Мирное небо над головой

Он приходил. Качал орущий кулёк и мешал работать. — С Карелом объяснись. Может, тебе повезёт, и он примет оправдания. Мне они не нужны, — отрезал Дарьеш и начал распиливать доску — чтобы шум прогнал Люслава прочь. Крик ребёнка ничто не могло перекрыть. Чем старше Дарьеш становился, тем меньше понимал омег. Потому что раньше воспринимал их как дырку, куда можно засунуть член с раздувшимся узлом. Теперь видел их глубже. Лучше бы думал о них так же, как и раньше, смотрел только на лодыжки. Потому что, оказалось, характер есть. И мышления не поддаются никакой логике. И актёры из омег получаются самые лучшие. Упоминал об этом костюмер из театра. Оказался прав. Ни словом, ни жестом не выдать, что близкий родственник одного из сирот? Славу в кинематограф можно пойти смело. Больше он не надоедал, и Дарьеш поработал едва ли не до ночи спокойно. От ужина он отказался. Мерзко было на душе. Но от Слава никуда не делся. Тот с вездесущим кульком двигался по улице Крестеяка. Шёл дождь, и Дарьеш притормозил и отворил дверцу. — Садись! — приказал. Не заметив, но почувствовав замешательство, добавил: — Ничего с тобой не сделаю. Не тебя, дитё твоё жалко. — Люслав не заставил себя ждать и юркнул в салон, закрыл за собой дверцу. — Куда везти? Ещё и едва ли не в другой конец города понадобилось ехать. Дарьеш скрипнул зубами, но высаживать из машины папашу с ребёнком не стал. Он проехал улицу Крестеяка, объехал стелу и едва не свернул в сторону дома, благо вовремя вспомнил, что нужно совсем в другую сторону. — Остановите, если можно, за квартал до дома, — попросил Слав, расстегнул серое клетчатое пальто и закутал в полы ребёнка. — Моему мужу… Не понравится ему, если увидит. И ещё: у нас очень болтливые соседи. Кое-что Дарьеш начал понимать. Муж — ревнивец. Хорошо, если руки не распускает, как Самат. Судя по тому, что Слав его боялся, скорее всего, так оно и было. — Сколько тебе лет? — уточнил Дарьеш. — Тридцать три. Тридцать три… Дарьешу тридцать шесть. Папа Карела моложе будущего мужа. И смешно, и горько одновременно. Неясно, радоваться, что как молодой, или печалиться, потому что у кого-то в тридцать три внук может появиться. Когда Карел родился, Слав был молоденьким. И сейчас не повзрослел, раз не поговорил с сыном. Проклятье… Только аборт — спасение. Карел не справится с малышом, если останется один, сдаст, как его папка, в детский дом. Дарьеш остановил машину, как и просил Слав. Тот замешкался. Сначала попросил потерпеть, потому что сынишка захныкал и попросил покормить. Когда голодный малыш зачмокал, заговорил: — Первая моя течка — нездоровая, как у Карела. Мне не повезло: я не был нужен тому альфе. И… — вздох, — я сирота. Мои родители рано умерли от чахотки, воспитывал дядя. Я был юн, а он детей никогда не мог иметь, поэтому мы оба поняли, что без последствий не обошлось, когда было поздно. Дядя поставил ультиматум: либо я отказываюсь от Карела, либо ухожу. Идти мне было некуда. — Оправдывался, давил на жалость. Дарьеш знал эти уловки. Малыш наелся и уснул, а Слав открыл дверь и добавил: — Думаете, мне не было больно смотреть на Карела, такого маленького, с красным личиком? Он даже родился с тёмными волосиками. Его перестали мне приносить на кормление, когда я подписал отказную. Он плакал, вместе с ним — и я. Противно. Тошно. Будто дерьмо прилипло к подошве и воняло — настолько мерзкое выгораживание самого себя. — Иди, — поторопил Дарьеш и закурил, чтобы перебить запах Слава, неприятный. — Мне не нужно это рассказывать. — Я просто хотел, чтобы вы знали… Чтобы Карел знал… Дарьеш не дослушал, захлопнул дверцу и повернул ключ в замке зажигания, затем сорвался с места, обдав — не намеренно, но от эмоций — Слава грязью. Не будь на руках у того ребёнка, сделал бы это нарочно. Последние слова дали понять: Слав был уверен, что Дарьеш расскажет Карелу, сделает за него работу. Не дождётся. Если не мразь последняя, то сам признается. Дарьеш выкурил не одну папиросу, пока добирался. Ощущение, что перепачкался в дерьме, не покидало его всю дорогу. Поэтому дома он, даже не ответив на приветствие, бросился в ванную, спешно разделся и встал под струи холодной воды. Когда отпустило, он, нацепив рубашку и штаны и на ходу вытирая голову, вышел. Карел стоял в дверях кухни и испуганно — нет, только не этот взгляд — смотрел. Примус за его спиной гудел, в сковороде скворчало. — Сгорит! — Дарьеш отпихнул вздумавшее потереться о ноги Чудовище и сделал шаг на кухню. Карел поспешил к примусу, снял сковороду и поставил прямо на стол. Научился глазунью жарить, но не смог усвоить, для чего нужна подставка. На столешнице наверняка отпечатается круг. — Ты такой… Что-то случилось! — Карел заметил неладное. — Не считая того, что ты Варко Марьяшу больше не нужен! — Дарьеш сжал губы. Называть проклятое имя ему не хотелось. — Слав вернулся на работу. Карел не расстроился. Напротив, широко улыбнулся. — Ой, а кто у него появился? — Не знаю! — Дарьеша это не взволновало бы, даже если бы он не узнал о гадкой тайне. Чужие дети его мало заботили. — Скажешь потом. Карел разделил яичницу на две части и разложил по тарелкам. На нём был опять тот самый проклятый свитер с белой полосой. Вот же прикипел к нему! Дарьеш сел за стол и отломил кусок хлеба. Он ел жадно. Тарелки супа не хватило, чтобы насытить нутро. Даже кот, чудовище всеядное, получил порцию и охотно вцепился в бело-жёлтую глазунью. Карела угораздило вспомнить одно из «добрых» дел Слава. Невыносимо это слушать, зная причину хорошего отношения. Невыносимо — стискивать зубы, поэтому Дарьеш только грубо потребовал: — Заткнись, а? Дай поесть нормально. Карел отвернулся и шмыгнул носом. Не расплакался, Дарьеш успел узнать эту привычку и даже привыкнуть к ней. Больше никто доставать не посмеет. Он поставил чайник, ссыпал кофе в чашку и сел. Он думал и глядел в окно. И вздрогнул от неожиданности, когда на колени запрыгнул кот. — Ну тебя! — Но смахивать не стал и почесал загривок. — Мр-р! — ответило Чудовище. Оно, казалось, полюбило сурового хозяина квартиры сильнее, чем обожавшего его Карела. Тот собрал посуду и пошёл к мойке. Дарьеш, заварив кофе, уставился на тоненькие лодыжки. Жить придётся с тайной, которую Карел не хотел услышать. И правильно не хотел. Болезненная она, даже Дарьешу было не по себе. Слав, будущий о-тесть, моложе его. Вряд ли его муж приходился отцом Карелу. Скорее всего, другой, которому побоялся обмолвиться о ребёнке. Люслав боялся дядю, теперь боится мужа. Всю жизнь кого-то боялся, прятался от сына. Поделом, не заслужил он Карела. — Что-то всё-таки случилось, — заметил тот. — Что? Варко Врошевич и тебя выгнал? Надо солгать. — Нет, я работаю. Но вдвоём-то мы больше денег приносили домой. Теперь гадаю, где их взять. — Получилось. Кот навострил уши, затем спрыгнул, будто не захотел лежать на коленях вруна. — А-а-а, опять я бесполезным стал. Началось самоедство. Ложь довела до упрёка. — Зато в квартире, наконец-то, станет чисто. Надоел этот… — Дарьеш смахнул со стола крошки, — бардак. В слабое оправдание Карел не поверил. Это читалось в синих глазах. А ведь Дарьеш не солгал. Выдохшиеся, они возвращались и едва ли не сразу ложились спать. Некогда было даже сфотографироваться. Теперь Карел сам занесёт документы и получит злосчастное удостоверение личности. Время позволяло. — Спрошу у Марьяша учебники какие-нибудь, чтобы сидел и готовился. Если ничего не изменилось, то стипендию будешь получать, если поступишь, — пообещал Дарьеш. — Не изменилось, — прошелестел Карел. — Вот и славно! — Дарьеш, увидев улыбку, облегчённо выдохнул. Вырулить получилось, осталось научиться глядеть в конопатое лицо и не думать, кто такой Слав. Тот наверняка носит фамилию мужа, поэтому никто никогда не заметил их с Карелом родства. Имя-то далеко не редкое. Люслав знал, что сыну некуда идти, но не помог найти приют. Не заслужил он Карела, доброго юношу, который не бросил в беде, учился всему и полюбил Дарьеша — не красавца военного, но нищего калеку с изуродованным лицом. Выбросил из жизни — да так, что смог работать в детском доме и делать вид, что они чужие друг другу. С невесёлыми мыслями Дарьеш привёл себя в порядок и отправился спать. Завтра новый день. Опять придётся увидеть ненавистную конопатую рожу. Придётся потерпеть, потому что от обеда отказываться стал бы разве что чувствительный дурак. Мучить себя он, Ярий Дарьеш, не станет. Уснув, Карел забросил ногу на его бедро и крепко обнял. Жался он, потому что папа никогда не спал с ним рядом, поэтому нагонял всё, чего лишился в детстве. Дарьеш погладил его волосы. Ему, крепкому лбу, не спалось. Запах омеги был силён, но вожделения не появилось, оно осталось во вчерашнем дне. Лежать рядом — тоже хорошо. Если бы не Чудовище, нагло вспрыгнувшее на кровать, прошедшееся по ногам и устроившееся на любимом месте — у изголовья, то и вовсе было бы замечательно. Дарьеш ощущал вибрацию от мурлыканья и много думал. «Не придёт, потому что трус. Потому что Карел ему не нужен. Может, сам себе он признаёт это, но перед другими оправдывается!» — Дарьеш знал тип людей вроде Слава, изворотливых, скользких. Если в мирное время эти качества прятались, то в войну вылезали наружу. Брошенные омегами и родственниками калеки, подарившие небо, с которого, будто град, больше не сыпались снаряды, побирались на улицах. Может, оно и лучше, что Карел вырос в детском доме чистым добрым мальчиком. Не от кого было набраться мерзости. Он сопел и видел, наверное, сон. Дарьеш долго лежал с открытыми глазами, пока кошачье урчание его не убаюкало. Зря он, как выяснилось, желал уснуть. Он, сидя в окопе, целился. Война, казалось, никогда не закончится. Он будет слушать тарахтение гусениц танков и продолжать надеяться, что ясное небо станет серым навсегда, зато мирным. Проснувшись, Дарьеш понял: мурлыканье спровоцировало такое видение. Близкое, оно было слишком громким. Он подвинул Карела и встал. На работу рано, зато можно согреть воды и выбриться не в спешке, как обычно, но тёплой смыть пену. Потревоженное Чудовище мяукнуло. Топот мягких лапок дал понять — кот убежал на кухню. Карел спал. Дарьеш поправил одеяло (днём не топили. Благо ночью жильцы перестали мёрзнуть) и удалился на кухню. Сам приготовит завтрак, не маленький. А то привык, что они готовили вместе. Если Карел просидит дома, недолго разлениться. Он умел сготовить простенькую еду, не стеснялся попросить помощи у Натраша, если что-то шло не так. Даже ключ получил. Дарьеш упросил мастера из детского дома сделать второй. Вода вскипела, а он сидел, задумавшись. Карел, можно сказать, свой. Узаконить отношения хотели оба, к тому же оказались истинной парой, но не смогли до сих пор. Не меньше месяца уйдёт на изготовление удостоверения личности, потом придётся ждать очереди на регистрацию брака. Соединять судьбы предпочитали весной. Повелось, говорили, когда люди жили стаями. Весна — лучшее время для зарождения новой жизни. Дарьеш не верил в приметы. Его родители рассказывали, что гости в день их свадьбы слепили двух снеговиков, спьяну воткнули по две морковки в каждого: одну на место носа, вторую… Самый большой овощ, в придачу с наростом, проходившим на узел, обозначил альфу, огрызок — омегу. Отец хохотал, когда рассказывал это. Неважно, как развлекались. Главное, прожили, воспитали детей. Опомнившись, Дарьеш налил в миску кипятка, разбавил холодной водой, которая сегодня едва текла, и принялся за дело. Он посмотрел на себя в зеркало. Изуродовано лицо, сильно изуродовано. Ещё и левый глаз воспалился и покраснел. Если бы не отражение, Дарьеш бы поверил, что рубец рассосался, потому что во взгляде синих глаз видел восхищение. И в легендах, и в сопливых романчиках, которые обожали папа и брат, любили не за внешность. Дарьеш не верил в них. Оказывается, бывает и так. Он взял бритву, поднёс к лицу и замер. В замызганном сколотом зеркале отразилось лицо, обрамлённое тёмными прядями. Дарьеш повернул голову. Не привиделось: Карел, переступил с одной босой ноги на другую и зябко поёжился. — Почему не разбудил? — уточнил. — Зачем? Тебе никуда не надо. Карел полез в шкафчик. Дарьеш, поймав себя на том, что бесстыдно вытаращился на оттопыренный задок, на котором красовались старенькие, местами зашитые трусы, уставился в зеркало. Не то, дивное, отражение, но отвратительное. — Я не хочу быть бесполезным довеском. — Рука едва не дрогнула. Так и порезаться недолго. Дурак, ой дурак! — В таком случае пересмотри барахло. Если где увидишь дыры, зашей. Если Юрек дома, выпроси утюг — у него есть — и погладь мои рубашки и брюки. Работы, как видишь, полно! — Дарьеш сжал губы, чтобы кожа натянулась и её стало легче выбрить. — Я бы с тобой поехал. Мешать не буду, честное слово. Славу помогу. Ему, наверное, с ребёнком тяжело. — Вот же заладил! Второй день разговор про Люслава, чья доброта по отношению к Карелу — и не доброта вовсе, а… Что? Попытка искупить вину, наверное. Но не любовь. Ну не мог тот, кто вышвырнул своего ребёнка, ни словом, ни жестом не дал понять, кто они друг другу, не помог, когда тот едва не остался на улице, любить. Карел не знал, но неосознанно тянулся к Люславу. Кровные узы сильнее, чем кажется. — Оденься, а то простудишься, — приказал Дарьеш. — Не простужусь. Нас Жорек Бартолович… Ну-у, воспитатель — его больше нет, он умер — выгонял в одних трусах на холод, чтобы привыкли. Получается, Карел закалён. Но замёрз, тем не менее, и быстро убежал. Вернулся, как всегда, в треклятом свитере и брюках. Дарьеш уставился в кастрюлю, будто это могло ускорить закипание. — Промой гречу, — приказал. Как же хотелось рассказать правду, чтобы Карела перестало тянуть в место, где вырос, где работал папка родной. Он едва сдержал себя, рассудив, что лучше обдумать, как быть, а потом только действовать. Вода вскипела. Он отлил кипяток в чашку, чтобы выпить кофе, после снова поставил кастрюлю на огонь, ссыпал поданную Карелом гречу и убавил пламя. Осталось немного — всего лишь дождаться. Банка тушёнки ещё осталась. Последняя, но пенсия завтра, если, как обычно, не задержат. Завтрак прошёл в молчании, не считая мяуканья. Чудовище нагло выпрашивало мясо. Сердобольный Карел поделился, и оно замолчало. — И так в кусок чистого сала превратился, — прокомментировал Дарьеш, допивая вторую чашку кофе. Чудовищу было плевать на слова, оно уплетало угощение и урчало. Зато ни одной мыши. Дарьеш собрался и, коротко попрощавшись с Карелом, покинул квартиру. Добравшись до детского дома, он сразу удалился в гараж. Ощущение омерзения до сих пор не прошло. Если бы голод не настигал, но ведь к полудню разыгрался. Мучить себя Дарьеш не собирался, поэтому отправился на кухню, заодно и доделанную лестницу, уже крепкую и надёжную, прихватил. Подал обед, ожидаемо, Слав. Поставив тарелки, он спешно удалился. Всё лучше, чем глядеть на его физиономию. Аппетит ничто не смогло испортить. Гороховый суп и картофельное пюре с тефтелями пошло в то горло. После обеда Дарьеш оставил грязную посуду на столе и удалился. Работы было непочатый край. Он влез на чердак и замер. Протекала крыша, поэтому доски гнили. Пришлось слезть и отправиться к Варко Марьяшу. Тот выслушал, но ничем помочь не смог. — Нечем крыть! — вот и весь ответ. — Пока замените самое гнилое, чтобы ни один ребёнок больше не сломал ногу. Дарьеш выслушал и вздохнул. Чтобы дети не ломали конечности, всего лишь нужно убирать лестницу, но перечить — себе дороже. Работу потерять легко, найти новую ой как трудно. Злополучную доску Дарьеш нашёл. Выпиливая новую, он задумался: «Марьяш знал, кого взял на работу?» И сам же подобрал ответ: мог и не знать. Мало кто задавался вопросом о прошлом. Сорвав старую сгнившую доску и приколотив на её место новую, Дарьеш полюбовался делом своих рук и спустился. Унёс лестницу, чтобы ни одному сорванцу не вздумалось влезть на чердак, затем отправился к Варко Марьяшу. Тот, как выяснилось, ушёл, поэтому Дарьеш прогулялся, оценил стены, мебель. В коридоре он замер и прислушался. — …Бартош, четыре года. Увы, одна ножка короче другой, поэтому он немного хромает. А так здоров, — за одной из дверей говорил Варко Марьяш. — Это самый маленький омега. Есть бета полутора лет… — Пол не имеет значения. Мне важно, чтобы ребёнок был крохой, желательно новорождённым. — Дарьеш вслушался. Голос, мягкий, бархатистый, показался ему знакомым. — Таких, увы, нет, — ответил Варко. — А-а-а… Что за младенец кричал? — Сомнения отпали. Так разговаривал только один человек. — Сын нашего работника. Некуда деть, поэтому таскает с собой. Речь, понятно, о ребёнке Слава, но не это имело значение. Бывший, который не смог дать жизнь собственному сыну, решил подарить любовь сироте. Дарьеш сделал шаг вперёд, когда дверь открылась. Варко Марьяш пристально уставился на него. Человек, вышедший следом — удивлённо. Директор спешно удалился. Дарьеш не стал прятаться. — Ну здравствуй, — поприветствовал он, — Марик. — Здравствуй, — скорее выдох, чем ответ. — Ты какими судьбами? — Работаю. Белёсая, как частенько бывает у рыжих, бровь изогнулась. — Вот как? — Улыбка на бледном, без веснушек, что странно, лице. — А я последовал твоему совету. Дарьеш это знал. Он вытаращился на бывшего, на морщинки вокруг глаз. Повзрослел Марик, хотя остался привлекательным. Серый клетчатый костюм, чёрный жилет и белоснежная рубашка — одежда не из дешёвых. Высокие сапоги блестели от гуталина. И коричневое пальто, висевшее на руке, дорогое. Они разглядывали друг друга и молчали. В глазах Марика сквозила обида. — Подвезти? — уточнил Дарьеш, чтобы хоть что-то сказать. Он был уверен: его рыжик, как называл любовника во время той самой случки, что едва не принесла плоды, сам на машине, но тот огорошил: — Подвези. — Хорошо. Жди. Если Марьяш отпустит, подкину, куда нужно. Если нет, то… — Я, пожалуй, пешком! — Марик остался обидчивым. Принял слова за увиливание? Ну и пусть. — Не так уж мне и далеко. И быстроногим остался. Дарьеш не успел моргнуть, как дверь хлопнула. В юности он бы погнался, теперь ни за кем не бегал. Карел бы дождался. Потому что верил ему, Ярию Дарьешу. Варко Марьяшу не то не позволяло здоровье, не то банальная лень одолела, но проверять, как сделана работа, он не стал. Отпустил с миром и добавил: — Отдельное спасибо за лестницу. Кстати, завтра дам выходной, потому что за неё заплатить не смогу. Выходной был без нужды, разве что отоспаться в обнимку с Карелом, получить без спешки пенсию и погулять по парку. И в неприятное лицо Слава не придётся глядеть. Возможно, день закончится в постели, но не сном. Дарьеш уломает Карела сделать минет, всё ещё неумелый, затем одарит ласками, зацелует красивые ступни, потом возьмёт в рот член. Ничего зазорного в этом нет. Некоторые альфы позволяли своим омегам себя трахнуть. Ходили слухи, что им это даже нравилось. Дарьеш знал: не пойдёт на такое. Но он и задницу никому, кроме Карела, не вылизывал. Сделал это, потому что захотел сделать приятно. Он сомневался, что робкий юноша захочет поменяться ролями, но всякое бывало. Дурак, за дорогой надо следить, а не о постельных утехах думать. Дарьеш едва не врезался в резко притормозившую впереди машину. Он вышел, чтобы обругать горе-водителя, но замер: на дороге лежал человек. Даже слабый свет фонарей позволил разглядеть и коричневое пальто, и рыжие волосы. — Я… Он переходил в неположенном месте… — водитель, низенький бета в надвинутой едва ли не на глаза кепке оживлённо жестикулировал, — и сам упал! Дарьеш опустился на колени и легонько похлопал по щекам сбитого. — Всё в порядке, — отозвался тот. — Он прав, я сам виноват. Перешёл в неположенном месте, чтобы сократить путь. Повело... Судя по тому, что Марик быстро поднялся, серьёзного ничего не заработал, если только не шок. Но пальто отряхнул. Сомнительно, что нездорового заботила бы одежда. — Садись, отвезу, — приказал Дарьеш и отворил дверцу. — Нет, мне близко. — В больницу, дурак! Просто так посреди дороги не падают! И не только посреди дороги. Юрек говорил: «Просто так не валятся». Дарьеш, заметив, что начала собираться толпа, уволок Марика к машине и едва ли не силой, преодолевая сопротивление, затолкал, после уселся за руль и поехал. — Мне не надо в больницу, — услышал он. — Говорю, всё в порядке. Останови машину, Ярек! Дарьеш стиснул зубы. Он слышал такое сокращение имени, когда трахал «своего рыжика». В тот раз ему понравилось, как оно звучит. Теперь — нет. — Тебя надо показать врачу. — В больницу он не собирался везти. С Юреком как-нибудь рассчитается. В ответ — смех, но злорадный. В детстве Дарьеш воображал, что так хохочет злодей из сказки. — Какой заботливый, надо же! А кто говорил, что не готов растить ребёнка, потому что молод?! — Истерика, не иначе. — Ему могло быть девятнадцать лет, понимаешь?! Взрослым совсем мог стать! «Ещё в войну могли остаться только обгоревшие останки. Его могли похоронить по кусочкам. Он мог умереть от голода или насмерть замёрзнуть!» — Дарьеш не стал это озвучивать. От него хотят вспышки гнева? Не бывать такому! — Я потому решился на усыновление, что муж встретил молоденького омегу. Раз-два — и у него появится ребёнок. Я же останусь одиноким! — Марик едва не плакал. Вот оно что: жизнь не заладилась. А ведь малыш, появившийся в его семье, мог не нуждаться. — Хорошо, я тебе жизнь поломал. Это хочешь сказать? — Дарьеш знал: именно это услышит, поэтому сыграл на опережение. — Да. — Так он и думал. И ответ честный. — Я, когда видел тебя в форме, проклинал. Потому что безрезультатные течки надоели до смерти. Только-только появлялась надежда, как наступала новая. Как я желал, чтобы жизнь твоя враз перечеркнулась! Исповедь Дарьешу не нужна. Он никогда не был суеверным, но съязвил: — Легче стало, когда узнал, что поломалась? — Нет. Жалко тебя стало. Он посмотрел на профиль, на по-детски мило вздёрнутый нос. Жалость Дарьешу тем более была ни к чему. Он привёз Марика не в больницу. Притормозил у дома, вывел из машины и, на всякий случай придерживая под руку, повёл в подъезд. Оставил на пороге, чтобы позвать Натраша. Когда тот открыл дверь, прошёл на второй этаж и постучался к Юреку. Тот оказался дома. Удивился, но впустил. Дарьеш терпеливо дожидался на кухне и прислушивался к тихой беседе. Тоскливые вопросы, слишком личные, звучали вроде: — Течка в последний раз когда была? Ответ он не расслышал, увидел стоявшую на полке бутылку, снял и отпил прямо из горлышка. — Пожалуйста, никуда ничего не пишите. Чтобы взять ребёнка, нужно быть здоровым. Мне не отдадут, если вскроется, что бывают обмороки, — громко запричитал Марик. Вот в чём крылась причина нежелания поехать в больницу. Он боялся, что не сможет вырастить даже чужого ребёнка. — Но нужно обследование. Вы же сами говорите, что обмороки начались совсем недавно, — забеспокоился Юрек. — Развод дался тяжело — вот и вся причина, — отозвался Марик. — Может, и так, но исключить другую причину надо. Чтобы вовремя вылечиться. Что, если умрёте, когда у вас будет жить ребёнок?! — Юрек сорвался на крик. Он и гость вскоре появились на кухне. Дарьеш, завидев недобрый взгляд, поставил бутылку на стол и выдал первую глупость, что придумал: — Устал на работе. Надо расслабиться. Будешь? — Ага, после того как ты обслюнявил горлышко? — Юрек брезгливо сморщился. — А ему… — мотнул головой, — это делать крайне нежелательно. — Он протянул руку. — Давай ключи. Отвезу я его домой, потому что ты выпил. — Я могу сам… — залепетал гость. — Не можешь. Не пущу вас, склонного к обморокам, по городу гулять. Юрек спешно засобирался и, отобрав ключи, повёл Марика вниз. Дарьеш покурил на площадке и вошёл в квартиру. Обнял повисшего на шее Карела — крепко-крепко. Хотелось поесть, выпить чая, а после полежать рядом. Но сегодня не его, Ярия Дарьеша, день. Карел отстранился и упёрся кулаками в грудь, затем выдал: — От тебя пахнет чужим омегой. Началось. Унюхал. Неужели Карел из тех, кто устраивает сцены ревности? — Ты хоть не начинай, — сухо попросил Дарьеш, повесил китель на гвоздь и прошёл на кухню, где пахло свежесваренным супом. Он сел за стол и обхватил разболевшуюся голову руками. Он объяснит, почему от него пахнет посторонним, но позже. Сейчас ему нужно посидеть в тишине и подумать. Из головы не шло обвинение в сломанной жизни и признание, что его проклинали.