затылок, затем ниже — в выпиравший позвонок. — Славный ты, — ответил он и поддел руки под растянутую майку. Живот Карела плоский и тёплый, рёбра, как у большинства худых, выпирали. Крохотный сосок затвердел от ласк. — Хочу я тебя. — Но… — Перевернись на живот. — Дарьеш хотя не протрезвел, но понимал: соитие могло причинить боль тому, кто едва познал плотские утехи. Очень бережно нужно обойтись с Карелом. Когда тот привыкнет, познает их прелесть. Вне течки можно кончить внутрь и не бояться последствий. Дарьеш задрал злосчастную майку и поцеловал между лопатками, потом ещё раз, уже ниже, ещё раз. Он покрыл поцелуями поясницу, пока стягивал с ладного крепенького задка трусы. Отбросив ненужное тряпьё, помял одну за другой ягодицы, затем раздвинул их. И закусил губу. Потому что пьян. Не делал он того, что надумал, никому. Смущённый Карел ойкнул и зажался, когда Дарьеш провёл языком между половинками. — Ш-ш-ш, — успокоил тот, — расслабься. Ты чистенький, поэтому… Почувствовав, что напряжение ушло, повторил. Он знал: края входа у омег и бет невероятно чувствительные, иначе бы первые не занимались любовью вне течки, вторые не любили бы соитие, которое им вовсе ни к чему из-за бесплодия. Карел напрягся, но не сжался. Тоненькая кожа у входа порозовела. Дарьеш никогда не задумывался, что почувствует сам. Оказалось, приятно — доставлять удовольствие. Карел всхлипывал и лежал, раздвинув ноги. Пора… — Не терпи, скажи, если будет больно. — Дарьеш сунул указательный палец во всё ещё сжатый вход. Горячо — вот что он ощутил, медленно проталкивая фалангу. И узко — совсем не так, как было в течку. Дарьеш помог Карелу расслабиться языком. Глубже проталкивая фаланги, ласкал вход. Ощутив, что палец входит свободно, присоединил второй. Карел ни словом, ни звуком, ни движением не дал понять, что ему неприятно. В голову закралась шальная мысль когда-нибудь подготовить его как следует и доставить удовольствие только сложенными лодочкой пальцами. Но сегодня Дарьешу хотелось войти в тугой задок до самих яиц. — Ты как? — уточнил он на всякий случай, хотя Карел внутри стал податливым и влажным. — Х-хорошо! — пискнул тот. Это прозвучало как сигнал. Дарьеш, чей член от дивного омежьего запаха, необычайно сильного, затвердел, навалился на Карела и, скользнув головкой между ягодицами, короткими толчками вошёл в разработанный им же зад. Горячо, тесно. Карел всхлипывал, хотя Дарьеш входил не на всю длину и то и дело останавливался, позволяя к себе привыкнуть. — Молю, не молчи, — попросил тот, — если больно… — Не больно, — отозвался Карел. Не привык к постельным утехам, поэтому лежал бревном под Дарьешем и дышал в подушку. Тот верил: настанет время — и его истинный научится и подмахивать, и дарить неприличные ласки в ответ. В рот возьмёт, например — в первый раз неумело, затем лучше. Распалившись, Дарьеш с каждым толчком входил глубже. Омежий запах сводил его с ума, заставлял рычать. Не забыть бы, что Карел ещё не настолько растянут, чтобы трахать его узлом, хотя хотелось. Ничего, впереди течка. Дарьеш поможет её пережить. Урежет собственное удовольствие презервативами, зато ощутит, как плоть обжимает узел. Без резины гораздо приятнее. Он наслаждался, целовал затылок и шею Карела, плечо, вдыхал становившийся с каждым толчком сильнее запах, ощущал, как подрагивает под ним худенькое тело, как плоть обжимает член… Волшебно с ним, с истинным. Карела Дарьеш никому не отдаст. Тот повернул голову, из полуоткрытых припухших губ сорвался стон. Жила на шее забилась часто-часто. Дарьеш поцеловал это место, потом ниже, втянул в рот кожу. В экстазе он едва не засадил член глубоко — по самые яйца. Чуть не причинил боль Карелу раздувшимся узлом. Об этом вовремя вспомнил. О том, что нельзя стискивать зубы — забыл напрочь. Вскрик показался ему далёким… Сильно прокусил — до крови. Дарьеш ощутил её вкус. Он вынул ставший вялым член из влажного от его семени зада, затем лизнул крохотные ранки на шее Карела. Теперь ему, пьяному дураку, некуда деться. Карел окончательно принадлежал ему, Ярию Дарьешу. Осталось официально заключить брак. Перед природой они уже стали одной семьёй, она — честнее. Она не заставляет выжидать очереди, чтобы подписать никому не нужные бумаги. Дарьеш сел и задумался, Карел перевернулся на спину и прикоснулся к ранкам, затем уставился на окровавленные пальцы. — Прости, не хотел тебя метить! — Дарьеш потёр виски, в которых стучало как от спиртного, так и от занятий любовью. Он ожидал, что Карел обидится, но тот прижался грудью к спине, обвил плечи руками и шепнул: — Я… Меня муж Самата обзывал. Соседи — ну, те старики — косились. А я… Порченым себя ощущал без метки. Дарьеш вздохнул и опустил голову. Не хотелось ему думать о покойнике плохое, но тот до замужества продавал себя. Старики-беты, при всём к ним уважении, вряд ли только таращились друг на друга, трахались со всей страстью. И эти люди посмели осудить Карела, невиннее которого разве что младенец? Дарьеш зажмурился. В левом глазу появилось ощущение песка. Совсем недавно одинокий, он не думал, что его жизнь сделает крутой вираж.