Мирное небо над головой

Мр-р-р! Дарьеш вспомнил, что было ночью, но о коте напрочь забыл. Усатый наглец пристроился у головы и тарахтел, как старый рыдван. От маленького тельца шло тепло, шёрстка щекотала щеку. Хорошо стало от ощущения вибрации. Во рту сушило. Как ни странно, голова несильно болела. Дарьешу хотелось отлить, но не подниматься. Мр-мр-мр-р! — приятно ведь. И Карел во сне крепко обнял, закинул ногу на его бедро. Обвил своего альфу, будто не собирался отпускать. Ещё и член встал по стойке «смирно». Ранее Дарьешу хватало похода к унитазу. Если он чувствовал, что не обойдётся, дрочил в постели. Сегодня обойдётся, не могло быть иначе после утех. Был бы моложе, а то как тварь, которая думает только о себе. К Карелу тип вроде Самата больше не пристанет, только совсем мразь набросится на чужого омегу. Но и порядочный альфа обойдёт стороной. Придётся его, Ярия Дарьеша, видеть каждый день, терпеть изуродованное лицо. Мр-р-р! — урчал кот. Дарьеш пошевелился, потому что терпеть невмоготу. Карел открыл глаза. Волосы всклокочены, глаза заспаны. И метка багровая. Кровь на ней подсохла. Больно ведь было, Дарьеш помнил вскрик, но Карел, похоже, не обиделся. — Доброе утро, — пожелал тот и улыбнулся. Воистину, доброе. Вылезать из-под одеяла не хотелось. Приятно просто полежать в обнимку, зная, что кто-то рад мирному небу. Если бы приласкал… Карел пошевелился. Задев бедром стояк, замер. — Ага, — отшутился Дарьеш. — Ласки просит. — Заметив замешательство во взгляде, добавил: — Не хочешь попробовать? — Как?! — Карел всё же остался невинным юнцом. Вечером стонал под Дарьешем, а сегодня спрашивал, как приласкать. — Руками. Хотелось бы ртом, как я тебя раньше, но не настаиваю. Карел замер. Он посмотрел в глаза, но не пошевелился, будто застыл. Только кот урчал. Дарьеш вздохнул и откинул одеяло. Не получит он ничего. Разочарованный, он опустил ногу, когда почувствовал прикосновение. Длинные пальцы несильно обхватили ствол. Карел провёл ими до головки. — Так? — уточнил он. — Сильнее, — подбодрил Дарьеш. — Не бойся, не сломаешь. И язычком, пожалуйста-а! Повторять дважды не понадобилось. Робкие прикосновения тёплым влажным языком к нежной, всегда розовой коже головки ни с чем не сравнить. Хотелось, ой как хотелось, чтобы Карел взял глубже, но рано. Дарьеш не торопился. Контраст по-своему хорош. Ствол сжат сильно, прикосновения губ — бережные. Дарьеш запустил пальцы в тёмные волосы, подбадривая, намекая, что хотел бы продолжить. Хорошо, как же хорошо! Полный мочевой пузырь давил на простату, что добавило остроты ощущениям, необычным в своей невинности. Дарьеш дернулся, потом ещё. Собственный стон он услышал словно со стороны, ощутил, как струйка семени стекла на лобок. Отдышавшись, он поднял голову. Карел отвернулся и вытер лицо. Едкое ощущение, что развратил парнишку, кольнуло душу. Сначала трахнул, будто животное во время гона. Если раньше можно было оправдаться течкой, то теперь никак. Похоть — вот и всё название этому. Тем более Дарьеш привык жить один. Карел свалился на его голову. С ним проблем и трат прибавилось. Одежонка старая. Волей-неволей, но хотя бы трусы купить придётся. Дарьешу хотелось бы увидеть, как белоснежная ткань обтягивает поджарый задок, а не болтавшуюся серую тряпку. Опять похоть. Не от доброты душевной он пожелал новое бельё для Карела, но потому что вообразил, как стянет их, медленно, оголит небольшой, но напряжённый член с приоткрытой багровой головкой. И возьмёт в рот. Странно, но Дарьешу понравилось доставлять удовольствие именно так. А ещё можно ноги приласкать и полюбоваться, как по белой ткани расплывается пятнышко от предэякулята. Дарьеш повернулся на бок, затем поднялся. Только что получил удовольствие, а всё туда же: об утехах думает. Не о том, что Варко Марьяш не захочет его видеть, не об окнах, куда в щели свистел задувавший ветер, а об утолении похоти. Дарьеш удалился в туалет, где с наслаждением отлил, после удалился в кухню, чтобы выбриться и вычистить зубы. Он вздрогнул, ощутив прикосновение шелковистой шёрстки к ноге. — Тьфу, нечисть! Забыл, что ты тут живёшь! — выругался он. — Мр-р! — заурчал в ответ кот. И тут же: — Мя-ау! — Обойдёшься. Тебя разбалуй, так от мышей спасения не будет. Обиженное животное развернулось и убежало, наверное, выпрашивать у Карела вкусностей. Ну и пусть тот балует. Главное, никто ему, Ярию Дарьешу, не помешал умыться. Он почувствовал себя счастливым. «Вот что хороший трах делает!» — посмеялся над собой и вытерся полотенцем — не жёстким, как обычно, но довольно свежим, пахнувшим мылом. Карел выстирал? И нашёл ещё одно в запасах? Дарьеш опустил руки и уставился на клочок ткани. Так и есть, а ведь даже не заметил, что на гвозде висело не давешнее белое, точнее, посеревшее полотенце, но в красно-белую клетку. Осталось позавтракать. Пока Дарьеш возился с примусом, Карел закончил мыться, появился на кухне, ожидаемо, с усатым чудовищем на одной руке и бутылкой в другой. Отпустил кота и плеснул молока в миску. Затем взял открытую тушёнку. — Нет! — Дарьеш отобрал жестянку. — Пусть мышей жрёт, дармоед. — Мяу! Ну и что с ними, довесками, поделать? От одного хоть польза была. Карел как мог поддерживал чистоту, не бросил в больнице и… Член куда появилось присунуть. От второго же… Тоже польза. Вспомнилась вчерашняя задушенная мышь. Дарьеш вздохнул и снял тарелку, старенькую, со сколотыми краями, затем наложил тушёнки. Кот охотно принялся есть. Мр-мр! — довольно заурчал. Дарьеш поставил сковороду разогреваться и, не поворачивая головы, приказал: — В ящике, где хлам, должна быть деревянная коробка. Найди и нарви газет. И учти: выносить будешь сам! — То есть ты его не выгонишь? — в голосе Карела — восторг. Дарьеш, занятый сковородой, замер, когда тот обвил руками поясницу и прижался к спине. — Спасибо! «Куда от вас деться? Навязались на мою голову. А я… Старею, не иначе. Разве позволил бы раньше омеге так вешаться на себя? Потакал бы прихотям?» — задумался он. Не позволял никогда взбираться на шею. …а потом увидел немой упрёк в глазах, когда его первый любовник заявил, что детей после аборта нет и не будет. Молчал, но винил его, Ярия Дарьеша, который сам был юнцом глупым, пылким, который набросился, едва унюхав запах начавшейся течки. Который оказался не готов растить ребёнка. Карел удалился. Дарьеш застал его за вознёй с газетами, когда брал сливочное масло. В холодильнике нашёлся целый лоток яиц. Наверное, Юрек принёс, чтобы Карел не пропал с голода, да не учёл, что тот не умеет жарить глазунью. Можно и пышный омлет испечь, благо молоко было. Дарьеш так и сделал и снял крышку, когда Карел появился на кухне. — Ого! — удивился тот. — Нас таким кормили. Иногда с морковкой. Ждал с нетерпением Слава, когда чуял запах. Обрадовался, будто ребёнок конфете, поэтому сел и принялся жадно есть. Изголодался после такой ночи. Дарьеш — точно. Даже кот не отказался от протянутого Карелом угощения. — Как назвал? — уточнил Дарьеш. Карел поднял голову и вопросительно посмотрел на него. — Кота, говорю, как назвал? — Никак! Кот и кот! — Кот-обормот… — Мя-ау! — недовольное. — Ну, а кто? Дармоед, работать и деньги приносить не сможет. Не он меня, а я его кормлю! — возмутился Дарьеш. Карел перестал жевать, отложил вилку и покинул кухню. Обиделся? Но на что? Дарьеш вздохнул и продолжил жевать. Ему ничто не могло испортить аппетит. Если Карел обижается на правду, то его беда. От кота мало прока, для борьбы с мышами давно появился мышьяк. Юнцы, особенно омеги, все обидчивые. Дарьеш заварил кофе, разлил кипяток по чашкам, но примус не погасил, поставил кастрюлю с водой. — Идём кофе пить! — позвал он Карела. Тот не отозвался. Значит, не хочет. Хотел бы, пришёл. Дарьеш метался между примусом и чашкой, проверял, насколько сильно прогрелась вода, чтобы развести крахмал. Прогрелась достаточно, и он плеснул в глубокую миску и размешал. Пока оставшаяся вода вскипала, удалился в комнату. Карел выводил узоры на стекле. Горловина свитера едва скрывала багровую — вот куснул же! — отметину. — Что на этот раз? — устало спросил Дарьеш. Карел, не повернувшись, пробурчал: — Я ведь тоже работать не могу. И не я тебя, а ты меня кормишь. А ведь и правда. Дарьеш вздохнул. — Ты же поступать учиться собирался, — отозвался он. — Отучишься, пойдёшь работать и компенсируешь траты, если захочешь. Вчерашние мысли о детях на трезвую голову улетучились. Вон что на пьяную Ярий Дарьеш навоображал — семью полноценную. Какие дети? Мирного неба, чтобы их вырастить, ой как мало в нынешнее время. Пока Карел висит на шее, ни о каком потомстве не может быть речи. У соседского ребёнка ещё вчера были живые родители. Суток не прошло, как он осиротел. Дарьеша могло в любой миг не стать, он это понимал. Пока Карел не встанет на ноги, никаких малышей. Вода вскипела, когда Дарьеш, уставший от омежьей плаксивости, вернулся. Он перекрыл вентиль и оставил её остывать, после взял папиросы. Лучше покурить, чем утешать расстроенного Карела. Тот сам утешится. Занять нужно, дурака юного. От работы дурные мысли вылетают. Накурившись, Дарьеш вернулся. Застав Карела жадно глотавшим кофе, хмыкнул: — Это другой разговор. Хочешь пить кофе — не устраивай спектакль, а иди и пей. — Карел с грустью посмотрел на него и отвернулся. — Тоже мне, бесполезный. Щели без тебя я бы не решился залепить. Это была правда. Дарьеш мёрз, потому что на себя ему плевать. Но теперь у него появился жилец, хрупкий, который простудиться мог запросто. Появился тот, кого можно поучить жизни. Его, Ярия Дарьеша, омега. Тот заметно старался стать нужным и охотно взялся размешивать крахмал, пока Дарьеш постепенно вливал немного остывшую воду. Когда клейстер заварился как следует, они принялись за дело: сначала отмыли рамы от грязи, затем затолкали в щели обрывки газет, потом только взялись заклеивать. Так их застал решивший нагрянуть в гости Юрек. — Ого! — присвистнул тот. Заметив метку, прикрыл рукой рот. — Да у вас всё серьёзно. — Чего хотел? — Дарьеш провёл тряпкой, чтобы полоска бумаги прилипла. — Сказать, что шторы на вашу свадьбу подарю, — отшутился Юрек. И уже серьёзным тоном добавил: — Варко Марьяш звонил. Понравился ты ему, Ярек! Знал же, наглец, что Дарьеш не терпел такое сокращение имени. Знал, но нарочно издевался. — Чего хотел? — огрызнулся тот. — Чтобы ты появился. Штукатурка обвалилась, некому дыры залатать. — Это могли сделать сироты, тогда бы не выросли не приспособленными к жизни вне оранжереи цветами. — Так что приезжай, как выздоровеешь. Хотя… — Юрек хохотнул, — ты уже выздоровел. Метят-то во время… Дарьеш повернулся. — Юрек! — рявкнул он. — Ладно, — тот поднял руки. Широкие рукава синей клетчаткой рубашки сползли, оголив поросшие чёрными волосками предплечья, — пойду. — Юрек развернулся, но у двери добавил: — Кстати, соседского малого уже в детский дом отвезли сегодня утром. Дурак Самат! Уж с чем, а с этим Дарьеш согласился. И то на Натраша следовало бы молиться, что забрал сироту, отмыл и накормил, хотя у него своих трое. Юрек ушёл, а Дарьеш с Карелом продолжили прерванную работу. Если второй супился, то первый воспрял. Работа появилась — и хорошо. Может, и хватит на новые трусы — те самые, которые хотелось видеть на поджаром задке. Дарьеш медлить не собирался. Уже завтра он появится в детском доме, заработает ещё немного. Да и пенсия скоро. Вдвоём они споро управились. Некрасиво, зато тепло будет. Карел скривился и стянул через голову перепачканный крахмалом свитер, надетый прямо на голое тело. Дарьеш уставился на коричневые соски, на плоский живот, на полоску тёмных волос, росших от пупка, и сглотнул. Хорош юнец. На теле ни единого шрама, только метка выделялась. Карел резво развернулся и направился в ванную. Дарьеш поглядел на цепочку позвонков, на выпиравшие лопатки. Вспомнилось, как выгибалась спина, когда он раз за разом входил в Карела в первый раз. Было хорошо. Дарьеш повторит это в следующую течку. На Карела никто теперь не посмеет засмотреться, кроме него самого. А раз не посмеет, то… Дарьеш порылся в вещах и достал самую нарядную, хотя и донельзя измятую рубашку. Серые шерстяные брюки тоже нашлись. Вернувшийся Карел удивлённо уставился на него. — Собирайся, — приказал Дарьеш. — К-куда? — закудахтал тот. — Узаконивать отношения. — Проклятая бюрократия портила настроение. — Бери удостоверение личности… — Но… — Карел замер и прижал к груди полотенце, будто Дарьеш не видел раньше ни сосков, ни плоского живота, ни выпиравших рёбер. — Что? — Зла не хватало. — У меня нет удостоверения личности, — еле-еле удалось расслышать. Показалось. Не могло быть так, чтобы в мир отпускали сирот, которых не существовало по документам. «Ну, Марьяш!» — Дарьеш вознамерился набить морду старому прощелыге. — А что есть? — уточнил он. — Свидетельство о рождении, аттестат зрелости и… — Карел покраснел, — справка от врача, что у меня уже была течка. То есть я половозрелый и могу дать потомство. Удостоверения мы получаем сами. Хоть что-то. Юный дурак мог бы об этом сообщить раньше. Неужели решил, что Дарьеш не поможет? Или забыл? Молодым свойственна забывчивость. — В любом случае едем. Одевайся. Карел спешно засобирался. Дарьеш сглотнул, когда тот снял штаны, по счастью, свои старые. Ноги — вот на что он глядел бы часами. Лодыжки тоненькие, икры изящные. «А он хорош, стесняться перестал», — обрадовался Дарьеш, враз расхотев куда-либо ехать. Но надо. Человека без удостоверения в нынешние времена не существовало. Ни на работу не мог устроиться, ни брак заключить. Карелу ещё поступать, а без документа этого не сделать. Тот вырядился в рубашку и безразмерную безрукавку. «Ниток со спицами, что ли, ему купить?» — озадачился Дарьеш. Новые готовые вещи — редкость после войны. Они дорогие. Дублёнку, что носил Карел, явно кто-то сшил. Клетчатые штаны коротенькие, но полусапожки спрятали отличные голени к превеликому сожалению Дарьеша. Покинув неприятный прокуренный подъезд и бросив приветствие подметавшему порог Натрашу, пара глубоко дружно вдохнула свежий зимний воздух. Мороз. Рыдван напрочь отказался завестись, и Дарьеш решил прогуляться пешком до улицы Крестеяка. Он, никого не стесняясь, приобнял Карела, прижал к себе и пошёл. Ни снегопад (к счастью, ветра не было), ни зимняя стужа не испортили впечатление от прогулки. Пришлось осадить Карела, поглядывавшего на рыжего кота: — Уймись. Мало полосатого чудовища? К полосатому прилипло прозвище. Дарьеш, во всяком случае, другое принимать не собирался. — Я не подумал об этом, — оправдался Карел и теснее прижался. Дарьеш крепче прижал его к себе. Так они дошли до центра со стелой, постояли у перехода, пока поток ревевших дымивших машин не остановился, и пошли, когда раздался звук свистка, хриплый, будто простуженный. Толпа двинулась по переходу. Карел и Дарьеш свернули на улицу Крестеяка, как всегда, оживлённую — настолько, что образовалась пробка. Гудели клаксоны, иные водители ругались на вздумавших перейти невесть где дорогу прохожих и носившихся детей. Дома в лесах, возле «Возрождения» — оживление. Скоро откроется, на окнах уже шторы. У входа в кафе курил пергидрольный блондин. Дарьеш усмехнулся и крепче прижал к себе Карела, когда он посмотрел в их сторону. Мервика узнать было нетрудно. Тот затушил окурок о стенку урны и двинулся навстречу. Дарьеш не был трусом, поэтому ускорять шаг не стал. Мервик хотел поговорить — ему и догонять. — Стойте! — позвал тот. Дарьеш остановился, но Карела не отпустил. Мервик обежал их и сунул руки в карманы синего комбинезона. Его губы дрожали. — Я хотел попросить прощения за то, что наговорил тогда, — удалось разобрать сквозь стук зубов. — У Карела проси! — Дарьеш не жалел Мервика. — Я просто… Одиночество заело… — оправдался тот. — Прости. Карел опустил голову, посмотрел на носки обуви, затем бегло проговорил: — Х-хорошо, но идите. Вы же простудитесь! Наивный юноша. И добрый. Дарьеш не стал бы жалеть глупца, который поленился потратить пару-тройку минут и накинуть пальто. — Мороженое будет здесь? — уточнил он. — Будет! — Мервик припустил со всех ног, когда холод вконец одолел его. Он решился потратить время, чтобы попросить прощения. Это не смогло не тронуть даже непроницаемого Дарьеша. Тот, по-прежнему в обнимку с Карелом, продолжил путь. Отдел миграции уже близко. Стоило обойти здание — и они оказались у тяжёлой деревянной — дубовой, наверное — двери с вывеской, которую слабовидящий не прочтёт. Дарьеш хмыкнул. У него сложилось ощущение, будто важные службы нарочно прятались, чтобы их не досаждали. Изнутри пахнуло теплом, едва дверь отворилась. Продрогший Карел охотно юркнул за неё. Следом вошёл Дарьеш и, получив предупреждение, с силой потянул на себя ручку, чтобы зимняя стужа не проникла внутрь. Осталось занять очередь, довольно большую. На скамье нашлось всего одно место рядом со стариком. Карел не сел. Дарьешу было зазорно. Не омега беременный он, но прошедший войну солдат. Очередь двигалась крайне медленно, старик бесконечно кашлял. Больная нога от стояния разнылась, и Дарьеш мысленно проклял бюрократию. Это было только начало. Сначала пришлось заполнить заявление, потом дождаться, когда подслеповатые глазки дочитают документы. — Вам нужно принести четыре фотографии, только тогда заявление будет принято к рассмотрению, — не поднимая глаз и скрипя пером выпалил коротко стриженный носатый бета в элегантном костюме. Из рукавов серого пиджака выглядывали белоснежные манжеты. — Где я их возьму? — Карел поёрзал на стуле. Бета сунул перо в чернильницу и уставился близорукими глазами. — В фотоателье. Ваш… Э-э-э, муж старше. Он должен знать такие тонкости. Дарьеш не знал, потому что был не просто старше, а намного старше. Когда он получал военное удостоверение, в часть приехал фотограф. Этого документа хватало, чтобы получать пенсию. До войны всё было проще. Омегам ни к чему были никакие удостоверения. Хватало свидетельства о рождении. Иные и без них обходились. Дарьеш смял лист бумаги с написанной на нём суммой пошлины. Хотелось возмутиться, обозвать бету бюрократом, но он сдержался. — Идём, — взял за руку Карела и увёл. — Куда? — вяло воспротивился тот. — Домой. Денег нет на фото. Идя по улице, Дарьеш порывался пойти домой, но замер, услыхав: — У меня никогда не было снимков. Дарьеш сглотнул. У него была семья, фотографии. У Карела — койка в детском доме. Того, кто должен был находиться рядом, лишён с рождения. И первый снимок — это фото в крохотную книжечку. Закурив, Дарьеш повёл Карела домой. Смысла идти в детский дом не было. А вот завтра можно наведаться, если Юрек дома, то позвонить предварительно. Карел на обратном пути молчал. И взгляд задумчивый. Вздрогнул от вопроса: — Мороженое любишь? — Очень, но ел редко. В последний раз Слав принёс. Дарьеш остановился, чтобы закурить и подумать. Странный он, Слав этот. С виду далеко не богач, скоро появится ребёнок, но сиротам мороженое покупал. — Всем, что ли, приносил? — кашель не дал договорить. — Нет, только мне! — Карел приосанился и гордо добавил: — Но я поделился. Мы передавали друг другу и лизали. Мороженого и того не наелся вволю. Воображение живо нарисовало картинку: губы в белом, розовый язык, их облизавший. Красиво, возбуждающе. Когда оно будет, мороженое? Денег почти не осталось, в придачу непредвиденные траты не позволяли скопить. Дарьеш бодро шёл домой и тащил за собой Карела. Как никогда хотелось есть, потому что они не пообедали. Несмотря на голод, Дарьеш в первую очередь наведался к Юреку. Тот в звонке не отказал, снял трубку и попросил соединить с детским домом, а сам в то время увёл Карела. Когда Варко Марьяш вышел на провод, Дарьеш почувствовал, что ему начало везти. Когда они договорились на завтра, и вовсе был готов заплясать, но улыбнулся краешком рта и повесил трубку. Хватит на фотографии, если директор не пожадничает. Из кухни потянуло кофе. Дарьеш сглотнул слюну. Он знал: Юрек не отпустит, пока не напоит. Тот вознамерился даже накормить. Карел нарезал хлеб и намазал ломти маслом, затем положил по кружку колбасы — и не лишь бы какой, а салями. Ничему Юрека жизнь не научила. Дарьеш не стал его отчитывать, взял бутерброд и вцепился зубами. Один-второй… Он проголодался. Вкусно. Давно такую колбасу не ел. Прожевав и запив кофе, он решился повторить предложение Варко Марьяша: — В детский дом нужен разносчик пищи и мойщик посуды. Карел от этих слов вжался в стул и испуганно посмотрел: — А-а-а… Слав? — неуверенно спросил. И куда эмоциональное выпалил: — Неужели Варко Врошевич не сказал, что с ним?! Дарьеш ухмыльнулся. Он не удивился бы, если бы Карел не понял, почему у Слава вообще вырос живот. — Ребёнок появился у твоего Слава, — пояснил он и сдал чашечку, борясь с желанием отпить. — В общем, Варко Марьяш предложил на то время, пока он не сможет работать, тебе этим заняться, потому что повара едва справляются, а посторонний человек на короткий срок вряд ли захочет прийти. Карел засиял, заулыбался во весь рот и заёрзал на стуле. Счастлив, что перестанет быть бесполезным довеском? Рад за Слава? Всё вместе? — У Слава ребёнок. — Второй вариант. Улыбка с лица Карела пропала. — Повезло его сынишке. Уж кто, а он не бросит. Несчастный сирота завидовал детям, у которых были родители. Боялся узнать неприятную правду, поэтому Дарьеш предпочёл не сообщать услышанные от Юрека вести о родителе, никому не нужные, но болезненные. Карелу, светлому отзывчивому юноше, суждено остаться с ним. Тот молчал, когда поднимался на третий этаж. Молчал и после, только взял на руки кота и крепко прижал к себе. — Мр-р! — заурчал тот и подставил ушастую голову под ладони. Дарьеш вздохнул и занялся ужином. Он замочил крупу. Каша по-солдатски — в самый раз. Сытно и вкусно. Бутерброды перебили аппетит, поэтому Дарьеш решил прилечь. На кровати устроился Карел. Спавший кот недовольно мяукнул, когда Дарьеш улёгся рядом. Хорошо — просто побыть рядом, почувствовать тепло юного тела. Тесно, но кровать и крыша над головой есть — и это главное. — Не завидую тебе. Больно — узнать, что родителей и двух братьев нет. Ещё один уехал. Едва началась война, они с мужем побросали нехитрое барахло в саквояжи и удрали. С той поры вестей нет, — признался Дарьеш. — Они могли погибнуть по пути (железную дорогу-то взрывали), но тешу себя надеждой, что у меня племянники. Карел поднял голову. Потревоженный кот прошёлся по животу Дарьеша и спрыгнул на пол. — Мне жаль, — самый неискренний ответ. — Когда меня отвели на их могилы, я испытал — не поверишь — облегчение. Потому что не любил прятаться от правды. Надежда — вот что самое живучее, но самое пустое в людях. Дохнет последней. Лучше знать, что родных нет, чем думать: вдруг живы, а я настолько беспомощен, что не могу их разыскать. Надеюсь, всё у Эльбела, моего брата, хорошо. А что не пишет, то… Письма не доходят. Он думает, что я погиб. Да что угодно! Не видел могилы, значит, жив. Карел пристально смотрел, очень пристально. Синие глаза настолько близко, что Дарьеш разглядел даже крохотное карее пятнышко на радужке. — Может, когда-нибудь я захочу узнать правду. Сейчас хочу думать, что меня не вышвырнули, а… Папа умер, например, — проговорил Карел. Дарьеш погладил его волосы, потянулся и поцеловал. Ноги гудели, он устал и просто хотел полежать рядом. Не отказался бы от лёгких ласк. И говорить, делиться накопившейся за долгие годы болью, принимать как свою чужую и уверить Карела, что мирное небо над головой — это главное. Но ужин сам себя не приготовит, поэтому он поднялся и отправился на кухню. И замер: на полу лежала свежая куча. «Вот тебе и мирное небо. Коты гадили как до войны, так и сейчас!» — позлился он. Дарьеш остановил вошедшего с тряпкой Карела, встал на четвереньки и вытащил из-под шкафчика за шкурку на загривке кота. Тот завопил, попытался царапнуть, но не справился с сильными руками. Вырывался, потому что утыкаться носом в собственное дерьмо крайне неприятно. Макнув ещё пару раз наглую морду в кучу, Дарьеш отнёс кота к ящичку и поставил на обрывки газет. — Срать и ссать — здесь! Ещё раз увижу — скормлю тебе твоё же дерьмо! — пригрозил он и выпрямился. Пусть Карел сколько угодно обижается, но он притащил полосатое чудовище. Дарьеш — хозяин и не намерен терпеть кучу посреди кухни. Когда он вернулся, пол был чист. — Ну как, готов поработать в детском доме? — громко уточнил он. — Готов, — отозвался Карел из ванной, — но не умею ничего. Дарьеш вздохнул и покачал головой. Карел телом взрослый, но в жизни барахтался, будто брошенный в воду слепой котёнок, который не знал, как себе помочь, но отчаянно боролся за жизнь. Но он готов учиться — и это главное.