Мирное небо над головой

Под мирным небом цвели деревья. Вспаханная клумба радовала зеленью. Дарьеш знал: пустое всё, едва бутоны распустятся, как их сорвёт детвора. Сироты не сидели взаперти и носились по двору. Их крики далеко слыхать. Город возрождался. Несколько ребятишек нашли новые дома. К сожалению, появилась и парочка возвращённых, с которыми взрослые наигрались и вернули назад. Небо чистое, ни облачка. В такую погоду настроение должно радовать, но не сегодня. Дарьеш вздохнул. Привыкнуть, что станет отцом, смог с трудом. Не вовремя: Карел не выпускал раздобытые Варко Марьяшем учебники из рук. Лицо осунулось, под синими глазами пролегли не менее синие тени. Он мало бывал на улице, поэтому нездоровье списалось на недосып — допоздна на кухне горел свет — и отсутствие свежего воздуха. «Ладно, он, но ты-то, взрослый бугай!..» — обругал Юрек, который первым заметил неладное. У Дарьеша. Появится. Ребёнок. Странное ощущение. Беременность перечеркнула планы. Ни учиться Карелу, на работу никто не возьмёт. Подъезд убирает Натраш, даже на нехитрую должность не пристроить. Замешательство — худшее зло. Дарьеш подумал об аборте, но сник, вспомнив обвинения в поломанной жизни. Марика он не раз видел в детском доме. Тот выбрал сынишку Самата, с которым носился и терпеливо ждал решения суда над его отцом. — Жаль мне юношу твоего. Нет отца, который набьёт морду, поэтому с ним можно сделать что угодно. Он не уйдёт, потому что крышу над головой вряд ли отыщет. Правда? — Марик тряхнул рыжей шевелюрой, когда это сказал. Не дав ответить, он подхватил ребёнка на руки и ушёл. Дарьеш опустил ладонь с зажатым в ней гаечным ключом. Он помнил своего рыжика другим, добродушным юношей, восхищённо смотревшим на него, а не обозлённой тварью. Неужели злополучный аборт породил столько ненависти? Или Дарьеш идеализировал первого любовника? Как бы то ни было, Марик сироту решился взять, а это дорогого стоило. Один бросил своего, второй решил взять чужого. Если выбирать между Славом и Мариком, то ответ ясен. Люслав не предпринял ни единой попытки поговорить с Карелом, работал, как и раньше. Его сынишка превратился в увесистого пухлощёкого малыша, синеглазого, как Карел. Явно порода у этой семьи такая. «Тебе ничего, а я корчился от ужасной боли», — бросил однажды Марик и спешно отвернулся, затем шмыгнул носом. Заплакал? Корчился от боли. Стал бесплодным. На этом Дарьеш остановился, хотя знал: у многих омег появлялись дети после. Не обрадовался, но свыкся с этой мыслью. Принял своё будущее отцовство спокойнее, чем Карел. Тот заметно растерялся, после заявил, что окончательно превратился в обузу. Дарьеш лукавил, успокаивал, что рад, поглаживал пока ещё плоский живот, но стискивал зубы от осознания бессилия. Он разглядывал в детском доме кроватки, чтобы запомнить, как сколотить. Некуда поставить в крохотной квартирке, но придётся найти место. Иначе его сын будет расти здесь. Дарьеш не думал не гадал, что будет нуждаться в поддержке Слава. Хотя тот уродился трусливой тварью, но смог бы научить Карела обращаться с маленькими детьми. Поэтому решился на нелёгкий разговор и появился в столовой, когда все пообедали. Люслав собирал грязную посуду. Завидев Дарьеша, кивнул, юркнул на кухню и вернулся с полной тарелкой в одной руке и сыном в другой. — Поговорить надо, — буркнул Дарьеш и поднёс ложку ко рту. — Что-то с Карелом? — Слав сел напротив и положил на отполированную до блеска столешницу свободную обветренную руку. Выслушав просьбу, улыбнулся. — Как же я рад, что его мужем станете именно вы. — Улыбка сменилась грустью. — Я — дед. Почти! Отчаяние во взгляде, в которое не верилось. Не пришёл ни разу, только сухо интересовался, как сын. Получив короткое «хорошо», удалялся, прижимая к груди ребёнка, которому отдавал всю любовь. — У тебя есть малый, на котором Карел мог бы поучиться. — «Малый», поняв, что речь о нём, улыбнулся беззубым ртом. — Хорошо. Не поверите, но буду только рад, если привезёте его. — Слав резко поднялся. Дарьеш взглянул на тоненькие лодыжки и сглотнул. Похож Карел на своего папу. Странно, что ни он, ни кто-то другой этого не заметил. Никто не задался вопросом: «Не родня ли?» Слав не удрал. Он принёс второе и компот. Появился уже без ребёнка. — Давай-ка ты к нам, — пригласил Дарьеш и стиснул зубы. Люслав — нежеланный гость, которого он готов вытерпеть ради Карела. — Не знаю, чует родную кровь или просто сильно привязался, но он скучает, сильно скучает по тебе. Вздох в ответ. Слав посмотрел в сторону, поправил колпак и выдал: — Муж… — он повернул голову, уставился на столешницу, — знает, во сколько заканчиваю работать. Очень болезненно воспринимает отлучки. — Посмотрел прямо в глаза. — В тот вечер, когда у Карела началась первая течка, я остался. Видели бы вы, что с ним было. «С мужем или с Карелом?» — задался вопросом Дарьеш и сам ответил. С мужем, разумеется. На сына горе-папаше наплевать. Тот переживал, судя по надломленному голосу, но за то, что получил словесный нагоняй или кулаком по конопатой морде. Слава жалко не было, хотя первоначальный гнев давно прошёл. Дарьеш хотя и осуждал его, но привык, притёрся. И молчал, потому что не желал раздавить Карела правдой, которую тот не пожелал узнать. Даже ненависти не испытывал, но ровно то, что должен: равнодушие, холодное и болезненное для других. — То есть ты отказываешься, — решил расставить он точки над i. Люслав посмотрел ясными, как сегодняшнее небо, глазами в лицо Дарьеша и неожиданно улыбнулся. — Нет. Хорошо, я поеду, — ответил тихо-тихо. Его слова с трудом удалось разобрать. Решился-таки. Устыдился? Дарьеш этого не мог сказать. Ненависти к Люславу он не испытывал. Под мирным небом, отвоёванным ценой многих жизней и его, Ярия Дарьеша, здоровья, этому чувству не должно остаться места. Неприязнь? Брезгливость? Да, были, но не открытая злоба, подобная той, что шла от Марика. Если бы не обвинения в бесплодии, Дарьеш отвёл бы Карела на аборт. Тот согласился бы, потому что выбор небольшой. Потому что некуда деться. Но Дарьеш не смог так поступить, хотя и не представлял, каково это — быть отцом. Привык к холостяцкой жизни и не хотел ничего менять. И не думал, что вообще что-то изменится. Но лишний раз уверился, что нельзя подшучивать над судьбой, строить планы. Та любила их ломать, ой как любила. Дарьеш понял это во время войны, когда частенько бой шёл «не так», но не задумался, что и в мирное время она не любит издёвок. Дарьеш обидел её — уж слишком крут поворот. Сначала Карел свалился на его голову. Едва он успел к нему привыкнуть, появилось Чудовище. Когда он к коту привязался, выяснилось, что родится ребёнок. После обеда он вернулся к делам и занялся расшатанными перилами, по которым любили съезжать вниз дети. Он работал на совесть, чтобы не случилось беды: ребёнок не напоролся на торчавший гвоздь. Работал он до самого вечера, пока Слав, как всегда, со щекастым мальцом на руках, не позвал на ужин. Дарьеш отказываться не стал, хотя тушеную капусту не любил, но набил желудок. После покурил. Ожидание затянулось. Слав долго мыл посуду. Солнце скрылось за домами, когда он, одетый в короткие тёмно-синие зауженные брючки и бежевый плащ, не появился на пороге. Волосы прилизаны и собраны в хвост. На руках — вездесущий улыбака-сын в вязаном голубом костюмчике. Через плечо — большая сумка из брезента, наверное, с пелёнками, сосками и прочим детским хламом. Дарьеш повёл Слава к машине. По дороге спросил: — Почему коляску не купишь? Ответ не получил, в синих глазах мелькнуло отчаяние. Лицо побледнело, отчего явственно проступили веснушки. Малыш в чепчике с оранжевыми горошинами раззявил беззубый рот и зашёлся в плаче. Очевидно, почувствовал папин страх и перепугался сам. — На неё деньги нужны, а я пока не могу себе позволить, — вот и весь ответ. — Сколько у тебя детей? — Дарьеш отворил дверцу. — Только Димек, — вот как звали ребёнка, — не считая Карела. Замешательство не осталось не замеченным. Последняя фраза уверила, что Славу старший сын не нужен. Дарьеш усадил его с мальцом на заднее сидение, сел за руль сам и спросил: — А муж что? Безрукий, что заработать не может? Слав не ответил, что немало порадовало: оправдания слушать тошно. Дарьешу ответ не нужен был, и так стало ясно, что муженёк — бездельник. Худо-бедно им с Карелом хватало пенсии и небольшого заработка. Мирное небо над головой появилось — будет и коляска. Придётся сильно урезать расходы, но ничего невозможного нет. На скамье у подъезда сидела пара стариков. Они будто проснулись после зимнего сна, когда потеплело, вытаращились на Люслава и зашушукались. Как пить дать строили догадки, кем тот приходился Дарьешу. Сойдутся на версии: любовник подарил ребёнка, пожалеют Карела и приправят ехидным: «Я же говорил!» На лестнице Слава пришлось поторопить. Тот оглядел подъезд. — Что? — раздражённо спросил Дарьеш. В полумраке было трудно рассмотреть выражение лица. Чувствовался пристальный взгляд, буравивший, пронизывавший, будто рентгеновские лучи, насквозь. — Ничего. Порадовался, что ему достался человек, который не бросит его с ребёнком. — Гадать не надо: Люслав обижен на первого любовника. Невольно сравнил и оказался прав: Дарьеш не оставит Карела, только если тот сам не захочет уйти. Но и то сомнительно, тот не уйдёт. Не с сыном, во всяком случае. — Идём. — Услышать разговор мог кто угодно. Карел, открывший дверь, сначала замер, потом искренне широко улыбнулся. Обычно хмурому, ему стало радостно. Он отпустил Чудовище и подскочил к Славу. — Ой, какой хорошенький! — завопил и отобрал ребёнка. Тот, попав в чужие руки, захныкал, широко раззявив беззубый ротик. Дарьеш не увидел ничего умилительного в малыше, как и во всех остальных детях, чужих ему. Сироты любили поприставать, совали головы едва ли не под молоток и дёргали за штаны. Раздражали. Времени пройдёт немного — и в этой квартире появится голосистый младенец. Сын Самата не давал спать ночью. Что говорить о своём? Слав снял плащ, поискал, куда бы пристроить. Увидев гвоздь, повесил и вопросительно посмотрел на хозяина. — Проходи! — Дарьеш указал в сторону кухни. — Не роскошный особняк, как видишь. — У меня не богаче, — последовал ответ. Слав направился в указанную сторону. За ним хвостиком поплёлся Карел. — Альфочка! Он такой милый! — выпалил он на ходу. Дарьеш сбросил обувь, упёрся лбом в стену и зажмурился. Гадко ему было от осознания, что Карел восхищался, сам того не зная, братишкой. Он попытался сосчитать, сколько времени хранил чужую тайну, но не вспомнил. Карел не захотел знать о человеке, благодаря кому появился на свет. Слав не захотел признать сына, что бы ни говорил и как бы ни оправдывался. Дарьешу надоело носить это в себе. Не резервуар он для чужих секретов, но живой человек. — Купорос нужен, — донеслось из кухни. Началось. Слав едва переступил порог, но уже раскомандовался. — У меня остался. У нас тоже плесень на стенах… была. Что ответил Карел, Дарьеш не расслышал, потому что ушёл покурить. Вернувшись, застал Слава за кормлением сынишки и деликатно вышел из кухни. Краем глаза он приметил, как Карел возился с примусом. Он почувствовал себя лишним в своей квартире. Знал почему: целая семья воссоединилась. Запахи и Карела, и Слава, и крохи Димека смешались во что-то приятное, тёплое. Похоже пахло, когда собиралась все Дарьеши разом. Аромат запомнился именно тогда, когда близнецы ещё распирали огромное, не позволявшее быстро ходить папино пузо. Вот она, семья. Дарьеш деликатно удалился. Усевшись на кровать, задумался. Шумно, слишком шумно стало. Двое переговаривались, третий покрикивал, гулил, порой хныкал. О тишине и покое в этой квартире осталось мечтать. Утешало, что это ненадолго. Но ведь пройдёт немного времени, как вопли станут постоянными. Дарьеш таращился в стену и думал. Услыхав шорох, повернулся. Не видать ему покоя. Слав с ребёнком на руках потоптался в дверном проёме, затем выдал: — Прошу прощения, но мне нужно переодеть его. — Пахло неприятно. Малец обделался, не иначе. — Карел, идём, научу менять подгузник! — позвал и, повернувшись к Дарьешу, выдал: — Пожалуйста, присмотрите за чайником. Зря притащил Слава, дурак! Карел — не первый омега. Им положено давать потомство. В крови это у них, иначе вымерли бы все. С кровью впитаны и знания, как присматривать за детьми. Животных никто не учит, но они взращивают зверят. Карел споро явился на зов, а Дарьеш ушёл — не за чайником приглядывать, но курить. «Ещё не поздно сделать аборт!» — задумался он. Карел сможет выучиться, получить профессию, потом только детей… Которых впоследствии могло не быть. Вместо них — упрёк: «Ты мне всю жизнь сломал!» Накурившись, Дарьеш выбросил окурок в жестянку и вернулся. — Проклятье, чайник! — раздался с кухни укор Слава. — Пожар же мог случиться. Мы-то с дитём!.. Раскомандовался в чужом доме, наглец. Дарьеш, этого вынести не смог. Шаг-второй… Он, поймав перепуганный взгляд синих глаз, выдал: — Посмел сделать мне замечание в моей же квартире?! Ты, который ребёнка из жизни вышвырнул! И до сих пор его не признал! Слав выронил чайник, ойкнув, отскочил, когда брызги кипятка попали на ноги. Одежда уберегла от ожога, он потрепал брюки и стряхнул воду. — Что?.. — раздалось позади. Карел явился. Тем лучше, исчезнет гадкое чувство, что Дарьеш носил чужую тайну. Мерзкое оно, словно внутри огромное насекомое отложило яйца. Чем дальше, тем хуже. Раньше появлялась гадливость, словно личинки уже вылупились и копошились, потом она замерла, будто окуклилась. Личинки превратились во взрослых насекомых и покинули тело хозяина, на котором паразитировали. «Тоже мне, биолог!» — обругал себя Дарьеш. Слава трясло. Его руки, будто у пропойцы с похмелья, дрожали. Он не смотрел в пол. Сыну в глаза не смог посмотреть. Русые с рыжинкой волосы выбились из хвоста и растрепались. Добить надо насекомое, чтобы не откладывало яйца. — Давай, расскажи ему… — кивок в сторону стоявшего с малышом на руках Карела, — про ребёнка, которого ты сделал сиротой. Слав, как ни в чём не бывало, отправился в ванную за тряпкой. Успел разузнать, где что находится. Карел пошатнулся и побледнел. Дарьеш отобрал у него малыша, чтобы не случилось беды. Тот, будто ничего не случилось, гулил и улыбался во весь рот. — Что ты говоришь, Слав не мог… — наивный юноша верил в чистоту души «доброго» раздатчика, — так поступить. Он Димека очень любит. И к нам всем с душой. Карел опёрся на стену, сполз по ней и уселся прямо на пол, взял подошедшее откормленное Чудовище на руки и прижал к груди. Надетая на нём клетчатая рубашка Дарьеша, непомерно большая, задралась, оголила поясницу. — Застудишься. Вставай! — приказал Дарьеш. Ещё и ступни босые. Ногти, как всегда, коротко срезаны. И лодыжки голые. Красивое зрелище, но не до него теперь. Карел не послушался и уставился пустым, будто у мертвеца, взглядом в окно. Только ладонью погладил кошачью голову. На пальцах остались шерстинки. Чудовище линяло, по всей квартире, на покрывале больше всего, оставалась шерсть. Дарьеш отпихивал, чтобы оно не тёрлось о ноги, а вот свои штаны Карелу приходилось часто чистить, потому что слишком много позволял коту. Благо тот не метил, потому что не мог. С одной стороны, хорошо, от желания размножаться вопить не станет, с другой, исчезла надежда, что сбежит с концами. Карел ожил, когда Слав вернулся и вытер лужу. — Не до чая теперь, — сухо заявил тот и выжал тряпку в ведро, затем убрал остатки воды. В конце концов перекрыл вентиль, чтобы не расходовался керосин. Сделав всё это, подошёл к Карелу. — Вставай, застудишься. — Тот не послушался. Тогда он выдал тайну: — Это правда. Когда я был в твоём возрасте, понёс ребёнка. Малыш на руках Дарьеша заворочался. Тот крепко держал его, тёплого, пахнувшего ещё пока молоком, но уже с явно выраженными альфьими нотками. Упустить он, привыкший к оружию, ребёнка не боялся. Привыкнуть надо, потому что не так много времени пройдёт, и он будет носиться со своим. Карел поднялся, ко всеобщему облегчению, и прошёл к окну вместе с вездесущим котом на руках. Привычку от Дарьеша перенял — таращиться на унылый пейзаж с неровной дорогой и серым домом напротив. — И? — уточнил. Надеялся на то, что горе-папаша забрал отказника? Вздох в ответ. Слав — явно чтобы избежать ответа — унёс ведро, затем вернулся. Дарьеш ждал неясно чего: имени, наверное. Но не услышал его. Оно и не понадобилось. — Остальное ты знаешь, — последовал ответ, — потому что мой ребёнок — ты. Повисла тишина. Димек и тот прислушался и замер. Всхлип и громкое: — Мя-ау! И топот мягких лапок, когда упущенное Карелом Чудовище сигануло из кухни. Дарьеш не знал, каково Славу, но ему самому стало легче. Одно дело — носить в себе свою тайну, иное — чужую. Выдал, хотя не хотел, потому что обозлился. Только Карелу нелегко от признания. Тот ни слова не сказал, замер, будто окаменел, смотрел в окно, словно оно могло успокоить. Замер и Слав. Он опустил голову и уставился на собственные ступни, затем забрал сына и тихо произнёс: — Пойду, потому что не нужен вам. Он удалился, зашуршал плащом. Дарьеш заметался: с одной стороны, отпускать папашу с ребёнком на ночь глядя (Слав жил далеко) не позволяла совесть. Но ещё больше не позволяла бросить Карела. Тот даже не пошевелился. Провожать хотя и званого, но всё же нежеланного гостя никто не собирался. — Это не та правда, что я хотел услышать, — шепнул Карел и положил голову на плечо, когда Дарьеш приобнял его. — Ложь, сладкая, приятная ушам, она как мёд. Правда — как таблетка — горькая, зато лекарство, — успокоил тот, как смог. Не получилось. Карел напрягся, вывернулся из объятий и отошёл к столу, упёрся руками в столешницу и уставился в стену. Он стал куда более чувствительным, чем был. Юноша, молодой, не заматеревший, принимал всё близко к сердцу, ещё и состояние привело к тому, что расстраивался едва ли не на любое замечание. Юрек говорил, что так бывает у тех, кто ждал ребёнка, и посоветовал набраться терпения. Дарьеш набирался. Стискивал зубы, сжимал руки в кулаки, но не повышал голос. Поэтому он просто пошёл за Карелом. Тот улёгся на кровать, поджал ноги и обхватил их руками, уставился в стену. Вздрогнул, когда Дарьеш устроился рядом и обнял. — С ума сойти. Димек — мой братик. — Ни слова про самого Слава. Зря Дарьеш улёгся, потому что омежий запах хотя и несколько изменился, стал резче, что ли, но по-прежнему пробуждал желание. Хотелось содрать штаны с упругого задка и войти в тугую горячую плоть. Слишком давно Дарьеш не прикасался к нему — целую вечность, наверное. Карел — здоровый юноша. От головокружения и сонливости спасли частые прогулки. В целом он чувствовал себя хорошо. Юрек говорил: можно, но плавно и неглубоко толкаться. — Может... Я слышал, можно избавиться, — неуверенно произнёс Карел. — Потому что не знаю, что буду делать, если останусь один с ним на руках. Как Слав… — запинка на имени, — меня, сдам в детский дом. И вообще: понятия не имею, как ухаживать за детьми. Дарьеш напрягся. Карел согласен на аборт. Испытать бы облегчение, но оно не наступило. В ушах с новой силой зазвучали упрёки. — Помнишь свою первую сцену ревности? — Дарьеш вздохнул. По счастью, та ссора была единственной. Правду он сказал только частично. — Я не всё рассказал: у Марика был аборт от меня. Теперь он обивает порог детского дома и… Обижен он, сильно обижен. — Карел перекатился на спину и посмотрел в лицо покрасневшими — плакал всё же — глазами. — Мы все решили, что так будет лучше, но последствия вылезли гораздо позже. Если хочешь, попрошу Юрека помочь, ты отучишься, встанешь на ноги, но… — вздох, — не хочу услышать обвинения спустя годы. Разболтался, будто заботливый отец, отчаянно желавший этого ребёнка. Приятно — почувствовать голову на своём плече, щекотку волос на шее, увидеть улыбку. Просто полежать рядом приятно и ни о чём не думать. Если бы Чудовище не вздумало вспрыгнуть и улечься у изголовья, то и вовсе было бы замечательно. Мр-мр-мр! — урчание, приятное, успокаивающее, убаюкало Дарьеша. Если бы Карелу не вздумалось перелезть, то он бы проспал всю ночь, глядел, с какой нежностью родивший прямо на голой земле омега прижимает к груди завёрнутого в его китель ребёнка и молит, чтобы солдаты подарили его сыну мирное небо. «Остального не надо. Остальное приложится!» — добавлял. — Ладно, идём пить чай! — Дарьеш поднялся, сунул ноги в тапки и отправился на кухню. Хотелось покурить, но он передумал: Юрек не позволял это делать при Кареле. Поэтому он зажёг примус и, наказав присматривать за чайником, удалился на площадку. С папиросой лучше думалось — о жизни, обо всём. Слав ретировался, едва назрела буря. Завтра он, как ни в чём не бывало, появится в детском доме. И ведь не ударить, потому что ребятёнок на руках. Хоть бы и был одиноким, Дарьеш не бил тех, кто слабее. Оставшийся вечер Карел был задумчивым. Он молча глотал горячий чай, даже без сахара, и таращился в окно, порой сгибался, чтобы почесать Чудовище за ухом. — Ты ел? — осенило Дарьеша. Он сыт, потому что поужинал в столовой. Когда Карел покачал головой, воскликнул: — Сдурел?! Не хватало, чтобы ты голодал! — Не хочется. — Не хотелось думать, что будет потом. Карел забывал поесть уже сейчас. Потом забудет, и молоко пропадёт. После не вспомнит, что нужно покормить ребёнка. Нелёгкие времена грядут, ой нелёгкие! — Не хочется ему! — Дарьеш поднялся, снял исцарапанную старую кастрюлю с полки и набрал воды. Благо посуда не жирная, как раньше. Карел не ленился вскипятить воду, да и горчичный порошок появился в магазине. И макароны в кои-то веки завезли. Дарьеш закупился ими основательно. И тушёнка осталась, благо продавец поверил, что в семье появится ещё один член, поэтому продал не три, а четыре банки. Трудно, ой как трудно! За Карелом глаз да глаз нужен. То ли ещё будет? Разрываться придётся. — Не хочет он, — поддразнил Дарьеш, глядя, с каким аппетитом тот уплетал макароны. Себе он взял немного. Даже Чудовище получило мясо. Урча, кот ел. Дарьеш принёс бутылку молока, плеснул в его миску, остальное вылил в чашку и подвинул к Карелу. Тот кружку взял, но не сделал ни глотка, только погладил ручку, отставил и поднялся. Подойдя к Дарьешу, выдал: — Из головы не идёт: он, родной по крови, выбросил меня, а ты, чужой, заботишься. Почему так? Дарьеш обнял Карела за талию, пока ещё тонкую, позволявшую сомкнуть руки за спиной. Притянул к себе и уткнулся лицом в живот. Пуговица больно впечаталась в лоб, но он не обратил на неё внимания. «Потому что ты навязался на мою голову!» — Дарьеш не озвучил мысли. Привыкнув к одиночеству, он раздражался поначалу, потому что Карел занимал туалет не вовремя, иногда ворочался во сне и будил. Зато тепло было спать рядом. И худо-бедно приготовленный, но ужин всегда ждал. И пуговицы пришиты. И окна они отмывали вместе от намертво присохших газет. Дома Дарьеша теперь ждали, хотя хотелось побыть порой одному, но ощущение, что кому-то нужен, волшебное. — Потому что сволочность от кровных уз не зависит, — уклончиво ответил он и зажмурился, когда Карел его, будто ребёнка, погладил по коротко стриженной голове. Дарьеш давно вырос, что и решил доказать: он усадил Карела к себе на колени, отчего тот ойкнул, затем поцеловал, запустил руку под рубашку, погладил живот, грудь, легонько потеребил сосок, немного припухший. Бесспорный хороший момент в том, что больше не одинок: гораздо реже приходилось помогать себе рукой, чтобы получить разрядку. Редкие любовники не утоляли желание, напротив, распаляли. Карел оказался на диво отзывчивым на ласки. Он уверенно — научился-таки — ответил на поцелуй. Немного растерялся, когда Дарьеш, подхватив его под колени, поднял и уложил на стол, не воспротивился, когда закинул ноги себе на плечи и начал выцеловывать голые лодыжки — одну, потом другую, одновременно лаская пальцами тыл стопы. И даже приподнял зад, когда, расстегнув одну за другой пуговицы, Дарьеш содрал клетчатые брюки вместе с трусами. Раз можно, значит, можно. Придётся стиснуть зубы и побороть желание засадить по самые яйца. Одной рукой Дарьеш ласкал лодыжку, второй — член Карела. Добившись отклика, оставил ноги в покое и пальцами обвёл вход, неспешно вошёл одним, потом вторым. Карел как был, так и остался узким, только края входа стали более податливыми: до того как узнал о беременности, Дарьеш не отказывал себе в удовольствии его трахнуть. В любом случае свадьбе быть, разом больше, разом меньше — разницы никакой. Растянув Карела, Дарьеш спустил штаны, неспешно вошёл в него и замер, сам не зная, чего ожидать. Ничего особенного. Карел каким был, таким и остался. Пока трудно его вообразить с раздутым животом, поэтому хотелось поймать миг и смотреть, восхищаться тоненьким телом, возбуждённым крохотным членом и капелькой прозрачной смазки, выступившей на головке. Надо было раздеться догола, но так, наспех, не менее прекрасно. Дарьеш сминал плотную, в катышках ткань клетчатых штанов — делал то, что не мог сотворить с кожей. И раз за разом толкался, вопреки предписаниям Юрека: не резко, но глубоко — до самих яиц, медленно. Рукой ласкал член Карела. Хотелось, ощутить, как его плоть пульсирует, обжимает конец. Долго ждать не пришлось. Карел не меньше истосковался по утехам, чем Дарьеш. Он застонал, выгнулся и закусил нижнюю губу. Не стеснялся громко вскрикивать только в течку, вне её сдерживался. Пришлось его придержать за ягодицы, чтобы, чего доброго, не свалился со стола. Карел расслабился, по его стволу стёк эякулят, отчего тёмные волосы в паху слиплись. Дарьеш упивался омежьим запахом, немного изменившимся из-за беременности. Он чётко почувствовал резковатые нотки, которых не было раньше. Карел расслабился, теперь член свободно входил в него. Дарьеш несколько раз толкнулся, сдерживая себя, входя не полностью. Экстаз смазался, но всё же получился мощным. Застоявшееся семя выплеснулось. Теперь можно внутрь, всё уже случилось. Поздно думать о последствиях, осталось принять их и научиться с ними жить, как принял Дарьеш и Карела, и даже Чудовище. Но на недостатки занятия любовью на столе не смог не обратить внимания: ноги подкашивались, в висках стучало после экстаза, а тут ещё и Карелу нужно помочь слезть — и это всё тогда, когда хотелось расслабленно полежать. Карел встал на ноги, застегнул штаны и обтянул рубашку. Дарьеш крепко обнял его и шепнул: — Ну как тебя, такого славного и страстного, выбросить? — Он поцеловал взмокший висок и, обнял своего истинного и повёл прочь из кухни. Тот остановился, когда донёсся звук топота мягких лапок, и обернулся. После хрюкнул от смеха: — Смотри, что он делает! Дарьеш повернул голову и вздохнул. Наглое полосатое Чудовище забралось на стол — туда, где они с Карелом только что предавались утехам — и лакало из кружки не выпитое молоко. — Ну я задам… — Дарьеш знал: не задаст, не выгонит кота, стерпит линьку и пальцем не тронет. Потому что успел привязаться не только к Карелу, но и к проказам усатого проходимца.