Дорогой Эван Хансен: Роман

Не-а. Не удивительный. Первая часть дня прошла нормально, в смысле, не произошло ничего ужасного. Как и следующие несколько уроков. Я с успехом сдержанно и даже позитивно исправил всех «Марков» на «Эванов». Но потом пришло время обедать. Я никогда не любил обед. Он недостаточно структурированный. Все могут свободно пойти, куда хотят, и они никогда и близко не подходят ко мне. Обычно я сажусь за забытый всеми столик в углу с рандомными людьми и буквально заставляю себя съесть сэндвич с желе и арахисовым маслом. И так на протяжении уже десяти лет. (За обедом я могу контролировать только свою еду.) Но когда я сажусь в угол, я будто прячусь, а я пообещал себе не прятаться. Не сегодня. Я замечаю Джареда с подносом возле линии раздач. Обычно он сидит сам и пишет коды в ноутбуке. Я жду, пока он рассчитается. Он невероятно рад меня видеть. — Опять ты? Мой инстинкт подсказывает мне, что лучше дать ему уйти, но я впервые посылаю инстинкты к черту. — Я подумал, может, сегодня я могу посидеть с тобой? Джаред выглядит так, будто его сейчас вырвет. Но прежде, чем он может официально послать меня, его закрывает темный силуэт. Между нами проходит таинственное существо, больше известное как Коннор Мёрфи. Коннор идет, низко опустив голову, и разрывает наш диалог, совсем не обращая внимания на окружающих. Я и Джаред смотрим, как он уходит. — Крутая прическа, — бормочет Джаред. — В самый раз для стрельбы в школе. Я сгибаюсь от смеха. Коннор останавливается. Тяжелые ботинки перестают стучать о пол. Его глаза — я едва вижу их сквозь лохматые волосы — похожи на два холодных голубых луча смерти. Он точно услышал Джареда. Похоже, он не такой потерянный, каким кажется. Коннор не двигается и не говорит, просто смотрит. Все в этом парнишке заставляет меня нервно вздрагивать. Отморозок. Наверное, поэтому он носит столько одежды, хотя фактически на дворе все еще лето. Может, Джаред и наглый, но не тупой. — Я шучу, — говорит он Коннору. — Это была шутка. — Да нет, смешно, — говорит Коннор. — Я смеюсь. Что, не видно? Уверенность Джареда испаряется. — Я что, смеюсь недостаточно сильно для тебя? — настаивает Коннор. Джаред испускает нервный смешок, из-за чего я тоже начинаю нервно смеяться. Я ничего не могу с собой поделать. — Какой же ты фрик, — бросает Джаред Коннору и быстро уходит. Мне стоило бы последовать за ним, но мои ноги не слушаются. Коннор подходит ко мне. — Какого хрена ты смеешься? Я не знаю. Я совершаю глупые поступки, когда нервничаю, а значит, я совершаю глупые поступки всегда. — Хватит ржать надо мной, — говорит Коннор. — Я не ржу, — говорю я, и это правда. Я уже не смеюсь. Я просто стою как столб. — Думаешь, я фрик? — Нет. Я не… — Я не фрик. — Я же… — Сам фрик. Взрыв. Я на полу. Коннор стоит надо мной. Не настоящий взрыв. Это обе руки Коннора, тяжелые из-за множества черных браслетов, ударили меня в грудь и повалили на пол. Прежде чем он успевает убежать, я замечаю, что он потрясен не меньше меня. Я сажусь и поднимаю руки с пола. Пыль со всех кроссовок прилипает к моим влажным ладоням. Люди проходят мимо, обходят меня, некоторые бросают в мою сторону бесполезные комментарии, но это уже не важно. Я не в состоянии их слышать. Не в состоянии двигаться. Я просто не хочу. Зачем? Это как когда я упал с дерева в парке Эллисона. Я просто лежал на месте. Мне стоило остаться под тем деревом навсегда, как сегодня мне стоило остаться дома. Что не так, если я прячусь? По крайней мере, так безопаснее. Почему я продолжаю издеваться над собой? — Ты в порядке? Я поднимаю голову. Шок. Двойной шок. Первый шок от того, что это вторая за сегодня девушка, заговорившая со мной. Второй шок, потому что это Зои Мёрфи. Да, моя единственная. — Все хорошо, — говорю я. — Прости за моего брата, — говорит она. — Он псих. — Ага. Нет. Мы просто дурачились. Она кивает, точь-в-точь как моя мама, когда имеет дело с бредящим пациентом (то есть, со мной). — Так, — говорит Зои, — тебе удобно на полу, или как? Ах да, я же на полу. Почему я все еще на полу? Я встаю и вытираю руки о штаны. — Эван, да? — Эван? — Тебя же так зовут? — Оу. Да. Эван. Я Эван. Прости. — За что? — спрашивает Зои. — Ну, ты сказала «Эван», а я повторил. Так раздражает, когда люди так делают. — Оу, — она протягивает руку. — Что ж, я Зои. Я машу ей рукой, вместо того, чтобы пожать ей руку, потому что на мою потную ладонь налипла пыль, и тут же жалею. Это сделало знакомство еще более неловким, чем оно было. — Да нет, я знаю. — Ты знаешь? — говорит Зои. — Нет, я имею ввиду, что знаю тебя. Я знаю, кто ты. Я видел, как ты играешь на гитаре в джаз-бэнде. Мне нравится джаз-бэнд. Я люблю джаз. Не весь джаз. Но точно тот, который играет джаз-бэнд. Это так странно. Прости. — Ты много извиняешься. — Прости. Черт. Она хихикает. Я не знаю, почему я нервничаю, хотя я нервничаю всегда. Разве что потому, что меня только что толкнул на пол отморозок, который, так уж получилось, кровный родственник Зои. Но почему я волнуюсь именно перед Зои? Не то, чтобы она была популярной шикарной во всех смыслах девушкой. Просто она нормальная. Нормальная не в смысле скучная, а в смысле реальная. Наверное, это потому, что я так долго ждал возможности заговорить с ней. Еще с тех пор, как впервые увидел её на сцене. Я знал, что она на год младше меня. Я много раз видел её в школе. Но по-настоящему я увидел её только на концерте. Если бы вы спросили кого-то из зрителей, — а нас было немного — что они думают о гитаристке, они бы спросили, о ком вы. Самыми яркими всегда были трубачи, потом чересчур хвастливый басист, а за ним ударник-все-смотрите-на-меня. Зои, между тем, была в стороне. У неё даже не было чего-то вроде соло. Она не выделялась открытостью. Наверное, я почувствовал связь с ней именно потому, что она была на заднем плане. Для меня на сцене больше никого не было, и софиты светили только на неё. Я не могу объяснить, почему так получилось, но так и было. С тех пор я много раз видел, как она выступает. Я изучал её. Я знаю, что её гитара светло-голубая. На её ремне молнии, а все подвороты джинс изрисованы звездами. Когда она играет, то топает правой ногой и крепко закрывает глаза, а на её губах появляется полуулыбка. — У меня что-то на носу? — спрашивает Зои. — Нет. А что? — Ты так смотришь на меня. — Ой. Прости. Я опять извинился. Зои кивает. — Мой обед остывает. Что-то подсказывает мне, что ей приходится исправлять ошибки брата уже тысячный раз. Теперь, когда она убедилась, что со мной все в порядке, она может идти дальше по своим делам. Но я не хочу стать для неё просто очередной ошибкой. — Постой, — говорю я. Она оборачивается. — Что? Откройся, Эван. Скажи что-то. Что угодно. Скажи ей, что ты любишь Майлза Дейвиса или Джанго Рейнхардта, одних из известнейших джазмэнов. Спроси, нравятся ли они ей тоже. Расскажи, как недавно смотрел документалку про электронную танцевальную музыку и потом пытался сделать что-то свое, но песня, конечно же, получилась отвратительной, потому что у тебя нет таланта. Дай что-то, за что можно ухватиться, частичку себя, которую она унесет с собой. Попроси её подписать твой гипс. Не скромничай. Не будь как мэх. Не делай то, что ты собираешься делать, ты и так знаешь. Я опускаю взгляд в пол. — Ничего. Еще секунду она сомневается, но потом отворачивается и уходит. Кажется, пальцы внутри её ботинок только что сказали мне «пока». Я смотрю, как она шаг за шагом уходит от меня.

* * *

Когда я стою в компьютерном классе, мама присылает мне просьбу позвонить. Я благодарен тому, что она прервала меня. К этому моменту я пропялился в пустой экран уже двадцать минут. Я пытаюсь закончить письмо доктору Шерману. Когда в апреле я только начал ходить к нему, я писал письма каждое утро перед школой. Это стало частью ежедневной рутины. Я показывал ему письма каждую неделю, и хотя я не всегда верил в то, что писал, видеть пачку бумаги в его руках было для меня чем-то вроде достижения. Это был я, прямо на бумаге. Моя работа. Мои письмена. Но спустя какое-то время доктор Шерман перестал просить меня писать письма, а вскоре после этого я бросил их писать. Все равно было непохоже, что они работали. На самом деле, они не меняли мой взгляд на жизнь. Летом появилась новая рутина, и письма просто перестали быть её частью. Доктор Шерман чувствовал, что я не выполняю его задание. Теперь он хочет, чтобы я снова начал писать письма, и если я не допишу это, мне придется идти к нему ни с чем. Я уже проходил через это и появлялся на встречу с ним без письма, которое он ожидал. Однажды я явился с пустыми руками — забыл письмо дома — и я никогда не забуду, как он на меня посмотрел. Он пытался выглядеть безразлично, но меня не обманешь. После стольких лет я мастерски различаю даже малейший намек на разочарование, и он всегда невыносим. Мне нужно показать что-то доктору Шерману, и пока я написал только «Дорогой Эван Хансен». Я вытер все, что писал сегодня утром. Весь этот бред про настоящего себя. Я написал его просто потому, что он красиво звучит. Конечно, он красиво звучит. Фантазии всегда звучат красиво до тех пор, пока не придет реальность и не толкнет тебя на землю. Пока она не обездвижит твой язык и не спрячет правильные слова в твоей голове. Пока она не оставит тебя одного за обедом. Хотя сегодня все же был светлый момент. Зои Мёрфи не только заговорила со мной, она еще и знала, кто я. Она. Знала. Мое. Имя. Мой мозг не может осознать это, будто это черная дыра или стереограмма. И как бы я ни радовался этому мимолетному контакту, я боюсь, что упустил момент, а другого может и не быть. Я звоню маме. Я готов сбросить уже после нескольких гудков, но она отвечает. — Привет, дорогой, — говорит она. — Слушай, я знаю, что должна была подвезти тебя на прием, но я застряла в больнице. Эрика простудилась, а я сегодня единственный помощник медсестры, так что я вызвалась выйти вместо неё на смену. Они объявили о еще одном сокращении, так что все, что я могу сделать, это быть частью команды по максимуму, понимаешь? Конечно, я понимаю. Она всегда часть команды. Проблема в том, что она должна быть частью моей команды. Моя мама больше похожа на тренера, который толкает впечатляющие речи перед игрой, но когда раздается свист и пора выходить на поле, его никогда нет рядом. — Все в порядке, — говорю. — Я доеду на автобусе. — Отлично. Это отлично. Может, я пропущу прием у доктора Шермана. Все равно это же не я попросил о нем. Я уже закончил с жизнью одним днем. — После работы я сразу бегу на занятия и буду поздно, так что, пожалуйста, найди что-нибудь поесть. В морозилке есть клецки. — Может быть. — Ты уже закончил письмо? Доктор Шерман хочет его увидеть. Все. Они точно все обсудили. — Ага, нет, я уже закончил. Я сейчас распечатаю его в компьютерном классе. — Надеюсь, у тебя сегодня был хороший день. — Ага. Конечно. Правда, отличный, — осталось всего две части. — Отлично. Просто отлично. Надеюсь, это и правда будет шикарный год. Кажется, он пригодился бы нам двоим, а? Правильный ответ «да», но я едва успеваю об этом подумать, не то, что сказать. — Черт, дорогой. Мне нужно бежать. Пока. Я люблю тебя. Её голос исчезает. Я остаюсь один на один с настолько сильным одиночеством, что, кажется, оно сейчас польется через глаза. У меня никого нет. К несчастью, это не фантазия. Это полностью естественная, 100% натуральная, необработанная реальность. Есть доктор Шерман, но он берет оплату за час. Есть отец, но если бы ему правда было не наплевать, он бы не уехал на другой конец страны. Есть мама, но не сегодня, не вчера и не позавчера. Серьезно, кто правда рядом, когда это считается? Передо мной на экране компьютера мое имя: Эван. Хансен. Я. Вот все, что у меня есть. Я кладу пальцы на клавиатуру. Больше никакой лжи. Дорогой Эван Хансен, Оказывается, сегодняшний день все же не был удивительным. И не будет удивительной недели или удивительного года. Потому что с чего бы это? Ох, я знаю, из-за Зои. И всех моих надежд на Зои. Которую я даже не знаю, и которая не знает меня. Но если бы я знал. Если бы я мог поговорить с ней, на самом деле поговорить, может… может, ничего бы и не изменилось. Если бы только все было по-другому. Если бы я был частью чего-то. Если бы все, что я говорил, имело какое-то значение. Я имею ввиду, признай это: кто-то вообще заметит, если завтра я просто исчезну? С уважением, твой лучший и самый дорогой друг, Я Я даже не перечитываю его. Я жму «печать» и вскакиваю со стула, чувствуя внезапный прилив энергии. Пока я писал, что-то произошло. Чудесная идея, говорить все, что чувствуешь, совсем не задумываясь. Я имею ввиду, что сейчас я задумываюсь, но пока я писал и отправлял печататься письмо не было ни тени сомнения, только поток эмоций. Хотя абсолютно ясно, что это письмо сейчас же должно быть разорвано и выброшено в мусор. Я не могу показать его доктору Шерману. Он просит меня искать оптимизм, а это письмо полностью состоит из безысходности и отчаянья. Я знаю, что, по идее, должен делиться своими чувствами с доктором Шерманом, чтобы осчастливить маму, но им не нужны мои настоящие чувства. Они хотят, чтобы я был нормальным, или хотя бы говорил, что так и есть. Я резко оборачиваюсь к принтеру и почти что сталкиваюсь с Коннором Мёрфи. Я дергаюсь, приготовившись к еще одному толчку, но он не двигает руками. — И все-таки, — говорит Коннор. — Что случилось? — Прости, что? Он бросает быстрый взгляд вниз. — Твоя рука. Я смотрю вниз, будто проверяя, о чем он. Ах, об этом? — Ну, — говорю я, — этим летом я работал учеником рейнджера в парке Эллисона, и однажды утром я делал обход и увидел невероятный двенадцатиметровый дуб, и я начал карабкаться на него, и просто… упал. Но на самом деле это смешная история, потому что по крайней мере десять минут я просто лежал на земле и ждал, пока за мной придут. «В любую минуту», — думал я. — «В любую минуту». Но да, никто не пришел, так что… Коннор просто смотрит на меня. Потом, осознав, что я закончил, он начинает смеяться. Это именно та реакция, которую я ожидал в ответ на свою «смешную» историю. Однако, теперь, когда я получаю её, то, думаю, что это не совсем то, что я ожидал. Может, это расплата Коннора за то, что я посмеялся над ним утром, но его смех совсем не звучит, как месть. — Ты упал с дерева? — говорит Коннор. — Черт, да это самая печальная история, что я слышал. Не могу с ним поспорить. Почему-то Коннор выглядит старше меня. Может, это из-за нескольких волосков на его подбородке, или из-за запаха дыма от его худи, или черного лака для ногтей, а может, из-за того, что я слышал, что его исключили из другой школы за наркотики. Будто я мальчик, а он мужчина. Это странно, потому что стоя с ним рядом я понимаю, что он очень худой, и будь он без ботинок, я был бы выше него. — Послушай мой совет, — говорит Коннор. — Тебе стоит придумать что-то получше. — Да, наверное, — признаю я. Взгляд Коннора падает на пол. Как и мой. — Скажи, что ты подрался с каким-то подонком-расистом. — Что? — Убить пересмешника, — говорит он. — Убить… А, ты про книгу? — Ага, — говорит Коннор. — Помнишь, в конце? Джим и Финч убегают от деревенского парня. Он ломает руку Джиму. Типа боевое ранение. Большинство из нас читали «Убить пересмешника» в прошлом году. Просто я удивлен, что Коннор её вообще читал, но еще больше я удивлен тому, что он сейчас так спокойно обсуждает её со мной. Он заправил прядь за ухо и вдруг что-то заметил. — Никто не подписал твой гипс. Мне тяжело смотреть на свой гипс: все еще не подписанный и достаточно жалкий. Коннор пожимает плечами. — Я могу подписать. — Оу, — мое нутро кричит, чтобы я не соглашался. — Не стоит. — У тебя есть ручка? Я хочу сказать «нет», но моя рука предательски лезет в рюкзак, чтобы дать ему Шарпи. Коннор зубами снимает колпачок и поднимает мою руку. Я отворачиваюсь, но все равно слышу, как скрипит ручка о гипс, при этом отдельные звуки звучат куда дольше, чем я ожидал. Кажется, Коннор относиться к каждой букве, будто это мини-картина Пикассо. — Вуаля, — говорит Коннор, очевидно, закончив свой шедевр. Я опускаю взгляд. На той стороне гипса, которая обращена к миру, во всю длину растянулись, до смешного высокие, шесть самых больших заглавных букв, какие я только видел: КОННОР. Коннор кивает, любуясь своим творением. Я не собираюсь разрушать его впечатление. — Вау. Спасибо тебе. Большое. Он плюет колпачок себе в руку, надевает его назад и возвращает мне ручку. — Теперь мы оба можем притвориться, что у нас есть друзья. Я не совсем уверен, как мне отнестись к этому комментарию. Откуда Коннор знает, что у меня нет друзей? Он воспринимает меня как своего, потому что у него тоже нет друзей? Или он решил так, потому что никто не подписал мой гипс? Или есть вероятность, что он все же знает что-то обо мне? Если так, то произвел на него впечатление. Конечно, произвести впечатление на Коннора Мёрфи — не совсем идеальная цель, да и впечатление это, наверное, не из лучших. Но я все же впечатлил его, и если кто-то здесь собирается следовать своей терапии и искать положительные стороны у всего, этот сдвиг можно считать скромной победой. — Хорошо сказано, — говорю я. — Кстати, — говорит Коннор, показывая зажатый в руке клочок бумаги. — Это твое? Я нашел его в принтере. Тут написано «Дорогой Эван Хансен». Это же ты, да? Внутри я кричу. — Ой, это? Это так, ничего. Я просто пишу. — Ты писатель? — Нет, не совсем. Это типа не для удовольствия. Он вчитывается, и его выражение лица меняется. — «Из-за Зои», — он поднимает глаза. Холодный взгляд. — Это про мою сестру? Его губы сжимаются в тонкую линию, и я осознаю, что наша хрупкая связь разрушена. Я делаю шаг назад. — Твоя сестра? А кто твоя сестра? Нет, это не про неё. Он пересек расстояние между нами одним угрожающим шагом. — Я не тупой. — Я этого не говорил. — Но ты так думаешь, — говорит Коннор. — Нет. — Хватит врать. Я знаю, что это. Ты написал это, потому что знал, что я это найду. — Что? — Ты видел, что я сижу один в компьютерном классе и написал это, и распечатал, чтобы я нашел его. Я осматриваю класс. — Зачем мне это? — Чтобы я прочитал какую-то стремную фигню про свою сестру и вышел из себя, да? — Нет. Подожди. Что? — Чтобы ты потом мог всем сказать, что я псих? — Нет. Я не… Он тыкает мне пальцем между глаз. — Пошел ты. Я ожидал, что эти два слова станут чем-то вроде красного восклицательного знака, будут болезненными, но реакция оказывается очень слабой. Он разворачивается и идет к выходу. Он не думает, что стоит марать об меня руки. Я с ним полностью согласен. В любом случае, я благодарен ему. Не думаю, что я пережил бы еще одно падение за сегодня. Воздух выходит из моих легких, и тело расслабляется. Но облегчение длится лишь секунду. Я смотрю, как Коннор Мёрфи выходит и зову его, но он слишком быстр. И когда он скрывается за дверью, в его руке зажат совсем другой восклицательный знак: он забрал мое письмо.