Дорогой Эван Хансен: Роман

Пока я иду домой с поминок Коннора, я пишу Джареду, печатая быстрее, чем иду.

Зачем я пошел?

Я же сказал тебе не идти.

Я пытался сделать, как надо.

Кто сказал тебе так делать?

Они пригласили меня на ужин. Они хотят знать больше про меня и Коннора. Про нашу «дружбу».

Так, становится интересно. Когда ты идешь?

Я не думаю, что смогу.

Пофоткаешь мне. Хочу знать, как выглядит их дом. Я останавливаюсь на оживленном перекрестке, и машины проносятся мимо меня. Уже позже, чем семь. Моя рубашка «Оксфорд» душит меня. Сейчас я больше всего хочу залезть в кровать и спрятаться под одеялом. С недавних пор как только я выхожу из дома, я нахожу всё больше проблем. Сигнал светофора меняется, и я продолжаю идти (и печатать).

Думаешь, мне стоит пойти на ужин?

Теперь ты должен. Что ты им скажешь?

Правду. Я должен сказать правду раз и навсегда.

Правду. Серьезно?

А что?

Ты собираешься пойти в дом Мёрфи и объяснить, что единственное, что осталось от их сына — это странное секс-письмо, которое ты написал сам себе? Ты же понимаешь, что если тебя поймают, то могут посадить, да?

Но я же ничего не сделал.

Ага, жаль расстраивать тебя, Эван, но ты уже дал ложные показания.

А разве так можно не только находясь под присягой? В суде?

А ты разве не был под присягой? В каком-то смысле?

Эм, вообще-то, нет.

Смотри, сделай себе одолжение и хоть раз послушай меня. Ты хочешь, чтобы было так тогда на английском, когда ты должен был рассказать про Дейзи Бьюкенен, но вместо этого просто стоял и пялился на свои записки, и говорил только «эм, эм, эм» снова и снова, будто у тебя аневризма в мозгу? Ужас.

А что ты хочешь, чтобы я сделал? Продолжил врать?

Я не сказал врать. Тебе нужно только кивать и соглашаться. Кивай, что бы они ни говорили о Конноре. Не отрицай и не выдумывай дерьма. Это не сложно. Мои родители даже не подозревают, что я никогда не говорю им правду. Я вникаю в инструкции Джареда. Я пытаюсь принять то, что он говорит мне делать, и в то же время ищу способ не делать этого. Сейчас единственный дом, в котором я хочу быть, это мой собственный. Когда я прихожу домой, на улице уже темно. Дорога пустая, а свет выключен. Я игнорирую кучу конвертов и флаеров, высыпающуюся из почтового ящика. Там нет ничего для меня. Входная дверь скрипит, когда я открываю её. Я наконец-то внутри, но я не чувствую облегчения, на которое я так надеялся. На моей двери записка: «Sit tight. Take hold. Thunder Road!». Если моя мама не цитирует гороскоп, она цитирует песни Брюса Спрингстина. Такое впечатление, будто она совсем не понимает, как со мной разговаривать. Я комкаю записку и смотрю на свое неправильно одетое отражение в зеркале. Даже если бы я знал, что нужно надевать костюм, у меня все равно его нет. В последний раз я надевал костюм на папину свадьбу, и тогда мы брали его напрокат. Мы с мамой летали в Колорадо. Она не хотела идти на свадьбу, но я хотел. Я не знал, едет ли она только из-за меня или просто хочет доказать папе, что её жизнь продолжается. Она точно не смогла доказать это мне. Когда мы вернулись в отель, она взяла туфлю на каблуке и начала бить ею рамку нашей подарочной свадебной фотографии, пока весь пол не был усеян мелкими осколками. Тогда я подумал, что она просто ненавидит рамки. Мне было десять. Сейчас в Колорадо почти шесть часов вечера. Папа, наверное, только вернулся с работы. Он вешает куртку. На столе Терезы уже стоит ужин, лазанья или сочные ребрышки. Все садятся, и Хэйли, старшая дочь Терезы, ведет всю семью в молитве, хотя раньше мой папа был атеистом. Младшая сестра Хэйли, Дикси, мило сидит с молочными усами. Папа подмигивает своей второй жене и тепло улыбается своим вторым детям, и они все начинают есть ужин, над которым Тереза трудилась весь вечер, и каждый член семьи рассказывает о своем дне. «Эй, пап, — говорю я пустому коридору, пока иду в свою комнату, — хочешь послушать, как прошел мой день?» Мой полезный разговор с папой прерывает знакомый скрип входной двери. От него у меня по спине бегут мурашки. К тому времени, как я слышу мамин голос, я успеваю сбросить ботинки и засунуть их в шкаф. Одна из пуговиц на рубашке отказывается расстегиваться, пока наконец-то не поддается. Я скольжу под одеяло, не успев снять штаны, когда в дверях появляется мама. — Привет, дорогой. — Ты сегодня рано. — Не-а. Уже восемь. — Оу, вау, я не заметил. Я был так занят. — Да? И что ты делал? Я ещё не уверен, что я хочу скрыть. У меня не было времени, чтобы разобраться. Кажется, самым благоразумным вариантом будет говорить как можно меньше. Я отвечаю: — Просто думал. Её лицо меняется. — О том, что случилось? Она заходит в комнату и неловко садиться на край кровати. — Что ты имеешь ввиду? — я бросаю быстрый взгляд в сторону помятой рубашки на полу. Рано или поздно она начнет обыскивать мою комнату и спрашивать, почему я раскопал неношеную рубашку. — Мне пришло электронное письмо из школы, — говорит она. — Про мальчика, который покончил жизнь самоубийством? Коннор Мёрфи? Есть что-то в том, что моя мама произносит это вслух. — Ага, да. — Ты знал его? — Нет, — говорю быстро, ясно, четко. Если бы я был настолько решительным с Мёрфи. — Что ж, если ты захочешь о чем-то поговорить, я рядом. Если я не рядом рядом, я всего лишь на расстоянии одного телефонного звонка. Или сообщения. Электронного письма. Как хочешь. Я только что думал о том, насколько далеко Колорадо, а вот, моя мама живет рядом со мной в одном доме, и, честно, я не могу сказать, что она кажется мне хоть сколько-нибудь ближе. Она опускает голову и начинает вертеть в руках шнурки на штанах. Я вижу глубокие коричневые корни у неё на затылке. Кажется, что они распространяются и сводят на нет её последний визит к парикмахеру. Я не знаю, когда она в последний раз ходила в салон, но она каждый раз жалуется, насколько запаздывает каждый её визит. — Твой гипс, — говорит она. Я пытаюсь запихнуть его под одеяло, но я слишком медленный. Она хватает мою руку. Этот чертов гипс должен быть у меня на ноге — он стал Ахиллесовой пятой. — На нем написано «Коннор», — она прищуривает глаза. — Ты же сказал, что не знал его. — Да, я не знаю. Не знал. Это другой Коннор, — я всегда плохо врал и должен сказать, что легче не становится. — Он новенький, так что да, я дал ему подписать гипс. Я показываю себя, понимаешь? Она выдыхает и кладет руку на сердце. — А я уже на секунду заволновалась. Я всё ещё волнуюсь. — Эй, знаешь, что? — говорит она. — Почему бы нам завтра не поехать в Бэлл Хаус? Завтраки в Бэлл Хаус были нашим субботним ритуалом, но из-за забитого расписания моей мамы мы уже давно там не были. Даже если мы что-то планируем, обязательно что-то случается. Как бы я ни любил панкейки в Бэлл Хаус, мне кажется, будет разумнее остаться дома и восстановить силы. — Думаю, у меня слишком много домашних заданий. — Ну же, — говорит мама. — Ты провел в школе всего неделю, а я уже едва вижусь с тобой. Один суицид, и моя мама внезапно обратила на меня внимание. Серьезно, зная, сколько всего она видит на работе, — порезы, ожоги, передозы, огнестрельные ранения, искусственные комы, не говоря уже о бесчисленных грязных суднах, — я думал, она давно охладела к трагедиям. Однако, эта явно ударила слишком близко к дому. Даже ближе, чем она догадывается. Думаю, маленькая компания в свободное субботнее утро — не такая и плохая идея. Мне очень нравятся их панкейки. — Ладно. Хорошо. Будет классно. — Тогда договорились, — говорит мама, весело барабаня по моей ноге. — Не могу дождаться. Думаю, я приберегу свой энтузиазм до того времени, когда мы сядем в машину и я точно буду уверен, что мы едем. Она встает и берет с тумбочки Ативан. — У тебя ещё остались таблетки? Она спрашивает так часто, что это уже заменило «спокойной ночи». — Ага, — это мой стандартный ответ. Хотя после сегодня мне кажется, что скоро мне понадобится новая упаковка. — Хорошо. Не сиди допоздна. — Не буду, — я очень хочу поскорей закончить разговор. Она останавливается в дверях. — Я люблю тебя. Я смотрю на неё. — Я тоже. Она закрывает дверь с неловкой улыбкой. Я вскакиваю и вешаю рубашку в шкаф. Я замираю, и на меня накатывает какое-то чувство. Я подхожу к окну, поднимаю жалюзи и выглядываю. Улица пуста. Во всем квартале полнейшая тишина. Там никого нет. Конечно же, нет.

***

Хостес в Белл Хаус говорит нам садиться, куда угодно. Моя мама хочет, чтобы столик выбрал я, но «куда угодно» для меня слишком открытая формулировка, и меня парализует. Поэтому моя мама сама ведет меня к столику, едва заметно качая головой. Для меня главным приемом пищи этим утром стал совсем не завтрак. С того момента, как я проснулся, я могу думать только об ужине с Мёрфи. Джаред говорит, что я должен идти, потому что выбора у меня нет, и мне жаль, что я не могу придумать, почему он может быть не прав. — Ты так далеко, — говорит мама, когда мы садимся. — Думаю, мне стоит сесть с твоей стороны. — Не надо, — умоляю я. Я и так чувствую себя, будто мы на настоящем свидании, при том, что моя мама надела узкие джинсы и кофту с глубоким вырезом вместо обычного (и ужасно мешковатого) больничного халата. Если она сядет рядом со мной за этим крошечным столиком, мне придется предпринять меры для своего освобождения. Я не могу вспомнить, когда в последний раз моя мама ходила на свидание. Давным-давно был какой-то парень в кожанке по имени Андреас, но я не знаю, что с ним случилось. Мне нравится думать, что он разбился, выделывая трюки на мотоцикле. Приходит официант, и я делаю заказ, даже не заглядывая в меню: панкейки, жареная картошка и апельсиновый сок. (Лучше всего, когда мне не нужно думать и я едва понимаю, что происходит.) Мама заказывает омлет. Когда наши меню уносят, мама лезет в сумку и достает папку. — Эй. Помнишь, как ты три года назад выиграл в конкурсе рассказов? — Я не выиграл. Я занял третье место, — почему она вспомнила об этом сейчас? У неё официально закончились темы для разговора со мной? — Третье место во всей стране. — Вообще-то, всего лишь в штате и только в своей возрастной категории. — Что ж, все равно впечатляюще, — она кладет папку на стол и открывает её. — Нашла в Интернете: конкурс эссе для стипендии в колледже. Слышал про них? По радио всё утро говорили. Их миллионы. Я искала их весь обеденный перерыв, — она дает мне лист бумаги, а сама читает с другого: — Конкурс эссе на тему «Профиль Джона Ф. Кеннеди в Отваге» — десять тысяч долларов, любой колледж на выбор. Стипендия Генри Дэвида Торо — пыть тысяч долларов, — она протягивает мне всю стопку. — Так, как ты пишешь, ты мог бы легко обставить их всех. Теперь я знаю, почему вопреки моим ожиданиям она всё же решила позавтракать со мной. Не просто чтобы провести со мной время, а чтобы дать мне ещё одно задание. — Вау, — единственный ответ, на который я способен. Она хватает папку и прячет назад в сумку. Кажется, я задел её. Что ж, бывает. — Я думала, что это хорошая идея. Ты всегда отлично писал. И нам нужна любая помощь, чтобы ты поступил в колледж. Разве что у твоей мачехи есть для тебя деньги, о которых я не знаю, со всеми чаевыми, которые она насобирала, пока разносила коктейли. Она никогда не сможет смириться, что Тереза из официантки превратилась в женщину, чья единственная работа — быть матерью. И она сделала это, украв мужа у моей мамы. Иногда мне кажется, что мама так много работает, просто чтобы показать своему заменителю огромный средний палец через всю Америку. Я понимаю, в чем несправедливость, особенно из-за того, что ей приходится работать так много за такие маленькие деньги. Она, как слуга, по первому зову приезжает в больницу и никогда не может отказаться. Если она откажется, они найдут кого-то другого. А запасного плана у неё нет. Диплом, который она пишет по ночам, принесет плоды ещё не скоро. Передо мной появляется стопка панкейков. Именно топпинги делают Белл Хаус особенным. Фирменный сироп, клубничное масло, сахарный песок. Сами панкейки вполне обычные. — Представляешь, как хорошо будет в колледже? Сколько раз в жизни тебе выпадает шанс начать всё сначала? Вообще, звучит соблазнительно. Можно начать сначала прямо сегодня? — В старшей школе нравится только футболистам и чирлидерам, и они все равно потом станут несчастными. — Разве ты не была чирлидером? — указываю я. — Неделю. Это не считается. С годами чирлидерская карьера моей мамы становилась короче и короче. Сначала она говорила, что выступала весь сезон, а теперь только неделю. Я знаю, что она занималась достаточно долго, чтобы её сфотографировали со всей командой. Я мог бы спросить правду у папы — они встречались в старшей школе — но когда мы наконец-то можем поговорить, моя мама — последний человек, о которым мы оба хотим разговаривать. Я не успеваю начать есть, потому что она берет меня за руки. — Я пытаюсь сказать, что у тебя впереди столько всего хорошего. Запомни это. Подниматься на вершину сложно, но этот путь того стоит. Я киваю и убираю руки. Однако, моя мама замирает, глядя на еду. Слишком долго, чтобы я чувствовал себя комфортно. — Мам. Она вздрагивает от удивления. — Прости, — она разворачивает бумажную салфетку и кладет её на колени. — Я просто думала. — О чем? — О мальчике, который… Панкейки в моем рту теряют вкус. Я всё ещё думаю, как он это сделал. Бритва? Таблетки? Петля? Газ? Гроб на поминках был закрыт, так что, может, он использовал пистолет? Я знаю, что он не спрыгнул с моста, раз письмо так хорошо сохранилось. Я не могу найти подробностей о его смерти. В Интернете говорят, что это мог быть передоз, что вполне подходит. И это достаточно мирно. Может, и нет. Я думаю, пожалел ли он об этом. Был ли между решением и смертью момент, когда он передумал. Мама поднимает вилку. — Бедные родители. Я просто не могу себе представить. Я могу. Я видел. Печаль его родителей была хуже, чем всё, что я испытывал до этого или представлял, какая-то абсолютная и вечная. Его мама была просто раздавлена, разбита. И сейчас они, наверное, сидят вдвоем, одинокие и растерянные, и задают себе те же вопросы, что и я. И худшее в том, что на большинство вопросов никогда не будет ответа. Знать это, наверное, ужасней всего. Но, с другой стороны, есть моё письмо. Оно дает им неправильные ответы, но это всё-таки ответ. Хоть что-то. — Я не знаю, что бы я делала, — она начинает есть, — если бы потеряла тебя, — на её губах появляется беспомощная улыбка. Для моей мамы это только в теории. А для мамы Коннора? Один ужин. Два часа максимум. В голове вновь и вновь проносится сообщение Джареда: просто кивай и соглашайся.